Adversus et Revertor

             Деревня остаётся беспокойно-неприветливой, даже когда её обезображенные паразитом жители скрываются из поля видимости – безопаснее от этого не становится, и Эшли продолжает оглядываться на каждый шорох – невидимая опасность всегда хуже, нет возможности переждать нападение и спокойно выдохнуть за широкой спиной.       Чтобы после снова вздрагивать и отсчитывать минуты до того, как очередное тело упадёт от сдвоенного выстрела – Луис в шутку скалится, прилагает Леону найти себе другую цель, но тот даже не оборачивается – идёт ровно, неторопливо, напряжённо вглядываясь сквозь серую стену дождя, закрывая пёстрый девичий силуэт собой – Эшли трижды успела проклясть свою любовь к яркой одежде, без особого сожаления оставляя пятна грязи и пыли на цветастой ткани.       Деревня и без того тусклая, серая, словно никогда не получающая солнечного света – того самого, золотисто-прозрачного, от которого поёт душа, – а в дождь и вовсе становится темно, как ночью, – Эшли никак не может понять, какое здесь время года: земля по-зимнему холодная, в клочьях пожухлой травы; дождь льёт стеной, сменяясь туманом; деревья скрипят тоскливо, вскидывая почти голые ветки к небу – ранняя весна? поздняя осень? – а какая, в общем-то, разница?       Эшли шмыгает носом, оскальзывается на размоченной просёлочной дороге, отжимает лишнюю влагу с волос и наконец-то бросает жалостливое:       — Может, лучше переждать дождь?       Леон замедляет шаг, словно обдумывает её слова – ему бы идти вперёд до победного, обгоняя грозу, выискивая в небе стальной бок вертолёта, без сна и отдыха, отстреливаясь от проклятых заражённых, – но за спиной девчонка в колготках и на каблуках.       Леон уступает.       Останавливается, осматривается размеренно, словно выбирает направление, хотя дорога только одна – под ногами, а вокруг тёмные пятна деревьев и напрочь отбитые местные жители в кустах, – Луис усмехается, выступает вперёд и весело указывает остывающим в руке револьвером прямо:       — Туда, не ошибёшься.       Леон – бетонная стена: широкие плечи, крепкий, белокожий, точно высеченная из мрамора статуя – с ним надёжно и спокойно, он никогда не кричит, не выплевывает что-то зло сквозь зубы, не дёргает её к себе непослушным грузом, привязанным за ниточку, хотя этого можно было бы ожидать – но терпение его безгранично, и хотя бок о бок они меньше суток – время кажется бесконечным потоком в этом месте.       Луис же – удар хлыста: гибкий, смуглый, быстрый, дерзко изворачивается в толпе заражённых, не позволяя себя достать – временами он замирает, становится опасно-серьёзным, протягивает руку, нежно касаясь её ладони, испачканной в крови, – но затем снова срывается, рискованно проживая каждый миг, не задумываясь о последствиях.       Они настолько непохожи, насколько непохожи друг на друга обломок скалы и горный ручей.       Но заплутавших путников к ним влечёт с одинаковой силой.       Они останавливаются в старой столярной мастерской – на деревянных стенах десяток ржавых инструментов: лобзик, струбцины, пила, рубанок, а сразу под ними – широкие столешницы, уже давно без следов работы за ними, без древесной стружки и опилок, – только под ногами десяток досок, а в углу охапка сырой соломы с парой рваных тряпок – возможно раньше мастер ночевал прямо здесь, не отвлекаясь от дела.       Эшли чувствует горьковатый привкус на языке – в этот раз он не имеет ничего общего с паразитом, что живёт внутри, – он тянется откуда-то глубже, напоминает жалость и сожаление к людям, что когда-то жили здесь: не к их теням, что блуждают сейчас во тьме больными отголосками себя прежних – а к тем, которые смеялись, работали, пили свежее молоко и вырезали деревянные игрушки детям – своим или соседским, без разницы, в такой деревушке каждый – родной.       Сейчас мастерская пустует – головы забиты проповедями, а тела – разрастающимися побегами паразитирующий заразы, и Эшли почти не чувствует вины, помогая Леону и Луису обезопасить их временное убежище – какой-никакой, а всё-таки спокойный участок, дающий им время на передышку, – и Эшли с энтузиазмом толкает узкую тумбу к дверному проёму – та в ответ кусает ей палец острой занозой, заставляя тихонько вскрикнуть – почти беззвучно, лишь потревоженный воздух вздрагивает от резкого выдоха, но Леон тут же вырастает у неё за спиной беспокойной тенью, а Луис протягивает ладонь уже привычным жестом:       — Дай взглянуть, cariño mío.       