save me

Хонджун устал. Ему надоели эти бледные стены в доме, эта отвратительная растительная еда, вид которой уже пробуждает рвотный рефлекс. Ким боится признаться своим консервативным родителям, что ненавидит классическую музыку, терпеть не может Шекспира и очень хочет съесть мясо, от которого они благополучно отказываются. Хонджун казался странным. Его гардероб состоял из костюмов, рубашек и брюк, которые различались лишь узором и цветом. А ещё одной, единственной серой кофты, которую он купил на собственные деньги. Родители заставляли его постоянно поддерживать хорошую успеваемость и нередко проверяют на знания, давая какие-то тесты. Единственное, что остаётся не тронутым из его личных вещей — телефон, ибо перед тем, как со спокойной душой его отдать отец поставил блокировку на странные или запрещённые обществом сайты, на которые заходить Хонджуну не за чем вовсе. Никакого пирсинга, макияжа, татуировок, вечеринок. Если Ким выходил из школы с кем-то, то должен был рассказать об ученике всё, что только знает. Хонджуну не разрешалось гулять дольше двух часов, приходить позднее поставленного времени и иметь даже душок табака или алкоголя. Ким должен был три раза в неделю посещать уроки фортепиано, не иметь долгов, вставать ровно по расписанию и слушать. Всегда, беспрекословно и без возмущений, слушать и выполнять. «Родители всегда знают, как тебе лучше.» Хонджун себя не любит. Для своих семнадцати он выглядит странно: медные кудри, лежащие на голове гнездом, россыпь веснушек на бледных щеках, которых за один присест и не пересчитать. Очки, только усугубляющие всю ситуацию, ибо линзы родители запрещали по абсолютно непонятным причинам. Худые запястья, широкие бёдра, острые ключицы — куски абсолютно разных пазлов, превращающие общую картину в какое-то уродство. Сделать с этим что-то он не мог, опять же из-за родителей, которые его по рукам били когда замечали лишнее движение. Хонджун шутит. Били не по рукам. Били по спине. Ким не может смотреть на этот кожаный ремень, весящий на стене между двумя книжными шкафами, будто напоминание. Хонджуна передёргивает, когда он цепляется или случайно натыкается на него взглядом. А когда отец берёт его в руки можно уже считать, что он и без него в мир иной отошёл. Сколько бы Хонджун не пытался исправиться, сколько бы слёзно не умолял этого не делать, даже на колени вставать пробовал. Бесполезно. Каждое непослушание, каждое возмущение и повышение голоса хотя бы на пол тона каралось. Жестоко, Ким потом не мог сгибать спину без боли, а иногда и школу пропускал. Мазать или лечить раны запрещалось — чтобы знал и держал себя в руках. От этого на веснушчатых лопатках белыми полосами каждый такой момент сопровождался и запомнился. А Хонджуну всё сильнее хотелось сбежать. Хотелось так же дружить с другими, общаться, красить ногти и носить сорок серёжек в ушах. Хочет покрасить и выпрямить волосы, носить линзы и сжечь все рубашки и брюки. Ким не хочет терпеть все эти издевательства в школе, не хочет прятаться в углу раздевалки или того хуже, ждать когда все уйдут, чтобы спокойно переодеться. Хонджун вообще ничего не хочет. Однажды ночью, когда Ким снова нарушив свой режим перечитывал купленные парой месяцев назад комиксы, в окно раздаётся стук. Странный такой, словно кто-то специально камни в стекло кидает, чтобы разбудить его. Осознавая, что этот идиот кем бы он ни был мог поднять вовсе не его, а родителей, Ким постарался как можно быстрее подняться с кровати и убрать комиксы под неё, чтобы не попасться на такой мелочи. Спину до сих пор жгло, от чего передвигаться достаточно хорошо было проблемой. Хонджун отодвигает полупрозрачные шторы, пробираясь