В наказание за смерть.

Тёплый солнечный свет сквозь шторы выглядывал, лёгкой золотистой дымкой скромную комнату освещая; прямо в центре пластом лежал Юра и бесцельно пялился в потолок. Над потолком мерно раскачивалась люстра, рядом с ним лежала табуретка, опрокинутая набок, вокруг шеи слабо затянута верёвка; умереть снова не получилось. На что он вообще надеялся? Он же город, он так просто подохнуть не сможет, как бы ни хотелось. Да и зачем? Ему нужно жить, нужно детей растить, нужно людям своим помогать и пить по выходным с Илюхой, нужно Косте отчёты стругать и Анюте шутки максимально глупые рассказывать; у него было ещё столько дел, а он уж захотел свести счёты со своей никчёмной жизнью. Всё равно бы не получилось, всё равно бы пришлось позорно убирать за собой остатки своего очередного приступа, всё равно бы пришлось снова об этом умолчать. Снова по заведённой и выученной наизусть схеме он поочерёдно стал подбирать всё с пола: табуретку в угол, люстру поправить, верёвку в шкаф. Сколько раз уже он проваливался, сколько раз неудачно пытался свернуть себе шею, сколько раз ничего не получалось и сколько раз он клялся себе, что это всё в последний раз? Всё по ровну, всё в одинаковом количестве; Юра лишь надеялся, что когда-нибудь судьба всё же позволит ему всё закончить, исчезнуть, пропасть навсегда под видом несчастного случая... Юра губил себя постепенно, незаметно для всех: курил, есть перестал, спать через раз удавалось, всё своё время на работе терял. Он убивал себя медленно, изнутри, но так, чтобы это не было видно никому. Так, чтобы из-за него никто попросту не волновался. Юрочка сильный, он справится со своими тараканами в башке сам, ему ничья помощь не нужна, задыхаясь, плача, за пеленой не видя ни зги перед собой, но он всё равно мог справиться сам. Всегда справлялся, всегда и будет, остальным незачем на него попусту время своё драгоценное тратить. Костя умирал вместе с Юрой. Так же незаметно для других, так же молча и тихо, так же глупо и бессмысленно. Состояние друга для него всегда было загадкой; он точно знал, что Юра себя ненавидел, ненавидел так сильно, что противился глядеть на себя в зеркало. Он жертвовал собой, ставя чужие жизни и чужие цели превыше своих, думая нелепо, что так он никому не делает больно, кроме как самому себе. Но на себя он плевать хотел; а был не только он. Костя погибал вместе с ним, переживал вместе с ним, страдал вместе с ним, изнывал и рыдал вместе с ним, но в тайне, скрывая от друзей и знакомых, приятелей и коллег... И от Юры скрывая тоже. Сердце на куски рвал и половинками передавал в руки своей страдалице-любви так покорно и так благородно, с удовольствием рассказывая, мол, держи, ради Бога, теперь оно твоё. Собери его для меня снова, каким оно было до того, как ты стал причинять себе боль. Оно твоё, Юрочка, крути-верти его как хочешь, оно будет с тобой навсегда. Юра будто не видел. Не видел, как вместе с его жалкой душонкой тлеет куда более важная, нужная миру душа, которая ни секунды без него не протянет. Состояние одной напрямую зависело от состояния другой, совершенно нестабильной, которой доверяться было глупо, буквально самоубийство; а Костя доверился. Ещё тогда, в глубоком детстве, когда сам думать только научился и вести дела ещё не умел, только и делал, что бегал по полям, собирая на своих дряхлых одеждах жуков и колоски пшеницы, получал по шее за непослушание и занимался абсолютным ничем. Тогда он ещё надеялся, тогда он ещё верил в яркий свет и разноцветное сияние их общего будущего; день прошёл, число сменилось. Он угробил свою жизнь во имя другой, такой же безнадёжной, такой же слабой и ничтожной, но которую он любил больше всего на свете, ради которой был готов на всё, на очень многое, все драгоценности к ногам положить мечтал, ради которой дышал, ради которой его сердце билось. Знал бы об этом обо всём Юра, вероятно, до слёз бы рассмеялся только с Костиной суицидальной безысходности, а потом выгнал бы за дверь и пожелал больше никогда его не видеть. Костя бы ушёл, Костя бы оставил его, если бы он того попросил, но никогда бы не перестал беспокоиться. Подговаривал бы Аню, Серёжу или Катю — да кого угодно! Всех! Только чтобы они Юрочку его одного не оставляли. Что Костя будет без него делать? Вероятно, сойдёт с ума. Да и пусть, если от того будет проще Юре. Пусть: Костя будет терпеть сколько нужно будет, да хоть всю жизнь терпеть продолжит так же, как всю жизнь терпели его. Костя буквально вбегает в квартиру, дрожащими руками сжимая ручку пакета, другой зажимая ключи — Юра отдал их ему после того, как Костя напару с Аней выломали ему дверь, когда он сидел на краю балкона, свесив ноги вниз, не решаясь никак спрыгнуть. Он их не винил нисколько: за него же волнуются, его же любят и его же ценят, а он ищет способы поскорее бросить всё, оставить всех, сбежать от проблем, затянуть