Он склоняется в шутовском джентльменском жесте, но разглядывает её руку с вниманием доктора – там ничего страшного, всего-то кровавая бусинка зреет под кожей там, где дерево упирается в мягкую плоть изнеженных ладоней – Эшли досадливо морщится от собственной уязвимости, но на лице стоящих рядом мужчин только внимание и забота – это бросает красноту в лицо, а дрожь – в тело.       — Такая мелочь, ничего страшного... — Эшли шепчет стыдливо, смаргивая смущённую влагу с глаз, пытаясь спрятать палец от чужих взглядов, но Леон обрубает убедительным:       — Именно такие мелочи приводят к серьёзным последствиям.       Он протягивает остатки армейской аптечки, доверяясь Луису, но взгляд все равно не отводит, внимательно выглядывая любую угрозу – Луис на это усмехается, но не спорит, лишь подхватывает насмешливо:       — Знал я одного парня, его загрызли волки, когда он не успел зажечь в лесу факел. А всё почему? Днём ранее этот estúpido упал с табуретки, вывихнул запястье и даже повязку не наложил.       Эшли уже даже привыкает к тому, что всё вокруг наперекосяк: жуткие истории рассказываются весёлым голосом, дружелюбные деревенские жители становятся самым страшным сном, а незнакомые мужчины, сторонится которых ей советовали всю жизнь – верными спутниками.       Леон – защитник, рядом с которым хочется думать о будущем, строить планы и мечтать о завтрашнем дне, зная, что все будет хорошо – только потерпеть чуть-чуть, вот так, перепрыгивай через обезвреженные ловушки, он подхватит, вручит бережно в любящие руки, а сам будет стоять неподалёку, – или же прижмёт к себе, к сердцу, и, Эшли уверена, с таким один раз – и до самого конца, с твердой уверенностью, что теперь ничего не страшно.       Луис улыбается дерзко наступающему дню – и живёт настоящий момент так, как некоторые не живут всю жизнь, – смакует любую мелочь, останавливается возле каждой возможности насытиться эмоциями, и с улыбкой тянет за руку с собой на столярный стол, помогая снять с верхней полки стеллажа какую-то книгу, к которой тут же теряет интерес, находя что-то новое – с таким не знаешь, что будет дальше, но сегодняшний день с ним – длиной в вечность.       Эшли не имеет права сравнивать – но делает именно это, тянется к обоим: то рассудительно перебирая припасы, заглядывая на три шага вперёд; то бесстрашно выглядывает в окно, любуюсь грозой.       В мастерской стены добротные, – столяр в гнилом дереве жить себе не позволит, – но холод чешуйчатой змеёй обвивается вокруг тела, и Эшли сжимает зубы, поглубже зарываясь в затхлую солому, которую в средину комнаты стянул Леон, подзывая к себе дрожащую девчонку.       — Жаль, что не дошли до кузницы – зажгли бы горн, — вздыхает Луис, выглядывая сквозь мутное стекло, и прислушиваясь к дождю: снаружи стучит только громче, ливень яростнее вбивается в проклятую землю, превращая её в жидкую грязь, и смывая кровавые пятна и их шаги.       — Нельзя привлекать внимание, сам знаешь, — отрезает Леон, стоя у противоположного окна – он перезаряжает оружие: пистолеты, дробовик, винтовка, каждый по очереди – и Эшли не понимает, спокойнее ей становится от этого звука, или лишь тревожнее.       — Не за себя беспокоюсь, — Луис косо растягивает губы в ухмылке, и делает два шага к центру мастерской. — А вот сеньорита твоя уже почти остывает.       Леон досадливо молчит, оглядывая себя – футболкой сильно не согреешь, но Луис уже сбрасывает собственную куртку и укладывает на виновато вскинутые плечи – Эшли благодарно обхватывает себя руками, и почти сухой материал – кожа, кажется, – скрипит под пальцами.       От воротника пахнет сигаретным дымом и почему-то календулой – Эшли с трудом останавливается от того, чтобы уткнуться носом в чужую одежду, и почти заставляет себя поднять голову, находя взглядом два силуэта – Луис в одной рубашке, расстегнутой и дерзко открывающей беззащитную шею; и Леон – до трепета привычный и неизменный, закрывающий собой дверной проем.       У него волосы – шёлк: светлые, прямые, такие гладкими нитями между пальцами скользят, мягкой тяжестью опускаются в ладонь, ловят отблески молнии.       У Луиса же – чернильные вихри: тонкие, жёсткие, лёгкими кудрями падают на лицо, щекочут ту самую обнажённую шею, от которой невозможно отвести взгляд.       Они как день и ночь. Две стороны одной монеты.       И Эшли не может налюбоваться ни одним из них.       