Согреешь меня?

За окном была лютая метель уже весь день. Непонятно даже день сейчас, вечер или ночь. Вильгельм грустно задернул штору. Не хотелось смотреть на этот холодный, темный, ледяной и такой недружелюбный снег. Он вообще не любил снег и холод. А у Гриши погода была какая-то особенно сумасшедшая: то летом плюс тридцать пять, то зимой минус двадцать пять. А на вид спокойный такой… Вильгельм поежился. Даже дома было холодно, или ему казалось. Был мерзляком просто. А вот Грише явно было хорошо - ходил в майке и шортиках, будто на пляж собрался. Зато было на что посмотреть. Только теплее не становилось… — Гриша, Гриш. — позвал Вильгельм, кутаясь в одеяло. — А? — донеслось с кухни. — Согрей меня. — ответил Вильгельм. — Чего?! — Гриша закричал еще громче. Не слышит. Вильгельм прикрыл глаза, так уж и быть, пойдет он сам на кухню за ним. Вильгельм заглянул на кухню. Гриша там заваривал чай. — Гриш. — Вильгельм опять позвал своего парня. — У? — обернулся Волжский, — что-то хотел? — Да. Вообще-то да. — сказал Вильгельм, подходя ближе к мужчине, — я хочу, чтобы мы пошли в кровать. Вместе. Под одеяло. В твою кровать. И я буду лежать на твоей руке, пока ты положишь свою большую и горячую руку под мой свитер. Пока окно будет скрипеть, и воздух будет прохладный, и мы будем обязаны обняться еще сильнее и ближе… — Чего? — Гриша вопросительно изогнул бровь. Вильгельм выдохнул тяжело, — я хочу, чтобы ты меня согрел. Согрел. — с глубоким намеком. — А, ну так бы и сказал сразу. — ответил Гриша. Вильгельм вообще-то так и сказал, но у них бывали расхождения на ментальном уровне. — Гриша, — протянул Вильгельм, — ну? — он завалился на кровать, поглядывая на Волжского. Просто так лежать и не шевелиться было совсем холодно, — я сейчас замерзну совсем. Гриша навис сверху, — все так просто, значит я не дам тебе замерзнуть. Вильгельм потянулся к Грише, выпутывайся из теплых объятий пледа прямиков в объятия Гриши целуя. Жарко, уверенно. Он медленно обнял Волжского за шею, притягивая еще ближе к себе. Гриша невольно завалился своим тяжелым весом на Вильгельма, раздвигая его ноги коленом. — Ах. — Вильгельм простонал, когда Гришино колено коснулось его наливающегося стояка. Плед был окончательно отброшен в сторону, сползая на пол. А в скором времени свитер Вильгельма и майка Гриши отправились следом. Твангсте любвеобильно провел по каменному прессу любовника. Вот это была картина. Настоящее искусство. Искусство и философия всегда переплетались и оспаривали друг друга. Обе эти категории были нацелены на познание окружающего мира и на процесс познания себя человеком. Правда, сейчас Вильгельм познает Гришу. И каждый раз как первый. Правда, ни художественные образы, ни мышление, рационализм не могут объяснить те эмоции и чувства, что были между ними. Гриша зарылся своей широкой, грубой ладонью в светлые волосы, убирая их со лба. Он начал медленно целовать лицо немца: весок, щека, краешек губ, сами тонкие губы. Вильгельм довольно зажмурился, изучая руками мышцы на спине любовника. Проводя от шеи вниз по позвоночнику, высчитывая каждый хрящик. Домашние штаны Вильгельма и Гришины шорты отправились следом за остальными вещами. Немец поежился от контраста температур — Гришино горячее тело и холодный воздух комнаты. Он прильнул к Волжскому, оставляя засос на шее. Гриша проводит по худому подтянутым бедру Вильгельма, немного шире разводя его ноги. Он немного приподнялся, протягивая руку к тумбочке. — Под подушкой. — немного запыхавшись сказал Вильгельм. — А, точно. — Гриша улыбнулся, отбрасывая подушку в сторону. Там был тюбик со смазкой. Она там всегда находилась. Вильгельм специально туда её клал. Правда, Гриша порой забывал, что Твангсте клал тюбик именно туда. А потом каждый раз звонил, когда находил и спрашивал, не потерял ли его Виля. Это согревало душу немца. Гриша подставил один палец ко входу Вильгельма. Медленно проталкивая его внутрь. Твангсте тихо охнул. Приятная боль расплылась по низу живота, а ноги свело от нахлынувшего с новой силой возбуждения. Гриша начал двигать рукой, растягивая. А Вильгельм медленно подался вперед. К первому пальцу добавился второй. Волжский перекрестил их, вызывая очередную волну возбуждения. Вильгельм провел короткими ногтями по Гришиной спине, слегка царапая. На загорелой мускулистой коже появились мурашки. — М, Гриш, я готов. — проскулил Вильгельм. Гриша всегда был чрезмерно аккуратен. Всегда дважды спрашивал, переживал. Как Вильгельм достал себе такое чудо — было загадкой. Первый стон раздался в комнате, когда внутрь тела Вильгельма проникла головка Гришиного члена. Он прикрыл янтарные глаза, после чего движением намекая, чтобы Гриша продолжал. Волжский двигался сначала медленно, давая блондину привыкнуть. Любуясь выступающей краснотой на бледных щеках. Темп нарастал, и Вильгельм обвил Гришу ногами, подстраиваясь под темп. Твангсте чувствовал жар, словно впервые в жизни - Гришино раскаленное тело окутывала их этим невидимым чувством защиты и целостности. Волжский положил одну руку на бледное бедро, немного приподнимая Вильгельма, для лучшего доступа. Вторую же опустил на член блондина. Немец вцепился в мощные плечи — ах! — сбиваясь с темпа. — Виля. — простонал Гриша в ухо Вильгельма. Вильгельм выгнулся и кончил. Сладкая нега накатила с ног до головы. Гриша вышел из него и кончил следом. Стало резко холодно. Вильгельм быстро подорвался. Надо было помыться, желательно под горячим душем и предпочтительно с Гришей с продолжением. И под одеяло. — Согрелся? — спросил Гриша, обнимая блондина и прижимая к себе. — Еще как. — сладко, уже одной ногой в царстве сна, ответил Вильгельм. Он щекой прильнул у твердой и горячей груди. Гриша, видимо, как истинный русский закаленный мужик спал без футболки. В одних шортах. Вильгельм же чуть термобелье не надевал на себя. Пока только толстовка Волжского и пижамные штаны. А может он просто был хладнокровным существом? Благо, у него есть его Гриша под боком. А на кухне уже давно остыли две чашки имбирного чая.