петлю на шее без сожалений и боли. Костино дыхание спирало всё сильнее: Юра на звонки не отвечал, дверь не открыл (хотя в неё с порядочным таким упорством долбились), да ещё и тишина стояла такая... Мёртвая. Слёзы тут же подступили к горлу, звуки мигом стихли, в ушах раздавался беспорядочный стук пульса. — Юра! — возможно, это прозвучало слишком взволнованно, слишком резко и слишком громко, но Костя понадеялся, что Юра не заметит его тревожность: он очень не любил, когда о нём заговаривали как о самоубийце, хоть и являлся никем иным; возможно, он просто не хотел этого даже самому себе признавать. Возможно, он просто не хотел, чтобы о нём так думал кто-то, кроме него. С губ сорвалось снова. — Юра! Чужая чёрная макушка вдруг высунулась из-за угла; Юра только-только запихнул верёвку под диван. Лицо его выражало лишь спокойное недоумение, будто он совершенно не понимал, из-за чего Костя так отчаянно зовёт его по всей квартире. — Ты чего, мужик? Тут я, не надо так орать, — Юра не мог на него злиться. Понимал же, что сам заставил за себя переживать и бояться за свою жизнь. Как иронично: за его здоровье и состояние переживают все, но не он, Юра, сам. — Чего хотел-то? Костя встал как вкопанный, не понимая точно, чего он вдруг захотел больше: вдарить Юре как можно сильнее, чтобы наконец вправить ему мозги, или обнять так сильно, так тепло и чувственно, чтобы забрать всю его боль себе, чтобы больше никогда не встречать каждое утро с мыслями о том, что Юра уже мог с собой что-то сделать. Что-то, что уже нельзя будет исправить. — Я просто зашёл в гости, — «... чтобы убедиться, что ты всё ещё жив», — Костя бы продолжил, но вовремя осёкся. На душе с каждой секундой, с которой он смотрел в такое родное, уставшее, осунувшееся лицо, легче становилось, волнения и страхи постепенно его отпускали. Он потряс перед лицом пакетом, как бы демонстрируя полный кулёк еды. — С гостинцами. Юра улыбнулся слабо, но радушно. В компании с кем-то, тем более с Костей, становилось намного проще отчего-то, и мысли страшные его больше не посещают. Наверное, стоит уповать на чужую способность помогать забыться, поддерживая хоть и странно порой, но так умело. С Юрой-то наловчишься, и не такие ободряющие словечки запомнишь. — А ты не отвечал. Вот я и подумал... — всего лишь одна небольшая заминка, и Юра тут же становится мрачнее тучи. Не заметить этого было просто невозможно. — Может, ушёл куда. Пытался уйти, Катюх, пытался, да только цепляться не за что было. Юра потряс головой, хмуря брови и складывая руки на груди; в голове продолжали клубиться мысли, как чернющий дым над его ясным небом, ноги не переставая дрожали и тоска накатывала серая. Странно: Костя ведь был рядом. Взгляд невольно заскользил по окнам: пушистый белоснежный снег валил крупьями с неба, февральское солнце сияло на небе, голубое небо и... Опасно темнеющие сквозь яркий свет дымовые завесы заводского смога. Сердце биться перестало вмиг: это снова началось. — Слушай, может, ты в следующий раз зайдёшь? — бегло проговорил Юра, может, слишком резко, но уверенно, будто по заученному сценарию. — Я просто хотел сейчас до трубопрокатки сбегать, дела срочные есть там. Походу, сбегу на целый день, тебя одного оставлять не хочу. Костя удивлённо хлопал глазами, будто не до конца понимал, что от него требовали. Он остался стоять на месте нерушимой скалой, сколько бы Юра не пихал его в грудь, пытаясь побыстрее спровадить. О не-ет, Костя прекрасно знал такое его поведение и никак не мог оставить его одного. Не сейчас. Только не тогда, когда золотое сияние солнца стали затмевать удушливые облака. — Нет, — отрезал он, сжимая в руках пакет сильнее. Он не привык объясняться, не привык рассуждать вслух, особенно тогда, когда Юра этого точно бы не вынес. — Я никуда не уйду. Юра тяжело вздохнул, опуская голову ниже: понимал ведь, что против Кости ему не выстоять. А что ему ещё было делать? Смириться? Позволить ему увидеть себя задыхающегося на постели вновь? Он понимал прекрасно, что Костя чувствовал каждый раз, видя его таким, но никогда не мог понять, почему он всё продолжает это делать, будто не знает вовсе, что его ждёт. Ему так нравится смотреть на Юрины страдания? Юра удручённо скосил губы в усмешке. — Упёртый, как баран, — шепнул он на грани слышимости, фыркая и закатывая глаза. Стоять становилось всё труднее и труднее, иголками колючими отдаваясь в лёгких и тисками медными сжимая сердце; Юра был упёрт не меньше и не хотел оставлять попыток культурно выгнать Костю из своей квартиры, из своего города и области, желательнее — из своей жизни. Не потому что Юра его ненавидел, совсем нет! Потому что Юра хотел, чтобы Костя его ненавидел. Так проще будет с ним прощаться. Попрощаться навсегда и больше никогда не увидеться. Костя грустно улыбнулся: его Юрочка, не жалея себя, отдавая свою душу в жертву, всё равно не хотел показывать