Богоубийство

Когда майор переступает порог квартиры Сеченова, он думает только о том, что ХРАЗ же ему говорил... Сколько П-3 себя помнил — а помнил он себя, справедливости ради, весьма недолго — он всегда относился к своему наставнику как к идолу. И это, надо сказать, было оправдано. Ещё бы он не идеализировал человека, который спас ему жизнь, который заменил ему отца, который опекал и во всём его поддерживал. Несмотря на разрушившуюся личность Нечаева, на его бесконечные провалы в памяти и проблемы с социализацией. Да, Сеченов заслужил не просто благодарность со стороны П-3, он заслужил его всего, полностью себе подчиняющегося. Врочем, Нечаев не ныл и не жаловался. Он, и бровью не поведя, выполнял все поручения босса; стиснув зубы, рвался за него и его убеждения грудью на амбразуру; готов был башкой об стену расшибиться, только бы порадовать великого советского учёного. А в ответ получал тёплые отеческие взгляды, мягкие одобрительные улыбки и путёвки на лучшие курорты союза. А ещё трёшку в центре 3826, прямо напротив апартаментов самого товарища Сеченова. И когда П-3 с радостью принимал ключи от нового дома, он ещё даже не предполагал, что динамик ХРАЗа, вопивший о том, что это была просто ловушка, что это был очередной рычаг для манипуляции со стороны учёного, истину глаголил. Поэтому когда Нечаев впервые пришёл к Сеченову на дом «не с отчётом об операции, а так, рассказать, как всё прошло, как самочувствие», он совершенно ничего не подозревал. Совершенно. Не зря тот же ХРАЗ его овцой невинной всегда называл. И идиотом тупоголовым. Но это уже тише, чтоб звезду из перчатки за особо длинные жгутики не вырвали к ёбаным пирогам. А потом Дмитрий Сергеевич сорвал маску добропорядочности со своего лица, скинул иконы с собственным ликом на них из красного уголка в сознании Нечаева и убил такого красивого, такого идеального Бога. Чью роль он так долго играл. Выжег стигматы мокрыми жадными поцелуями на шее, запустил свои слепленные из золота и чистого разума руки под старую потёртую майку, растянул её, разорвал до жалобного треска ткани, добрался тонкими волшебными пальцами до груди майора, смял, пригладил, сжал. Запустил под кожу электричество и заставил биться в конвульсиях живое сердце. Этот божественный свет застлал глаза Нечаева влажной пеленой. Нечаев убедил себя, что это были не слёзы. Нечаев уверил себя, что он стал причащён к чему-то святому. Что он стал особенным. Сам своего рода святым. В первый раз это было для него как удар по лицу. Как камень в спину от Иуды. Вот только это был не камень и не в спину. И кидал его личный Иисус. А потом он привык. Что его, верную псину, время от времени побивали. Чтоб неповадно было. Что Сеченов, его Богоподобный Сеченов, вытащил своего нерадивого сына из ада, чтобы обвешать его с ног до самой головы кандалами и камерами, впихнуть прям в плохо соображающий мозг сраный полимер, сделать своей безвольной личной игрушкой и устроить ему персональный ад уже на земле. Ад с миссиями и рассказами о них же на кухне недобога. Он вывернул ему руки своими поцелуями, выбил воздух из груди ласковыми прикосновениями и оставил шрамы на спине влажным языком. Он запретил ему дёргаться и отводить глаза. Запретил поклоняться кому-либо, кроме него самого, вырастил его и вылепил под себя. Идеального солдата, идеального любовника. И Сергей принял это как плату за своё спасение. Как плату за своё всё. И теперь уже было почти не больно и почти не страшно стучать во всегда открытую для него дверь обставленной по последнему писку советской моды квартиры. И заходить внутрь было уже не волнительно, он же, чёрт возьми, знал, что его там ждало, так и хули волноваться-то? Вот только коленки дрожали. Но это Сергей сам был виноват, на мину напоролся, ибо нехуй было бежать во вражеское здание без предварительной разведки. А мурашки по спине, так это от холода: после Сочинского пляжа назад, в Казахстан, возвращаться было даже непривычно как-то. И всё же Нечаев, не будь он иначе военным, сглатывает комок вязкой слюны и ступает внутрь, хоть и бесконечно оглядываясь. По ощущениям территория кажется более опасной, чем заминированное здание, а по ворчанию ХРАЗа Сергей понимает, что эта самая опасность уже совсем рядом, только за угол поверни. — Ох, П-3, ты уже здесь, — доносится низкий, бархатистый