к окну. Но не успевает он и головы поднять, как его встречает внушительных размеров фигура, забравшаяся каким-то необычайно волшебным образом на ветку густого дерева. Ким еле сдерживает рвущийся наружу испуганный вскрик, успевая закрыть рот ладонью. Хонджун дёргает защёлку, поднимая окно вверх, запуская в комнату прохладный ветер и гул проезжающих по улице машин. — Ты идиот? — Ким шагает к подоконнику ближе. Шёпотом говорит, даже учитывая, что спальня родителей находиться на этаж ниже его собственной. Не хочет рисковать. — Ты что тут делаешь? — И тебе привет. — Парень улыбается широко, вытягивая длинные ноги ближе к окну. Рука в чёрной полуперчатке упирается в изгородь, заставляя его оказаться на пару сантиметров ближе. — Тебя в другое время суток не увидишь нормально. — Предупредил бы хоть. — Фыркает Хонджун, складывая руки на груди. — А если бы мои родители тебя заметили? — Я бы убежал. — А получил бы я. Светловолосый губы виновато поджимает, опуская голову куда-то вниз. — Извини. Обещаю, в что следующий раз обязательно тебе скажу. Хонджун знает, что не скажет, ибо это Минги. Он вообще мало когда думает, обычно просто делает, а уже после «заклеивает всё лейкопластырями», будто поможет. Сон непредсказуемый, громкий, но одновременно грубый и тяжёлый на слова и кулак, за которыми не следит особо. У Минги на голове «пожар», на ногах широкие джинсы, которые он чередует с не менее свободными футболками и кожаной курткой. Она конечно успела жизнь поведать, но Сон её выбрасывать отказывается. Минги полная его противоположность, что в плане внешнего вида и комплекции, что во взглядах и приоритетах. Минги работает на себя, пока Хонджуну приходится работать на родителей. У Сона есть партаки на крепком предплечье, которые он не спешит исправлять, а у Кима веснушки и шрамы. Минги делает что хочет и останавливают его только рамки закона, а Хонджуна кожаный ремень и отцовский палец, приставленный к его же губам. Ким хочет быть похожим на него. Хотя бы не волноваться об уроках, свободно гулять и быть независимым от родителей хоть чуточку. Или просто хочет, чтобы он был рядом, пока Хонджун будет об этом мечтать. — Ты красивый. — Ай? — Всё ты слышал, не придуривайся. — Сон в наглую запрыгивает к нему на подоконник, и дабы не обрекать Кима стягивает с себя кроссовки, которые оставляет на той ветке. Жаль, что один из них падает куда-то вниз. — Иди сюда. — Минги хватает Хонджуна за запястье, притягивая ближе к себе. — Минги, это плохая идея. — Ким пытается вырваться, пусть и совершенно этого не хочет. Находясь казалось бы совсем не тёплой улице, чужие ладони кажутся совершенно горячими. — Почему? — Сон смотрит на него глазами ничего не понимающего ребёнка, перекладывая руки на кимовскую талию, сжав тонкую ткань пижамы между пальцами. — Я не умею. — Чего? — Целоваться. Я не умею целоваться. — Не проблема. Я научу. — Минги усаживается поудобнее, заставляя Кима встать ещё ближе, и ловит его в кольцо из собственных ног, чтобы даже не подумал вырваться или сбежать. — Просто, старайся повторять за мной. Это ведь не сложно, так? — Понять бы, как это делать. — У Хонджуна сердце с каждой секундой стучать быстрее начинает, а как только он перекладывает ладони на крепкие плечи, смотрит в карие глаза чувствует, как оно всё быстрее и быстрее набирает скорость. — Если ты боишься, или не хочешь, я могу ничего не делать. Ким губы поджимает, сглатывая скопившийся во рту сгусток слюны. Сейчас он стоит на грани, между тем, чтобы нарушить правила родителей и пойти по собственной воле и тем, чтобы вытолкнуть Сона к чертям собачьим из окна. Но он этого не сделает. Боится конечно, что в такой драгоценный