свою слабость кому-то, даже Косте. Косте, который всю жизнь был рядом, который видел его и в горе и в радости, и при смерти и до боли живым, и отчаявшимся и счастливым, таким далёким и таким близким. Он был ему роднее всех на свете, такой горячо любимый и такой невыносимый. Он никогда не перестанет любить его больше самого себя, оберегать его больше, чем кого бы то ни было ещё, лелеять по нему меньше, чем сейчас. Всего себя отдаст, но ради Юрочки своего сделает невозможное. — Я сделаю чай. Спорить с ним было бесполезно, Юра это понял уже давным-давно, когда, вероятно, только познакомился с Костей, удивлённый и совершенно обескураженный тем, что, оказывается, Екатеринбург-то совсем не девочка. Да и что с того, что не девочка, а, Юр? Думал, тебе помешает это влюбиться в первого встречного, чем всегда тебя Данис перед сном пугал? Думать сил совсем не оставалось, ноги подкашивались и не держали почти; Косте нестерпимо захотелось взять его на руки и донести до кровати, чтобы только он перестал из себя героя непоколебимого корчить и позволил себе хоть раз дать слабину. Но конечно, это же был Юра, Костя совсем забыл, что слабость и он совершенно противоположные вещи, и близко не стоящие вместе. Юра всё-таки недолго продержаться смог; с громким стуком грохнувшись на пол, хватаясь рукой за голову, хмурясь и причитая что-то себе под нос недовольное, он лишь пару секунд ещё смог оставаться в сознании перед тем, как окончательно провалиться в забытие, опустить голову вниз и упасть в обморок прямо у Костиных ног. А у Кости сердце сжималось только от вида побледневшего Юриного лица, изломанных в гримасе боли бровях и закрытых глаз, подрагивающих губ и тихого, почти неслышного дыхания. Он понимал: ничем помочь он был не в силах, он только мог лишь перенести обмякшее тело с холодного паркета на тёплую постель в спальне, укрыть его одеялом, оприходовать со всех сторон, как отец над чадом, и скрыться вновь на кухне. Пока Костя всё ещё оставался у него в квартире, Юра мог быть полностью уверен, что вверяет свою хрупкую, бесполезную жизнь в правильные, хоть и дрожащие, руки.

***

Вода лилась через край ванны — Юра поднимал руку выше, тянулся к крану, чтобы её выключить. Дышать снова становилось трудно, сердце вновь заходилось в бешеном ритме, глаза вновь слезились, вот только теперь из-за попавшего в них холода воды. Он никогда не закрывал глаза, ныряя под воду: осталась какая-то странная привычка с детства постоянно держать ухо востро и взглядом рыскать по теням. Юра молился, чтобы к нему никто не зашёл в тот момент. Не тогда, когда он в таком отвратительном состоянии, когда в городе снова объявлен режим «чёрного неба», когда голова раскалывалась и отдавалась нестерпимой болью. Проще было просто подохнуть там же, и Юра каждый раз надеялся, что у него получится. Что это «чёрное небо» станет для него роковым. Но как жаль, у него ещё ни разу не вышло убить себя. Кожу ледяная вода ласкала, окутывала, погружала вглубь, на дно старенькой ванны. Окна по всей квартире были распахнуты полностью, стоял ужасающий холод и пахло снегом; везде, повсюду вокруг Юры температура падала с каждой секундой всё ниже и ниже. Он лишь надеялся, что температура его тела станет падать тоже. Лёгкие изнутри уже, казалось, ледяной коркой покрывались, кровь в венах вот-вот должна была застыть, превращаясь в осколки замёрзшей воды, разрывая кожу изнутри — Юра только этого и ждал. Но вдруг спину как током прошибло, всё тело мигом задрожало, стало вдруг нестерпимо больно и попросту невозможно терпеть ледяные иглы воды, почти впивающиеся под кожу, оставляя глубокие шрамы; жаль, что всё это ему только казалось. Да на что Юра вообще надеялся? Как же это эгоистично с его стороны. А что будет с его детьми, если он вот так сейчас помрёт от холода и воды в глотке? О них он, конечно же, снова не подумал, несчастный отец-эгоист. А друзья? А коллеги? А весь Челябинск? Что все они будут без него делать? Он своей смертью принесёт всем только страдания, несчастья, пошатнёт привычный устой их жизней и заставит их себя возненавидеть. А последнее он хотел сделать при жизни: так умирать было бы проще, ни о чём не сожалея. Юра испустил последние пузырьки своего слабого дыхания и — резко вынырнул из воды. Неожиданно для себя, не чувствуя и не видя перед собой ничего, только расплывчатые разноцветные пятна, не дыша совсем и действительно почти уже простившись с этим несправедливым миром, расфокусированным взглядом он, наконец, смог остановиться в одной точке. В одной тёмной, размытой точке, закрывающей собой весь обзор и, очевидно, способной двигаться. Юра вздрогнул крупно, дёрнулся резко в сторону, расплёскивая на холодный кафель такую же леденящую воду: Костин силуэт он узнает из тысячи. — Юра! Юра, ты меня слышишь? — сквозь пелену, как сквозь толщу воды, будто Юра всё ещё был там, в пучине своих