от этого тошнит

Кроули не уверен в том, когда это началось. Когда он играл в подкидного непереводного с Евклидом, Платоном и Сократом вместо уроков (семь проигрышей на четыре выхода не последним). Он считал и вечно забывал поставить телефон на зарядку, хотя «дурак» и запускался без интернета и почти не тратил батарею. Старую, но лучше оставшегося телефона от брата-мудака не предлагали. Он всё таскал в дом малолеток, а мама вечно любила его больше. Или когда мама впервые зашла в ванную невовремя. Смотрела на него в то зеркало, пока Кроули не мог отвернуться. Может, когда начал читать статьи на работе во время перерыва. Ссылки, там, сохранял, всё такое. Ради интереса, правда, только и всего. Если он с трудом закончил школу, это не значит, что он настолько тупой, что не может читать статьи. У него — коллекция. Ctrl+K — его личная формула, упорядоченный коллекционный рай на последней странице файла с учётом товара. Сотни оправданий, данных и результатов, героями которых он, очевидно, никогда не станет. Джордан и Фромбергер сказали, что сексуальное насилие над детьми является одним из самых разрушительных факторов во время развития ребёнка, хотя общественность часто путает термины «педофилия» и «сексуальное насилие над детьми». И, о, Кроули прекрасно знает про проблему определений. Эти все рассуждения про семилетку с телом взрослого и совершеннолетнего с умом дошкольника. Человеческое существо с пубертатным сексуальным развитием или его внешним видом. Всё это ужасно дерьмово накладывается на ту реальность, где он без света расстёгивает брюки, собирается с духом по часу и замирает каждый раз, когда слышит за закрытой дверью шум. Шаги. Голоса. Как будто он уже пойман. Как тогда, перед зеркалом. Терберген и Виттфот сказали, что существует корреляция между нарушениями развития префронтальной коры мозга и влечением к детям. Отсутствие понимания границ и нормальных объектов сексуального желания, всё такое. Кроули читает про симптомы СДВГ и замечает, как спокойны его руки и ноги, когда он читает или задерживает дыхание. Он никого в жизни не трогал. Всё никак не складывалось Он не то чтобы боится. У него хватит мозгов почистить за собой следы, даже если ума сдать переходные не хватило. На работе он всегда закрывает файл, потому что никто всё равно в конец не перематывает, но в пятнадцать с трудом получил G на GCSE и отказался от пересдачи. Мама выгнала его через год, перекрестив и говоря, что не может больше держать развратного дьявола, который не думает о своём будущем на земле и небесах, под одной с собой крышей. И, конечно, со своим вторым золотым ребёнком. Она верила, что, увидев жизнь, он всё поймёт и вернётся, чтобы покаяться. Боже, храни короля. Боже, позаботься о её душе. Он не вернулся. Устроился грузчиком на складе в пригороде. Прибился в общагу через пару кварталов. Жил на четвёртом этаже и всегда задерживал дыхание в лифте на эти тридцать секунд, чтобы не травить себя едким аммиачным запахом. Стаптывал ноги, всегда ходил пешком до работы, экономя на Ойстере по два и девять фунтов в день, а однажды утром ему стукнуло двадцать четыре. Ричардс сказал, что многие уверены в существовании «детской» ориентации, и собирал данные через соцсети. Не лучший способ из-за отсутствия демографических параметров и репрезентативности, но зато данные появляются более органично, чем в обычных опросах. В естественной среде обитания. Не его, конечно же, не его. Как саванны для львов. И те чаты, в которые Кроули ни разу не писал. И в которых у него никогда нет ни одного непрочитанного сообщения. Только они всё равно сохранены в его файле. Фрейд говорил про страх женщин и выбор объектом влечения более слабого и уязвимого, а Кроули пришёл к выводу, что всё-таки всё началось, когда в соседнюю комнату от него въехала та семья. Неполная — мать с ребёнком. Он читал про парафилию и сглатывал, когда думал, кто мог быть на месте всех тех опрашиваемых и жертв экспериментальных