голос из кухни. Сергей поворачивает на звук. Там его уже ждёт, оперевшись спиной о стол, Сеченов, позади которого, обрамляя его подтянутую фигуру, разливается золотистый свет из панорамного окна с видом на мир, который построил учёный. В руках у Дмитрия кружка с чаем, ведь он, будучи почётным деятелем науки и главным душнилой СССР, наглухо не приемлет спиртное. Сознание изменяет, видите ли. «Ну да, — думает про себя Нечаев, — изменяет. Как и лимбо, кстати. Но вас это не ебёт, да, товарищ, Сеченов? У вас же альфа-коннектор и абсолютная нетолерантность к человеческим пристрастиям. Наука — единственное ваше пристрастие. Хотя нет, есть ещё одно». Сеченов небрежно салютует этой самой кружкой вошедшему и отставляет её подальше на стол. Ослабляя по пути галстук на своей шее. А на шее у Сергея петля будто затягивается. Невидимая, но ощутимая. Давящая и кислород перекрывающая. Зовущая псину к хозяину. И Нечаев идёт за уводящим его в комнату Сеченовым, идёт и сразу же снимает с себя кожанку — тоже привелегия за нахождение подле великого учёного. Вспотевшие ладони скользят по гладкой коже, пальцы промахиваются мимо серебряной молнии, но Сергей не сдаётся и, наплевав на тремор в руках, хватается за язычок собачки и тянет вниз, туда, где сейчас бьётся его сердце. Дмитрий, чтоб его, Сергеевич, выжидающе смотрит, стоя возле кровати, наслаждается открывающимся видом на покорного солдата. И Нечаев позволяет ему смотреть, позволяет наслаждаться его податливостью. Раздевается медленно — быстрее не получается — стягивает с себя прилипающую к напряжённому телу одежду и старается особо не поднимать головы, не видеть прожигающий насквозь взгляд. Когда последняя, сейчас бесполезная, тряпка падает на пол в неряшливую кучу, Сергей роболепно робко поднимает глаза на своего Господина наставника и делает несмелый шаг навстречу. «Этого ты хотел, да? — проносится мысль у него в голове, а на губах сама собой образуется горькая усмешка. — Видеть меня безвольным? Всепозволяющим? Поздравляю, Дмитрий Сергеевич, ты своего добился. Грёбаный манипулятор». Но Нечаев всё равно продолжает идти. Пока расстояние между ними не сокращается до минимального, пока дыхание Сеченова не касается его разгорячённой кожи. Сергей позволяет себе немного дерзости и, глядя прямо в насмешливые глаза Дмитрия, кладёт ему руки на шею и изгибает в вопрошении бровь. Мол, «что ты на это скажешь? что ты на это сделаешь? смотри, у меня ещё есть своя воля». Сеченов усмехается, словно такой жест его подопечного просто глупый юношеский бунт, не стоящий внимания. И тем не менее, он по инерции опускает свои руки ему на подтянутую талию, притягивает ближе. И целует. Уже сам, не позволяя Сергею брать над собой верх. Сергей же довольствуется тем, что учёному приходится задрать голову и подняться на носочки ради поцелуя: в конце концов он — скромного телосложения деятель науки. То ли дело Нечаев: сажень в вышину, сажень в ширину и две в обхвате. Не человек — богатырь. Богатыря, к слову, очень легко и удобно схватить за отросшую гриву, да повалить на постель. И Дмитрий не стесняется это продемонстрировать. Вслед за Нечаевым на постель летит забугорная смазка и резиновое изделие номер 2. И твёрдый приказ: — Подготовь себя. Так, как надо. Я не буду делать это за тебя. И Сергей слушается. Откручивает крышечку смазки, обмакивает в ней пальцы, смотрит, как Дмитрий стягивает с себя рубашку (галстук оставляет). Откидывается на холодные простыни — что это мы, товарищ Сеченов, постель на день не заправляем — и разводит ноги в стороны. Руки дрожат, пресс тоже, дыхание сбивается, но он, поборов маячащее на границе сознания желание всё бросить и сбежать, легко касается пальцами низа живота и дразняще, вырисовывая кружочки на точёных мышцах, ведёт их вниз. Проходится по краю тонкой полоски чёрных волос, задевает самыми подушечками напряжённый член и резко втягивает сквозь зубы воздух. Дмитрий Сергеевич хмыкает, и Нечаев резко переводит на него взгляд. Кровать прогибаться под вторым телом, опустившимся на неё. Сергей шумно сглатывает. Пальцы замирают на месте. — Я не говорил тебе останавливаться, — цокает Сеченов, нависая над своим подчинённым, глядя ему глаза в глаза. Сергей робко, отведя стыдливый взгляд, продолжает осторожное движение рукой, массируя пальцами вход. Он