слёз и кошмаров, в пучине страха и отчаяния, а не прижатый к чужой широкий груди, дрожащий и плачущий (вот ведь Юра, позорище какое, позволил себе разрыдаться прямо перед Костей. Самому не противно?). — Юра, не переживай... Что ты наделал, Юра? Юра и не вслушивался толком в тяжкий лепет над ухом: сколько ни пытался, быстро бросил эту затею, предпочитая бездумно жаться к горячей шее, обрамляя чужое бежевое пальто — Костя что, даже раздеться не успел? — своими солёными слезами. Отвратительно, неприятно и низко — только о том и думал Юра, пока у Кости в голове набатом одна-единственная мысль била: «Не умирай». Юре стало невероятно от себя противно: снова расстроил Костю, снова заставил за себя волноваться, снова попытался себя прикончить и снова неудачно; Костя бы ударил его, если бы только узнал, о чём он думал. Юра горько усмехнулся. — Отпусти, — пробурчал он куда-то в чужое плечо — его только ближе прижали. Косте вдруг показалось, что, если он его прямо сейчас отпустит, то не сможет больше взять в руки никогда. Сердце почти замерло на месте, он дышать совсем перестал, а Юра ещё имеет совесть оставаться таким спокойным после того, как чуть не утопился! Утопился, чёрт бы его побрал! — Катюш. В груди разлилось тепло вмиг, стоило ласковому прозвищу сорваться с Юриных губ, а на глаза слёзы накатили. Нет, это определённо было невозможно: невозможно любить Юру, обнимать его, впитывать в себя всю его боль и лелеять так, словно он единственное, что заставляет Костю дышать — а ведь так и было, но Юра бы на такое только подзатыльника дал: многое ему ещё в жизни кроме него, Юры, нужно свершить, а он тут нюни распустил. Жаль, Костя никогда не отличался красноречием. И умом. — Если ты сможешь всё объяснить, — из последних сил он держал в себе слёзы, пока они не хлынут случайно водопадом, окаймляя красные щёки и сжатые в тонкую линию губы. На Костино горькое сожаление Юра лишь покачал головой. — Не отпущу. Костя точно никогда не мог подобрать нужных слов в сложных ситуациях, и эта далеко не исключение. Что он делает? Снова мямлит себе под нос какой-то граничащий со злостным бормотанием бред, жмёт Юру к себе так сильно, как только может, и вместо того, чтобы шептать утешения на ухо и улыбаться украдкой, он сидит и молчит. Просто молчит. Костя ненавидел в себе это, попросту презирал, и чем чаще Юра пытался наложить на себя руки, тем быстрее росла его ненависть. — А ты не можешь понять сам? — больше устало, чем раздражённо и едва слышно ответил Юра, расслабляясь всё-таки и позволяя себе обмякнуть в чужих объятиях. Не дурак ведь, прекрасно понимает, что заслужил и не такое молчаливое разочарование — намного, намного большее. — Или у тебя фетиш на прямолинейность? Юрина шутка была ещё более неуместна, чем чужое молчание; более того, он вообще не так хотел пошутить и не то сказать, но думал он, конечно, не тем местом и шутки брал оттуда же; никто из них не придал этому значения: было тогда что-то важнее, казалось, что нужно было сказать. Костя очень надеялся, что Юра всё скажет за него. Снова. Из раза в раз ничего не меняется. — Ты хочешь знать, почему я это сделал? Или почему я хочу убить себя? — почему вдруг стало так легко говорить об этом, словно он сам никогда упорно не избегал этой темы, от любого упоминания не выходил из себя и не строил недовольную мину, будто на него зря клевещут только? Юра уже настолько все мозги себе отморозил или привык к тому, что от Кости ничего не скроешь даже при огромном желании? О нет, нет, Костя бы точно не смог это слушать. Он не мог больше держаться: одинокие солёные слёзы тут же скатились по его щекам, пропадая где-то в густоте чернеющих смольным блеском волос. Он просто хотел ему помочь. Ему ли не знать, почему его Юрочка хочет умереть, ему ли, кто знает о нём больше, чем знал Юра о себе сам, не знать, ему ли, Косте, спрашивать об этом? Постойте, но он же всё ещё ничего не сказал. Браво, Костя, за тебя как обычно додумывают твои недосказанности! У самого ведь язык отсохнет сказать хоть слово! — Перестань метаться, Катюш, — не заметить чужие нахмуренные в задумчивости (или боли?) брови было попросту невозможно, тем более пропустить из внимания постепенно пропитывающуюся чужими грёзами макушку. — Ну-у, ещё и сопли тут развёл. Мужик, а как же, — Юра стал беспорядочно руками по чужому лицу водить, нисколько не помогая, впрочем, влагу с щёк убирать, только больше их измочил своими мокрыми ледяными руками. Костя думал, что расклеиться сильнее ему уже попросту непозволительно, но держать себя из последних сил стало пыткой похуже четвертования. Ещё чуть-чуть и защитный барьер точно падёт. Юра не решался продолжить свой монолог. Понимал, что Костя либо крокодильи слёзы лить продолжит, либо отправит к психотерапевту за свой счёт (что было бы неплохо, наверное, если бы Юра принимал деятельность подобных специалистов не как за