лечений. Накачанных ингибиторами и препаратами, от которых тошнит и не встаёт. Хотя, возможно, так было бы легче. Не приходилось бы думать о ноющем члене. Он не ходит по барам, чтобы цеплять кого-то, у него едва хватает денег, чтобы его не выгнали из общаги. Курит, когда Бог особенно добрый и кто-то соглашается стрельнуть. Однажды ему по ошибке, между третьим и четвёртым этажом, впихнули в руки перевёрнутую сигарету из пачки. Не ту, которая последняя и на удачу. Он хотел замуровать себя. Чтобы мир больше никогда и ни за что не видел его, чтобы он не смел даже смотреть, чтобы выпотрошил себя в одиночестве и сгнил, ничего так и не успев сделать. Не став героем. Его обязательно должны были схватить, потащить, бить подошвами до мягких разваренных кишок и плевать в глаза, когда он на пару секунд убирал руки от лица. Первые полчаса. А потом он с кем-то говорил. Чему-то радовался — и не думал о том, что может сказать что-то лишнее. Его всё равно никто и никогда не пустит работать с детьми. Из него так себе проповедник, а с органами у него только проблемы могут быть. У него почти нет знакомых, у кого были бы маленькие дети — так что он, скорее всего, пролетит мимо статистики в шестьдесят с чем-то процентов схемы «близкий друг семьи-ребёнок». Только в соседней комнате. Мальчонка. То самое человеческое существо, светлое, белое, от которого Кроули хочется курить до рвоты. И смотреть-смотреть-смотреть. Так близко, как только можно. Мама, прости, не смотри на меня, как тогда. Я буду держаться, сколько смогу. Янке и Имхофф сказали, что двадцать восемь процентов опрошенных считают, что педофилам лучше сдохнуть, даже если они не совершали преступлений. — Пойдём попьём чай. Его голос слипается с тонкими оторванными лапками тараканов. Под ванной-уродцем, под его матрасом, под короткими толстыми подоконниками. Это был первый раз, когда они столкнулись в пустом коридоре, спустя месяц, как неполная семья оккупировала соседнюю комнату. Спустя месяц, за который ему едва ли один раз удалось кончить себе в ладонь, а вся статистика внезапно могла точно оказаться и про него. — Пойдёмте. Мальчонка пищит, улыбается, чешет свои отросшие за зиму кудри. Тащится за ним и не морщится, когда Кроули выбирает чашку, которая меньше всех липнет к рукам. Ему лет десять, наверное. Или около того. Он таскает свои книжки в пакете супермаркета на соседней улице и зовёт его мистером-сэром Кроули. Его мамаша станет рвать ему волосы. Отец сломал бы нос, если бы ему не было плевать на сына. Единственный ребёнок. Золото. Сокровище. Когда у неё остаются на него силы. Она не плохая мать — просто ошиблась, когда не слушала родителей и бросала учёбу ради брака. Его мама тоже не была плохой. Всего-то пару раз высекла и заставила умолять Бога о прощении, когда заходила в ванную невовремя и видела, как он сжимает член. Он помнит, как смотрел на неё в зеркало, не зная, как повернуться и увидеть живое настоящее лицо. Ему было около десяти. Он смотрит в широкий металлический держатель для туалетной бумаги и видит похожие глаза. Кроули до сих пор не знает, как отвернуться, когда мальчонка засыпает в его комнате. Его выворачивает в желтый обгаженный унитаз, когда он только думает о том, чтобы передёрнуть. Кроули кажется, что мальчонку даже просить было бы не надо, чтобы тот никому не говорил. Не надо этих глупых «наших секретов» и «маленьких игр, о которых не нужно знать матери». Он смотрит в металлический держатель и думает, что мама посоветовала бы ему помолиться. Сходить в церковь на улице Флит-стрит, как тогда, в детстве, когда мама прижимала его к себе и говорила, что Бог простит даже его глупое рукоблудие. Мама повесилась пару лет назад. Ему сообщил об этом братец-мудак и тут же снова заблокировал его номер. Возможно, она даже обрадуется, когда они встретятся в аду. Только ему придётся много врать о том, почему он попал сюда. Что её успокоит больше: кража, убийство или слишком много лжи? Аланко и