момент, когда он потеряет свой первый поцелуй может зайти мать, или того хуже, отец. А Минги, красивый, заоблачно красивый Минги, сидящий прямо напротив и желающий украсть не только первое касание губ, но и самого Кима прочь от сюда не оставляет выбора. Хонджун ведёт ладонью вверх, к острым скулам. Поглаживает нежную кожу пальцами, не моргает почти. Сон улыбается, приподняв уголки губ, а после забирает его запястье в кольцо из своих длинных пальцев, целуя в образовавшуюся в ладони ямку. Аккуратно, будто Ким самый хрупкий и дорогой фарфор, на который даже дышать страшно — глядишь, трещины пойдут. Минги и раньше его целовал. Вот так: в щёку, лоб, в ладони и плечи, но дальше не заходил. Терпел, пока Хонджун сам захочет это сделать, и наконец, дождался. — Хочу. Поцелуй меня, сейчас же. — Капризный принц. — Усмехается Сон, и выпрямив спину, подтягивает Кима ещё ближе к себе, оставляя между их носами расстояние в пару сантиметров. Дышит сбивчиво в чужие губы, пока кусает собственные, чтобы не сорвать такой головокружительный момент. Хонджуну хочется подарить самый лучший первый поцелуй. Чтобы он его непременно запомнил, чтобы просил больше и давал ему эти просьбы выполнять. Ким чувствует, как температура его тела постепенно поднимается. Сон находится в чудовищно близком от него расстоянии, буквально голову наклони и вот оно, ради чего стоило ждать этой ночи. Наружу рвётся большое количество мыслей: действительно ли это будет происходить как рассказывают книги? Или что-то другое? Хонджун перемещает запотевшие ладони на чужой затылок, поглаживая кожу головы через яркие пряди. По спине бегут мурашки, а жар чужого дыхания заставляет его пьянеть и без капли алкоголя. Минги сильнее сжимает пальцы на чужой талии, пытается прижать ещё ближе, пусть и надоедливый подоконник мешает. — Ты очень красивый. — Сон переходит на шёпот, обдавая розовые губы еле ощутимой вибрацией. Опускается ниже, медленно, тянет сладкий и тягучий момент настолько, насколько позволяет собственная и хонджунова выдержка. — Я бы сравнил тебя с Лунной сонатой. — Иди в задницу с классической музыкой. — Фыркает Хонджун, и дабы Минги не забывался, слегка дёргает его за волосы. — А как ты хочешь? — Сон улыбается, прикрывая глаза. Рисует через атласную ткань узоры на чужой спине, заставляя Кима втянуть нижнюю губу. — Знаешь, у Майкла Джексона есть песня. Очень красивая. Но всё что я помню, что там было что-то про небеса и ангелов. — «Небеса подождут»? — Да, да, она. — Минги кивает коротко. Качает головой, кажется пытаясь вспомнить текст, — Не помню совсем. Но знаю, что она невероятно красивая. — Ты целовать меня будешь? — Точно. — Сон улыбается, скрепив руки в замок на чужой пояснице. Хонджун закрывает глаза в ту же секунду, как только чувствует тепло чужих губ на собственных. В попытке что-либо сделать, Ким снова сжимает ладони на соновском затылке, пропуская яркие пряди сквозь пальцы, пока Минги не начинает «двигаться». Аккуратно, наделяет вниманием каждую губу по отдельности, медленно, будто пытается показать как нужно. Хочет, чтобы Хонджун не просто стоял посреди сцены, а танцевал вместе с ним, помогая. И Ким пытается. Повторяет как может, аккуратно и очень медленно, чувствуя, что влажность между губами возрастает. Пытается поймать своеобразный ритм и двигаться в один такт с ним. Как только Минги издаёт какой-то странный, протяжный звук, похожий на одобрительное мычание, Хонджун приобретает уверенность. Сминает мягкие губы собственными, прогибается в пояснице, полностью полагаясь на крепкие руки, утягивая Сона за собой. Минги пытается не разрывать поцелуй, слезая с подоконника. Аккуратно, придерживая Хонджуна