псевдонаучную), либо покрутит у виска и попытается вбить нужную мысль ему в голову. Скорее всего, буквально. Юра даже не знал, какой из этих вариантов ему нравился больше, только слабо дрожащей рукой провёл почти невесомо по чужим волосам, пригладил их, будто успокаивая. Костя готов был, какая неожиданность, разрыдаться сильнее. — Сердце разрывается, — шептал Юра, продолжая от холода вздрагивать, старался глаза держать раскрытыми: ему почему-то показалось, что, если он позволит себе хоть на секунду провалиться в сон, больше он никогда не проснётся. Почему-то вдруг непозволительно для такого, как он, сильно и отчаянно захотелось жить. Костю вдруг будто осенило, как кипятком ошпарило: он тут же отскочил от Юры, остервенело стал осматривать всю ванную в поисках хоть каких-нибудь полотенец. Странно, но Юра, оказывается, давно уже закинул всё куда-то подальше в комод и там, на вешалках, никогда их не держал; было ли это для того, чтобы, поддаваясь рефлексам и страху в неопределённый момент, случайно не согреть себя, когда ему бы хотелось замёрзнуть насмерть, или просто по чистой рассеянности? Костя мог только гадать, но как же не хотел он думать об этом. Делать было нечего — по крайней мере, так он подумал, когда ему в голову пришла идея замотать Юру в своё пальто. Юра-то и против не был, вероятно, потому что соображал тогда мало и был не против любого источника тепла — Костя лишь краснел и старался не смотреть вниз, пока поднимал его и закутывал в одежду; потом старался делать вид, будто нет ничего странного в том, что он несёт его на руках до его спальни и прямо так укрывает поверх ещё одеялом. Воздух всё ещё не нагрелся, хоть Костя и закрыл все окна наглухо по приходе к нему, в комнате температура была слишком низкая, что даже почти полностью одетого Костю прошибал мелкий озноб; Юру нужно было чем-то согреть как можно скорее! — Я... За чаем, — очень, очень не хотелось оставлять его лежать одного в той ледяной постели, не хотелось снова бросать, оставлять там мёрзнуть; Костя мотнул яростно головой, выкидывая ненужные мысли из головы. Что это он, в самом деле, как наседка над своими яйцами хлопочет? Что, ну что с Юрой может ещё за эти пару минут случится? Юра дышал всё тяжелее, думая лишь о том, как бы спровадить Костю: умереть хотелось без свидетелей, без чужих слёз и чужого горя, и проще будет накричать на лучшего друга, послать к чертям, оскорбить всё его естество и прогнать вон из квартиры, чем... Да всё, что угодно! Но Юра был не в том положении и не в том виде, чтобы это делать. Грудь разрывало только от одной мысли о том, что ему нужно будет так подло с Катюшей поступить; да он лучше сам себя выгонит и сам себя последними словами покроет, чем близкого ему человека! Снова мысль о его возможной кончине отрезвила его лихорадочный рассудок: так почему-то ему вдруг не хотелось умирать. Так не хотелось умирать, когда его окружают такие хорошие, добрые люди. Так не хотелось умирать, когда у него на плечах ответственность за детей его же лежала. Так не хотелось умирать, когда сердце бьётся так сильно, так живо, когда пульс учащается и температура тела возвращается в норму. Ну вот, снова наступил отходняк, Татищев. Смог же ты и в этот раз выжить. Костя хлопотал по кухне, взволнованно слишком рыская по всем полкам в поисках хотя бы пакетика чая, пока вода уже грелась на плите. Воздух постепенно наполнялся паром кипящего чайника, становилось всё теплее (конечно, Костя ведь ещё и батареи на максимум успел выкрутить), в одежде уже было уже чуть жарко; Костя снял с себя кофту и накинул на спинку стула. Он не решался почему-то вернуться в спальню: там Юра, полуживой Юра, который снова сделал себе больно, и сейчас пожинает очередные плоды своих истерик; Костя попросту боялся вновь увидеть его таким подавленным и разбитым, как пару минут назад. Зарекался ведь когда-то, что никогда больше такого не допустит, и что в итоге? Допускает раз за разом, закрывает глаза и молчит-молчит-молчит, почему-то молчит всегда, когда нужно кричать, клясться, молить о прощении и просить больше никогда такого себе не позволять. Потому что у Юры есть он, Костя, который любил его безмерно, любил необъятной любовью, тихой, но яркой; Анюта, в которой Юра сам души не чаял; Илюха, с которым они буквально два сапога — пара; да дети его, в конце-то концов! У него столько близких людей, столько любящих его друзей, но он всё продолжает и продолжает тонуть в своих печалях и муках, в боли и агонии, мечтая лишь о том, как бы поскорее ничего не чувствовать. Ну зачем, зачем он таит? Почему пытается справиться со всем сам? Неужели он не понимает трезвой-то своей башкой, что так по итогу и помрёт от своей очередной попытки повеситься или утонуть?! — Ты чего замер там? — раздался шёпот откуда-то из-под подолов тёмного пальто; Костя и не заметил, как в раздумьях всё-таки вернулся к