знает, что так сразу войти у него не получится, он слишком тугой, слишком узкий. Дмитрий Сергеевич любил комментировать эту его особенность, замечая, что он словно специально такой, вылепленный под нужды своего Бога. Именно такой, какой нужен Сеченову. Плотно обхватывающий его со всех сторон, сжимающий. Гладкий и шёлковый. О да, поведение-то у Сергея точно шёлковое. Потому что он, тихо вздыхая от горячих губ, мазнувших по его сонной артерии, проталкивает один палец внутрь. Жмурится от внезапного растяжения ещё не разогретых смазкой и трением мышц, но движение своё не останавливает. Не останавливает и когда Господин Сеченов закусывает, зализывает и зажимает его сосок, вытягивает из Нечаева полустон-полувскрик. Не останавливает, когда уже двумя, тщательно массирующими изнутри пальцами проходится по комку нервов внутри, дёргается, толкаясь в крепко держащие его руки, и глаза закатывает от внезапно острого удовольствия. Дмитрий опускает одну руку на член Сергея, сжимая и проводя вверх, к головке. Другой рукой он поворачивает лицо Нечаева на себя, смотрит в его молящие глаза, дивится жаром его покрасневших щёк и блеском его искусанных в кровь губ. Не удерживается сам и целует эти губы, слизывая солёные красные капли. Продолжает рукой дрочить Сергею и ловит ртом стоны наслаждения. — Д-дмитрий... — мычит Нечаев сквозь поцелуй, — пожалуйста. — Тшш, — Дмитрий утыкается носом в грудь Сергея, вдыхает запах его пота и возбуждения и останавливает движение пальцев майора в заднем проходе, — потерпи немного, — шепчет он, прикусывая загорелую кожу пресса, — ещё немного. Трясущимися руками разрывает упаковку презерватива и натягивает его на себя под свистящие вздохи Сергея, под его выжидающим взглядом. Тянется обратно к майору и отвлекает его нежным поцелуем, осторожно входя внутрь. Нечаева всего передёргивает, выгибает в спине до хруста позвонков. Он стискивает крепкими бёдрами бёдра Сеченова и изо всех сил цепляется за его плечи. «Ещё чуть-чуть, — думает про себя Дмитрий, — потерпи самую малось, и станет легче». Сеченов ждёт, пока Сергея отпустит, пока он расслабится, позволит пройти дальше. Пока слёзы, невольно выступившие на глазах майора, слепившие его дрожащие ресницы, высохнут. Немного погодя он делает пробный толчок внутрь, смотрит на нахмурившееся лицо подопечного и медленно продолжает. Мышцы Сергея постепенно расслабляются, позволяют войти на всю длину и начать движение. Нечаев весь под Сеченовым извивается, скулит и двигает бёдрами, подстраиваясь под заданный ритм. Тихонько стонет и уже сам насаживается на член. Прикрывает глаза и откидывает голову на подушку, позволяя зацеловывать открывщуюся для ласк шею. Дмитрия всего ведёт от открывшейся ему картины забывшегося в удовольствии Сергея, и он снова берёт в руку член Нечаева, двигаясь ей в такт движениям внутри. Сергей в ответ вскрикивает от сильных ощущений и подаётся навстречу, что-то бессвязно бормочет и выцарапывает у него на спине персональные отметки. — Иисусе, — вырывается из его уст, и Сеченову кажется, что он вот-вот свихнётся. Он сам его, Сергея, породил. А теперь Сергей его убивает. Вот так, своими неосторожными словами. Чёрт возьми, да он создал своего Зевса. Своего собственного Бога. Нечаев задыхается, захлёбывается собственными вздохами, мечется под Дмитрием как в бреду и насытиться всё не может. Дрожит, навстречу тянется. Выгибается и стонет, ощущая подступление последней, оглушающей волны удовольствия. — Боже! — кричит он, затопляемый сильным оргазмом. — Боже... — шепчет, пытаясь разглядеть лицо Дмитрия сквозь пелену рябящих перед глазами звёзд. Сеченов толкается внутрь ещё пару раз, сжимает руками бёдра Сергея до синяков, кусает его плечо до крови и изливается в оргазме. Падает на майора вниз и рассыпается, как рассыпается его Божественный пантеон. Чуть погодя, придя в себя, выходит из Нечаева и слизывает с его плеча кровь. Оглаживает тяжело вздымающуюся грудь и позволяет повалить себя на бок. Заключить в стальные объятия. Поцеловать. Смахнуть слезинки с ресниц. Чуть погодя он позволяет себе уткнуть лицом в грудь готовую в любой момент броситься за него на амбразуру, быть за него распоротой. Вот только сейчас распоротым себя чувствует Сеченов. Но ему всё равно. Ему хорошо. Он даже счастлив. Потому что он уже позволил себя убить.