рядом с собой, чтобы не отстранился случайно, а потом, с новой силой жмётся, подбирая пальцами ткань атласной пижамы, оголяя бледную кожу. Ким отстраняется первым, так как воздух в лёгких кончается совсем. Дышит тяжело, вжимаясь лбом в чужую грудь, пытается успокоиться. В глазах звёзды, в голове пустота непривычная, и единственное, что он хочет делать — простоять с Минги вот так до рассвета, пока у него просто не останется выбора не уйти. Сон перебирает мягкие кудри между пальцами, прижимаясь подбородком к чужой макушке. Очень хочет расспросить Кима о том, понравилось ли ему, но чувствуя с какой силой Хонджун ловит воздух через его футболку решает, что сейчас не время. — Минги. — Да? — Это было... Очень странно. — Тебе не понравилось? — «Странно» и «не понравилось» это две разные вещи. — Ким отстраняется, сделав шаг назад. Берёт чужую ладонь в собственную, переплетает пальцы и губы облизывает. — Это было хорошо, но с другой стороны достаточно странно. — Снова говоришь загадками. — Минги глаза закатывает, и подняв свободной рукой чужое лицо за подбородок оставляет короткий поцелуй на чужих губах. — Мне нужно идти. Встретимся завтра в школе. — Хорошо. — Ким его не держит. Сам понимает, что ему действительно стоит уходить как можно быстрее, и поэтому пусть и нехотя, но отпускает чужую ладонь. — Люблю тебя. — Минги ловко минует в прыжке белый подоконник, приземлившись на широкую ветку. — И я. Как только Сон пропадает из виду, Хонджун подходит, чтобы снова закрыть окно и проследить за ним. Как Минги в спешке натянет кроссовки, оглянется по сторонам, и выйдет в обратную сторону, к калитке, через которую возможно и пролез сюда. На душе сразу пусто становится: Сон вообще единственный, кто его кажется действительно ценит и любит, а из-за его родителей и репутации Минки в школе они видятся не так часто, как ему бы хотелось. Ему хочется больше Минги. Больше таких моментов, больше поцелуев и касаний, и он недоволен тем, что никто ему этого не позволяют получать.

**

Хонджун пытается достать пальцами до свежих ссадин. Заводит руку за спину настолько, насколько позволяет растяжка, но ничего кроме тупой боли в локтях не получает. Ругается шёпотом, отбрасывает тюбик с кремом в сторону, пытаясь понять, что ему делать. Родители уехали десять минут назад на службу, а Хонджуна оставили дома только потому, что благодаря своим театральным навыкам он смог состроить максимально жалобный вид, ссылаясь на дикую боль в спине, изредка поглядывая на отца. Иногда Ким хочет привязать этого урода к кровати и встать напротив с этим ремнём. Что он будет делать? Кричать? Просить прощения? Или будет утверждать, что убьёт Хонджуна? Да, пожалуйста. Ким просто хочет заставить его почувствовать то, что ежедневно испытывал он. Мама, которая в общем то поддерживает «воспитательные» меры отца, всё равно желала сыну лучшего. По крайней мере, оставляла заживляющую мазь в их с отцом уборной, ибо смотреть на спину Хонджуна иногда было больше страшно, чем больно. А может просто пыталась загладить вину. Хотя нет, в это Ким поверит только тогда, когда других вариантов просто не останется. Хонджун просто продолжает верить, что всё наладиться. Что ссадины заживут, одноклассники перестанут его дёргать за волосы или он наконец сбежит из дома, вместе с Минги, который вопреки запретам появлялся у его окна каждую ночь, отсиживаясь вместе с Кимом либо до рассвета, либо как только слышал чужие шаги. Эти пару часов наверное, были чем-то вроде лекарства для Хонджуна. Время, проведённое рядом с Минги было кажется, лучше этой мази и любых «извинений» матери, или, реже всего, отца, когда он переходил в своём «воспитании» черту. Сон