Мокрос говорят, что есть некоторая связь между генетикой и развитием сексуальных отклонений. Что-то там про эстрогены и андрогины. Спасибо, мама, за тяжёлую наследственность. Могла хотя бы любовью это компенсировать. Нормальной. Похожей на ту, что выпрашивает мальчонка. Мальчонка рассказывает ему, как мама мыла ему голову в большой белой ванной, когда отец ещё был с ними. Тем вечером Кроули смотрит, как безволосые коленки помещается в грязном эмалевом уродце, пока мальчонка сидит поперёк и откидывает голову на бортик, позволяя ему играть с волосами. У Кроули ноет сорванная спина от очередной крупной поставки на складе, но он нагибается всё ближе. Воруя чей-то шампунь, Кроули думает, что мальчонка просто видит в нём отца, а он — своё детство, когда спал ещё неделю на животе и протестом играл в дурака на уроках. Как в том зеркале. Как в металлической подставке. Он не притрагивается к себе, как будто мама снова накажет его, и только смывает рвоту под утро. Он не помнит, когда последний раз он нормально спал и открывал порносайты. Днём Кроули читает о том, как важно рассматривать педофилию как расстройство вне зависимости от наличия совершённого преступления, и записывает всё в файл. Старательно, аккуратно. А вечером говорит с матерью мальчонки. Она едва помнит его лицо, вспоминает только по имени, улыбается, слабо и вымучено, говоря, что её сын называет его мистером-сэром. И Кроули думает о её сокровище, когда тот сам предлагает ему таскать сигареты, потому что он видит, как Кроули мучается, а ребёнка с зависимостью всем жаль гораздо больше, чем рыжего потасканного ублюдка. Мальчонка понимает это по-своему и считает, что за всё нужно платить. Чтобы усаживаться на чужую кровать над тараканьими трупами, чтобы откидывать влажный затылок в чужие ладони, чтобы быть важным для кого-то. Его мать чётко обозначила цену всему в этой жизни — особенно, ошибок. Ригали говорил, что термин «педофилия» появился в «Словаре английского языка американского наследия» в третьем издании в девяностых годах прошлого века и что примерно в то же время начали появляться комиссии по расследованию подобных дел в церковной сфере. Возможно, его бы даже поняли на исповеди. Запыхтели за перегородкой, задрожали голосом и интонациями. Если бы он начал рассказывать, как нашёл сайт, где мамочки обсуждали, стоит ли пороть детей ремнём, а в комментариях завелись явные извращенцы. Кроули сохранил ту ссылку, Cntr+K, пока его живое настоящее доказательство его геройства притаскивало ему сигареты и открывало окна, чтобы Кроули на ночь оставался свежий воздух. Чтобы он давился им попеременно со рвотой. Боже, если бы я слушал мать и всё-таки научился молиться, я бы умолял тебя запретить мне касаться его. Моего мальчонку. Чтобы он никогда не узнал моих рук. Кроули заходит на тот сайт каждый день. Перематывает обсуждение до двадцать восьмой страницы и читает, читает, читает. В школе он не мог ни одного четверостишия и определения запомнить, а сейчас готов цитировать каждого извращенца. Чтобы, закрывая глаза и прислушиваясь, представлять, как под его руками оказывается мальчонка. Распростёртый, маленький, принимающий. Ёрзающий по его коленям. Боящийся наказания, но льнущий к его рукам. Только его рукам. Он представляет, какая кожа будет снова и снова наощупь под пальцами и как мальчонка будет всхлипывать, но молчать, чтобы не разбудить уставшую мать в соседней комнате. Эту добрую суку, которая ошиблась и швырнула своё сокровище в эту гнилую дыру, к рыжему ублюдку на четвёртом этаже, который курит прямо в комнате. Он представляет, как мальчонка будет потом лежать мягким животом на простынях и позволять себя успокаивать. Он готов сделать ему больно, чтобы потом ласкать чистые волосы, шею в тонких складках и спину. Узкую, сливочную даже под одной лампочкой. Тусклой и набитой мухами. Кто-то пишет, что обязательно после наказания проверял между ножек дочки, и Кроули продолжает представлять, что в