Юре. Видимо, желание проверить, всё ли с его Душенькой в порядке, было намного сильнее его страха застать эту самую Душеньку мёртвой. Впрочем, одно другому не мешало. — Я уже в норме. Юра медленно сел на кровати, продолжая кутаться в пушистый воротник, грея в нём свои щёки и нос. Из-за пробравшего до самых костей холода спать ему хотелось неимоверно, веки слипались и воспалённый мозг готов уже был отключится, но он не мог вот так просто взять и заснуть: ему всё ещё стоило бы объясниться перед Костей. Молчание затягивалось, становилось всё более и более неловко; в окно сквозь шторы глядел одинокий лучик тусклого солнца, которое, казалось, затухало вместе с Юрой. Для Кости Юра и был солнцем, его собственным маленьким солнцем, которое могло греть одним только взглядом, обжигать прикосновениями и убивать словами. Убивать, взрываясь тоннами ярких частиц, угасая, как самая настоящая звезда. — Расскажи мне, Юр, — неожиданно подал голос он, разрезая полуденную тишину, стоявшую в квартире. — Расскажи. Больше ни слова он так и не смог из себя выдавить: вмиг к горлу ком подкатил, и стало невозможно вдруг даже вздохнуть поглубже. Но Юра понял его и так. Юра всегда понимал его с полуслова, всегда внимал его молчанию и расценивал его по-разному, но всегда точно, будто мысли Кости транслируются в ту же секунду у него в голове. Костя всегда с облегчением улыбался, когда понимал, что это далеко не так: иначе Юра бы давно послал его куда подальше со своей к нему любовью, а потом и загнулся бы скоро, точно бы нашёл способ убиться. Он кивнул медленно на место рядом, как бы приглашая сесть, приготовился мысленно к шквалу проклятий и презренных слов, голову в сторону отвернув. — Рассказывать-то нечего... — начал он аккуратно, тут же спотыкаясь на ровном месте: как это нечего рассказывать, Юр? Как это рассказывать нечего?! Он зажмурил глаза, нахмурился, но продолжил с той же интонацией. — Я не чувствую, что нужен здесь. Знаешь, будто... — слова давались с трудом; затылком он чувствовал на себе сверлящий взгляд Кости, который вот-вот норовил пробурить его насквозь; Юра был бы в некоторой степени этому рад. — Ну, я попросту существую. По приколу. Незачем. У меня нет цели, я слаб и никчёмен, я представляю собой только обузу и ненужный хлам, — он с испугом осознал, в какую сторону его потянуло. Юра начал оправдываться, отворачивая голову от Кости сильнее. — Ну, да, я произвожу столько стали и цинка, сколько не производит какая-нибудь целая страна Европы... Но это всё равно не убеждает меня в моей надобности. Я не нужен этому миру, я просто бельмо на глазу, уродливое пятно на белой скатерти, я... Костины уши просто не смогли бы вынести ещё, Костя бы просто не выдержал, Костя бы больше не смог слушать Юру и дальше. Сколько времени он копил всё это в себе? Как долго он с этим справлялся один? И почему решил доверить такое только... Косте? Вопросы веретеном кружили по его тяжелеющей отчего-то голове, пока он к груди своей прижимал чужую узкую спину. Наверное, это был первый раз за последнюю сотню лет, когда Костя стал действовать необдуманно. А с Юрой всегда так, он всегда заставляет его изменять своим традициям, всегда привносит в его жизнь новые краски, всегда смеётся и будто не замечает, как сильно влияет на стойкость и непоколебимость лучшего друга. Конечно, куда ему заметить? Он же никогда не смотрел на Костю как-то... Иначе. Так, как всегда на него смотрел сам Костя. Руки сжимались поперёк живота сильнее, прижимали ближе, теснее, будто боясь отпустить, боясь снова потерять, забыть и причинить боль. Костя бы ударил себя, будь у него возможность. Он совсем не думал, что Юра отказал бы ему в этом удовольствии. — Ты чего, Катюш? — приятным теплом в груди разливается жгучая смесь удовольствия и несбыточной любви, ослепительной и чистой, стоило только ему произнести так ласково чужое прозвище. Ну как, как Юра мог так шептать его имя, что щёки краснели стремительно и сердце учащённо билось? Как Юра мог быть так слеп и мог не понимать, не видеть, что он творит со своей Катюшей? — Я же живой. Никуда я от тебя не денусь, успокойся. Спокойствие Юры пугало и настораживало, но ведь, действительно, так хотелось успокоиться: Косте казалось, что он вот-вот задохнётся от недостатка кислорода в крови, но всё никак не мог выпустить его из своих объятий. Просто хотелось посидеть вот так, в обнимку, друг подле друга, вслушиваясь в сбитое дыхание и биение сердец в унисон, ни о чём не думая и ни о чём не сожалея. Юрино тело всё ещё было холодным, хоть и заметно теплее, чем мгновения назад; Костя бы сказал ему, что своими объятиями он просто пытался его согреть, если бы мог тогда вообще хоть что-то сказать но он снова молчал, сжимал губы и хмурил брови, думал чересчур много и усиленно, хотя ни одного слова не вырвалось у него из груди. Юра понимал прекрасно, что Костя совершенно не