открыто не любил его родителей, а Ким ему возмущаться и не мешал особо — не было оправданий для этого совсем. — Твою мать, Хон. — Минги очень хочет ругаться. Громко и грязно, чтобы спящие внизу слышали всё до единого слова, осознавая, насколько ужасно состояние их сына. Хонджун обнимает себя за плечи, пытаясь просто поверить в то, что всё наверное, не так плохо. Что эти налитые кровью, иногда по описанию Минги «посиневшие уроды» наконец сойдут с него, а новые не будут появляться вовсе. — За что? — Возмутился, почему они никогда не пытаются обо мне позаботиться. — Уроды. — Сон шуршит каким-то пакетом, подсаживаясь ближе. — Если они не могут делать это, как подобает нормальным родителям, это сделаю я. Хонджун поворачивает голову в сторону, через плечо смотря на то, как Минги пытается в темноте прочитать что-то с картонной упаковки. Киму стыдно за то, что его родители не могут даже вылечить адекватно. Хонджуну стыдно за то, что он заставляет своим видом делать это других, тем более кого-то вроде Минги. — Не надо. — А? — Не нужно. Пару дней потерпеть, и они заживут. — Мне больно видеть тебя таким, Хонджун. Я не хочу, чтобы ты страдал от того, что твои родители не умеют правильно обращаться со своим сыном. — Сон его совсем не слушает, чему Ким частично благодарен. Минги растирает мазь в полной тишине, если не считать болезненных вздохов со стороны Хонджуна. — Моя мама знает. — Чего? — Я недавно рассказал маме. О том, что мы встречаемся. — Сон бросает тюбик в упаковку, пряча его под подушку. Хонджун за это время успевает развернуться к нему лицом, удивлённо раскрыв глаза. — Эм...И...Что она сказала? — Она считает тебя замечательным парнем. И очень хочет тебя увидеть. — Боже, что ты ей наплёл, что она так легко с этим смирилась? — Я? Ничего. Только правду. — Минги его за бока к себе ближе подтягивает. Улыбается ласково, пока Хонджун недоуменно глазами хлопает. — Что у меня есть замечательный, красивый, добрый, чуткий, талантливый парень, которого я очень люблю. Ким не знает, как на это реагировать. Чувства в груди тяжёлые, с болью давят под рёбра и камнем опускаются ниже. До покалывания в пальцах и дрожащих плеч. — Я так хочу сбежать отсюда. Мне так это всё надоело. — Собирайся. — А? — Бери свой рюкзак, складывай самые необходимые вещи и пошли. — Я не могу. — Почему? — Это не так легко, как ты думаешь. — Странно, что сбежать от деспотов родителей для тебя становится проблемой. — Минги, ты не понимаешь. — Я вижу, что я не понимаю, Хонджун. Хонджун тоже понимает, что делает всё только хуже. Но ему действительно страшно. Страшно просто так остаться без дома, страшно просто так сбежать и бесследно пропасть. Не ясно, что они выкинут, не ясно что предпримут и что захотят с ним сделать, если поймают. Ему плевать на себя. Наплевать на то, что они и как попытаются выбить из не дурь. Ему страшно за Минги. Они точно не жалуют его пассию в своём доме, тем более парня, тем более кого-то вроде Минги. — Извини, я пойду. — Но Минги... — Я действительно, лучше пойду. Нужно о кое-чём подумать. — Не пожалел ли ты, начав со мной встречаться? Минги не отвечает, молча покидая комнату через окно. Хонджуну ещё больнее становится. Если честно, очень и очень больно. Минги бы единственным. Лучшим и единственным, кто всегда его любил и поддерживал. Но и он, в такой щепетильный момент просто взял и ушёл. Не выслушал, не согласился понять или просто предложить альтернативу какую-нибудь. Ну что-нибудь, хотя бы одно. Хотя бы что-то, что не позволит Хонджуна чувствовать себя настолько противно, как сейчас. Пожалуйста. Скажите, что он вернётся и предложил что-нибудь другое. Пожалуйста. Пожалуйста.