Когда дождь начинает стихать – на улице поздний вечер уже сменяется глубокой ночью – становится только холоднее, мир за деревянными стенами застывает спокойно, сонливо дремлют мелкие зверьки, пока крупным хищникам ливень портит всю охоту, сбивает выслеживаемый след, и Эшли наконец-то вздыхает спокойно. Их не найдут.       Ей тепло – с обеих сторон её прижимают плечами, аккуратно придерживают, позволяя расслабиться, закрывая от окон. До утра будет спокойно.       И дальше – тоже, потому что Леон спасает размеренно, держит в безопасности пока они идут, сражаются, прячутся.       А Луис спасёт в тот момент, когда это будет необходимо – не даст оступиться на скользких камнях, сам бросится под обвал.       Эшли благодарно вжимается ближе в каждого, смыкает пальцы на запястье у Луиса, встречая его быстрый взгляд и лёгкую улыбку, – и поворачивается к Леону, устраивая голову у него на плече, дожидаясь мягкого прикосновения подбородка к макушке.       Хочется верить, что она не просто задание.       Потому что Эшли вырезает на стене глупое «L+A» – и не знает, кого имеет в виду.       Потому что когда Луис закуривает – она не может отвести глаз, притянутая как магнитом.       Но когда она оборачивается на Леона – сердце заполняет трепетной нежностью.       Луис зажигает в ней пламя, о котором сама Эшли не подозревала – заставляет отвечать дерзко, звонким голосом бросая ответные реплики.       Леон гасит этот костёр, и обожжённое пепелище перекрывается нежностью зелёных листьев и ромашковыми всполохами.       А затем Луис бросает на Эшли новый взгляд – и всё начинается заново.       Её давно пора посчитать испорченной, гадкой девчонкой.       Подружки будут кривить губы, папа устало покачает головой.       Широкая грудь под щекой медленно вздымается, запястье под пальцами отвечает спокойным сердцебиением, убаюкивая, от Леона пахнет кровью и металлом, и Эшли жмурится, ластится ближе к своему защитнику – ну и пусть, пусть думают, что хотят.       Луис чувствует переменившееся настроение, отстраняется осторожно, складывает руки на груди – у третьего лишнего всегда должно хватать порядочности отойти назад.       А когда девчонка, совсем осмелев, припадает к горячему рту агента, не встречая его отпора – Луис хмыкает и готовится встать и уйти в другой конец комнаты – не мешать же новоявленным голубкам.       Но тут Эшли делает немыслимое – изворачивается в крепких руках и тянется обратно, губами к губам Луиса.       — Спутала, малышка? — он держит её за плечи, пересекается с Леоном взглядом, понять который Эшли не успевает, и ещё даёт возможность оступиться, остаться наедине с чужой нежностью.       Но глаза у Эшли потемневшие, смелые, и она шепчет в край его рта:       — Не уходи.       Вседозволенность мешается в ней со стыдливостью, и первое однозначно побеждает – потребность в чём-то жёстком и тёмном не даёт покоя, а Эшли достаточно измучила себя необходимость выбора, что имеет право не выбирать вовсе – лишь двигаться навстречу требовательной ласке, ощущая раскалённый жар мужских тел, – о таком не шепчутся с девочками, – и отдавать себя до конца, плавится, тонуть в невероятном спокойствии – с ними она имеет право довериться полностью, ведь её жизнь – уже в этих руках.       Пусть будет и тело.       — Maldita mujer — шепчет Луис низким рычащим голосом ей в шею, и Эшли вскидывает голову вверх, хватая ртом жаркий воздух, а вместе с ним – губы Леона. — Кто бы мог подумать, что подобное тебе нравится, — Луис опускается к её обнажённым плечам, горячим от стыда, наслаждаясь дрожью.       Эшли громкая – Леону приходится заглушать хрустальные стоны ладонью, и темноте в её глазах по душе происходящее – виноват ли паразит, что живёт у неё под сердцем, или что другое, никто не знает.       Но порой она смаргивает наваждение и пропускает наружу чистый взгляд неопытной девочки – это обжигает ещё сильнее.       Её целует Леон – нежно, неторопливо, ласково касается ладонью щеки, с почти платонической любовью – и у Эшли отчаянно трепещет сердце.       Её целует Луис – жарко, жадно, выпивая ее до дна, опустошая желанной страстью, с отчаянием утопающего – и Эшли вздрагивает всем естеством.

аверс и реверс в её пальцах

      И ласкают умело – пока девичье тело не сводит сладкой судорогой – и, обессилев от дрожи, она тянется к ним одновременно, обжигающе стонет в сухие губы.       Всё – для неё.       Каждая из сторон.