тот человек, кто будет о чувствах говорить словами: напротив, Юра только и ждал переломного момента, когда он смог бы уличить его в чрезмерном проявлении эмоций. Вот как сейчас, например: ну какой друг, хоть бы и поддержать, будет так отчаянно жаться к его худющей спине, то ли ухватиться как за последнюю надежду пытаясь, то ли напополам своим хватом переломать? И что Юра должен был на это думать? — Юра, — вдруг раздался тихий хриплый голос у него за спиной; Юра напряг слух. — Ты сошёл с ума. Как? Как ты никому не нужен? А как же Аня? Серёжа, Катя... — шёпот потонул в воротнике пальто; как бы Юра ни пытался выловить хоть словечко, не слышал он ни звука разборчивого. Голос вновь стал громче. — Ты мне нужен, Юра. Мне. Я без тебя дышать не смогу... И жить дальше тоже не смогу... Юра чувствовал, как Костины руки вокруг его талии задрожали сильнее. Ну вот, не хватало тут снова ему расплакаться! И ведь снова ты, Юра, довёл самого хладнокровного человека на планете до мандража. Мои поздравления, Юр, да как ты можешь быть жизни-то теперь достоин? Да как тебе это только так удаётся?! — Юра, перестань, Юр, — удивительно, из Кости слова льются нескончаемым бессмысленным потоком; вот ведь как сильно Юра смог его вывести. С каждой секундой становилось всё отвратительнее и отвратительнее: он попросту не был достоин Кости ни на миллиграмм. — Юра, ты не вини себя... Ты не виноват. Мы за тобой не уследили. Я за тобой не уследил, а ты думаешь, что одинок и бесполезен... — Костя вздыхает рвано, резко как-то, морща в недовольстве нос и глаза жмуря, будто пытаясь от кошмара проснуться; почему-то вдруг захотелось притвориться, что всё это было только в его больном воображении, что Юра никогда себя убить не хотел и всегда обо всём плохом ему рассказывал, делился с ним, не скрывал ничего. Жаль, что всё происходящее тогда не было никаким сном. — Да как ты только мог так думать? Почему раньше не рассказал? Почему никогда внимания не просил? Юра... Я же, Юр... Да ты же мне... А Юра только губы и щёки изнутри кусал, стараясь тоже не расклеиться: виноват сам, нечего было дурью маяться. Жил бы себе и жил. Ну да, страдая, но кто в наше время вообще не страдает? Он не избранный. Вот только почему-то все остальные спокойно со своими проблемами живут, мирятся и решают, а он, видите ли, из последних сил держится, чтобы глотку себе не перерезать — да ведь и не получится, и вот как назло! В голове вдруг что-то щёлкнуло, стоило Косте перестать лепетать что-то сильно граничащее с эмпатией себе под нос, Юра резко повернулся к нему и ткнул мехом пальто прямо Косте в лицо, главным образом — в рот, чтобы он тут же замолчал и случайно не сказал чего лишнего. Юра как чувствовал, что то, что могло бы было быть высказанным тогда, точно бы не пришлось ему по нраву. — Всё-всё, Катюх, я понял, замолчи, — Юра улыбнуться постарался, да вот только лишь от одного вида застывших слёз в глазах такого родного, такого близкого и любимого человека самому захотелось на месте же разрыдаться: всему виной всегда был он, Юра, потому что, даже когда пытался наказать себя, всё равно причинял другим боль. Другим, а не себе. — Как я мог вам рассказать-то о том, что мне жить надоело? Посуди сам, зачем напрасно вас всех расстраивать? И тем более... Ну, знаешь, я не всегда помереть-то хочу. Вот сейчас, например, я как никогда сильно выжить хочу. Юрины ладони осторожно коснулись Костиных горящих щёк, осторожно стирая дорожки слёз с нежной кожи — Костя опешил и назад дёрнулся, будто убегая от чужих ледяных пальцев. Только чуть позже до него дошло, что только что он натворил: далеко не каждый день-месяц-год ему удаётся почувствовать на своём лице Юрины неуклюжие прикосновения. Да почти никогда! Юра и сам мало понимал, что творил тогда вообще, но так захотелось вдруг просто отключить мозг на пару секунд — будто он у тебя когда-нибудь вообще включался, Юрочка — и успокоить Костю хоть как-нибудь. Так больно было видеть его настолько подавленным и разбитым. — Обещай, что навсегда это желание сохранишь, — Костя резко приблизился к его лицу, стукнулся лбом о лоб, носом дотрагиваясь до носа... Он был в паре сантиметров от своего самого заветного, самого сокровенного и тайного желания. Желания, которое он в себе хранил и таил всю жизнь, которое никогда не было исполнено и никогда бы не исполнилось. — Хотелось бы мне это тебе обещать, как бы хотелось, — Юра не сопротивлялся нисколько, даже подался ближе: почему-то вдруг показалось, что Косте от этой близости станет легче, чуть проще даже, чтобы слова Юрины не так сильно душу истерзанную его ранили, спицами насквозь протыкали. По-пидорски и мерзотно всё это выглядело, до тошноты в горле — но так сказал бы Юра в любой другой момент своей жизни, а не тогда, прижимаясь к Косте ближе, выдыхая прямо в чужие бледные губы, когда ему хотелось лишь успокоить его любыми