**

Хонджун приходит в школу раньше обычного. Немного, может быть минут на десять, но это не так важно. Ким сжимает в ладонях ручки рюкзака, подходя ближе к шкафчикам. Толпы учеников вокруг, часть из которых его либо игнорирует, либо смеётся. Хонджуну плевать, пусть снова будут издеваться над ним, кидаться и дёргать, толкать и обзывать. Киму до сих пор больно. Они не разговаривали уже три дня. Хонджун слепо надеялся на то, что он снова постучится в окно в его комнате, снова будет широко улыбаться и снова будет рассказывать что-то. Долго, много, смеяться параллельно и между делом его целовать. А Хонджун будет слушать, внимать настолько, насколько сможет. Твою мать. Киму хочется рыдать. Взахлёб, чтобы его слышал каждый человек: родители, ученики и Минги, в том числе. Чтобы каждый знал, видел, слышал, как ему плохо и больно. Больнее чем наказания отца, больнее чем издёвки и другие слова. Абсолютно всё из этого больше его не волнует. По крайней мере, он на это хочет надеяться. Минги дышит ему в спину каждый английский. Дышит тяжело, словно голодный зверь, который выжидает когда его жертва будет окончательно подготовлена для него. Одна, без лишних глаз и посторонних. Минги злился. Сильно, но не сколько на Хонджуна, сколько на его родителей. Это они сделали его таким. Слепили из вполне достойного для карьеры, почти в любой сфере если не в каждой человека, запуганного котёнка. Минги бы его ещё в ту ночь на плечо к себе закинул и насильно утащил. Украл бы, вопреки чужим крикам и угрозам. Он видит, что Хонджун в этом нуждается. Но позволить себе не может. Страх, стыд, боль. Всё в одном котле. — Прости меня. — Я на тебя не злюсь. Совсем не злюсь. Злится. Ой как злится. Но любит до чёртиков, не видит другого для себя спасения. Хватается за любую возможность, цепляется, чтобы не оторваться. Не сейчас, только не сейчас, пожалуйста. — Мне нужно было тебя выслушать. — Я знаю. — Мне нужно было тебя послушать. Я не могу оказаться или быть на твоём месте, чтобы делать такие выводы. — В точку. — Прости. — Прощаю. Ты единственный, кто достоин прощения. Минги тоже любит. До головокружения и дикого крика, сдавленного выдоха в мягкие губы. До нежных поцелуев на ключицах , до тысячи комплиментов и объятий. Он должен быть рядом. Он просто нужен рядом, прямо сейчас. Пока Хонджун сдавленно под ним дышит, тянется за новыми поцелуями и ласками, словно обделённый любовью щенок, пускает по розовым щекам горячие слёзы и в мелкой дрожи содрогается. Минги за этот момент готов душу продать, чтобы не забыть, и подарить только больше. Любви, касаний, поцелуев. Каждое из них, немое «прости», другое «извини», третье «виноват». Абсолютно всё на свете. — Сделай это. — Ты хочешь? — Очень. Пожалуйста. Минги слушает. Оставляет короткий поцелуй на раскрасневшихся губах, спускаясь всё ниже и ниже. Пока Хонджун дышать начинает всё громче и громче, закрывая себе рот рукой, чтобы не сорваться. Не нужно. Не нужны ему родители под дверью. Не сейчас. — Минги. — Я люблю тебя. Очень сильно. Боже прости. Пусть о том, что творилось на этой кровати и с каким пристрастием ругался Хонджун никто не узнает. Пусть это останется их маленьким секретом.