способами. Крики здравого рассудка, что ещё умудрились в нём остаться, он упорно в измученном мозге подавлял: ему не до этого, ему нужно Катюшу успокоить. — Что мне сделать? Что мне сделать, чтобы тебе стало легче, Кость? У Кости самого дыхание перехватило, стоило только Юре вот так просто предложить ему, Косте, буквально всего себя. То есть, серьёзно? Он мог попросить у него что угодно, а Юрочка не будет сопротивляться и всё сделает? Только ради того, чтобы он, наконец, успокоился? Костя, вероятно, очень пожалеет о том, что собирается сказать, но это будет секундами позже, а коварная мысль уже плотно засела в голове, пока он кусал свои губы нервно, то ли растягивая момент своей кончины, то ли попросту смущаясь сильно. Недолго: с его губ тихо, отрывисто как-то срывается обречённое: — Поцелуй меня, Юр. Сначала лёгкое, неловкое касание губ губами, будто на пробу, затем всё настырнее и увереннее; Костя, казалось, забыл, как нужно правильно дышать. Юрины глаза зажмурены, Костины руки всё ещё покоятся у него на талии; он вдруг чувствует, как к нему прижимается всё сильнее слабое тело, как постепенно его с обеих сторон обнимают рукава его же пальто, как он чувствует руками голую кожу спины, как его руки самопроизвольно сжимаются на чужой пояснице сильнее; Юра мычит и выдыхает тихо, но отстраняться никак не собирается, только льнёт ближе, что у Кости уже кислорода и сил на него никаких не остаётся. Он отстраняется, впрочем, всё ещё оставаясь всего в паре сантиметров от стремительно красневших губ, от слезившихся почему-то глаз и алых щёк. Костя улыбался, несильно упёрся лбом в бледное костлявое плечо, шепча под нос что-то бессвязное, что Юре всё никак не удавалось разобрать хоть немного: у самого мысли крутились беспорядочно, не сводясь нисколько к хотя бы одной трезвой. Одно он знал точно: до невозможного хотелось поцеловать его вновь. Потом он будет объяснять это своим полуприпадочным состоянием, что он был не в себе и что всё видел через какие-то странные серые очки, что тогда у него никакой иной мысли, как мысли о том, как бы Косте помочь, не было, а если Косте так нужно было, чтобы Юра его целовал, тогда, что ж... Кстати, а почему это вообще Косте так нужно было, чтобы Юра его целовал?! Костя улыбался развязно и был по-настоящему благодарен ему, Юре: он ведь, очевидно, пошёл против своих принципов ради него, Кости, смог поцеловать его, парня, так чувственно и горячо, будто целовал какую-то определённую рыжую девушку. Он замолчал, замер на мгновение, позволяя Юре обдумать в своей бедной головушке всё вдоволь, пока сам старался не думать ни о чём. Только дёрнулся испуганно, когда его за ворот притянули к себе снова. Юра целовался медленно, чувственно, неспеша, позволяя Косте вести. Думал, наивный, будто Костя сам знал больше Юриного. Костя задыхался, прислушивался к чужому сбитому дыханию и пульсу, бешено колотившемуся на шее где-то под широкими ладонями, сам подавался вперёд, пока окончательно не повалил Юру на кровать спиной. И только тогда он очнулся, отстранился спешно, смущённо осматривая лежащего под ним парня. Юра хлопал глазами удивлённо, будто совсем не понимал, что происходит, ещё не отошедший от ледяной воды и холода квартиры, но уже согретый Костиным пальто и Костиной тёплой, искренней любовью. Он вдруг засмеялся тихо, хрипло, неспешно так, устало даже и притянул к себе Костю за руку, заставляя его лечь рядом. Юра растянул улыбку, такими нежными и добрыми глазами посмотрел на него вдруг, что Костя и сам тут же улыбнулся широко, чувствуя себя самым счастливым, счастливее чем когда-либо, счастливее всех на свете. Юра всё это видел и только молча лыбу давил; возможно, он ещё не до конца отошёл от своего приступа. Иначе никак он не мог объяснить такого своего поведения, из-за которого буквально день назад кромсал бы всё вокруг и истерил не хуже ребёнка: как это так? Он! Парень! Целовался с другим таким же парнем! Да не абы каким, а с Костей, чёрт! Юра вздохнул тяжко, прерывая все эти недвусмысленные мысли на корню: он подумает об этом потом, утром, когда окончательно протрезвеет и когда проснётся с Костей в одной постели такой же счастливый, каким чувствовал себя тогда, протягивая руку в сторону Костиного лица, оглаживая чужие мягкие щёки самыми кончиками пальцев, запуская их в волосы, зачесывая их назад; Костя никак не смог бы сдержать довольную улыбку. Он готов был поклясться, что выглядел тогда не хуже объевшегося сметаной кота; Юра бы так же охотно и без сомнений это тут же подтвердил. Юра пообещает потом, что не будет больше никогда причинять себе боль. А Костя пообещает ему всегда оберегать его, Юру, от самого же себя. И тогда, возможно, Юра ещё сотню раз подумает над тем, чтобы сделать исключение в пункте «Ненависть к гомосекам» для Кости. И для него, Юры, тоже, потому что, кажется, отпустить его так просто он больше не сможет.