новой семье отец мальчонки так делает со своей падчерицей. Чтобы не представлять следом, как он сам тянется к его промежности. Когда мальчонка снова открывает окно, оттуда воняет весной и Кроули хочется выть. Он не знает, куда вывернуть душу и обо что ею потереться, чтобы стало легче. Хотя он и так знает, что легче все равно никогда не станет, что бы он ни сделал. Душа просто будет болтаться наружу, вывернутая наизнанку. Как калоприемник. Кир-Колвелл и Бур сказали, что в лечении педофилов важен и эмпатичный поддерживающий подход. Ему придётся много лгать матери о том, что он никогда не касался бёдер мальчонки. Не обводил родинки, едва выпуклые и влажные. Лёгкое касание, от которого тот даже не замирал, а Кроули всё короче отрезает волосы, чтобы те не мешали склоняться над унитазом. Он не помнит, когда последний раз представлял кого-то кроме мальчонки, и думает, что выблёвывает себя по кускам. Он очередной герой то ли жизни, то ли книги, которая почему-то оказывается журналом про сексуальные отклонения. А мама хотела, чтобы он стал хорошим правильным человеком. Он не вспоминает, как спина переходит в ягодицы, которые мальчонка быстро прячет под полотенцем. Только иногда примеряет, как на них бы смотрелся красный оттенок, и отдирает ноги от липкого пола. От ванной до комнаты. Пару метров, за которые он успевает разложиться изнутри. Кроули не позволит себе, даже если Бог откажется составлять такой договор с ним. Он так решил, хватая тремором от бессонницы и нищеты сигареты из мягких детских пальцев. Ему плевать, что будет с другой стороны: сожжение заживо, четвертование целый век, его заставят давиться собственными яйцами ежедневно — главное, чтобы мальчонка остался нетронутым. Кроули уверяет себя в этом и старается думает о том, что его мальчонка станет хорошим правильным человеком. Это всего пять процентов, в которые он когда-то упал. Его кто-то толкнул, швырнул, пнул, чтобы он падал и не мог уцепиться. А в анонимных опросах в колледжах почти десять процентов говорят о том, что кончали на фантазии о детях. Статистика многое потеряла, когда Кроули не выбрал дальнейшее образование. И он летит головой вниз, считая секунды до приземления. Мама, такое наказание будет достаточным, чтобы ты меня простила? Только не спрашивай, как я провинился. Что бы он сказал, если бы его спросили? Если бы пообещали, что нигде не будет его имени и мама не узнает? Он бы рассказал, как искал температуру воды, чтобы сперма не сворачивалась после того, как думал о своём мальчонке? Или как специально задевал ногтем головку, как будто боль даёт ему карт-бланш? Боже, я загляну к тебе во вторник, если ты обещаешь, что простишь маму. Она ошиблась, она не виновата, она слишком любила Тебя. И оставь ещё место для моего мальчонки, чьё имя ты и так знаешь, если слушаешь меня теми вечерами. Я не произнесу его вслух. Никогда. Чтобы он не запомнил, как мой дерьмовый чёртов рот выплёвывает его чистое имя. Как у ангела. Маме бы понравилось Только никогда не проси меня обещать тебе то, что я не смогу выполнить. Что не касается моего мальчонки. А потом он забывает закрыть файл на рабочем компьютере, и все видят конец того документа. Они не идиоты, хоть и не написали ни одной статьи. Они всё понимают. Быстро и до тошноты правильно. Его вышвыривают через неделю и говорят, что пойдут в полицию, если он будет пытаться качать права. Через месяц — из общаги, когда заканчиваются деньги. Мальчонка плачет и обещает, что найдёт своему мистеру-сэру целую пачку сигарет, если он останется. Кроули говорит, что ему надо увидеться с мамой и что он скоро вернётся. Когда он задерживает дыхание, спускаясь в последний раз, он думает, что, подыхая, он будет вспоминать, как хорошо его губы подошли к щеке мальчонки. И это касание оказывается важнее бёдер, шеи и ягодиц, пока он идёт по тошнотворной улице. Ровно три квартала — а потом всё понимает. Это уже не касается его мальчонки. Какая разница, кто что говорил и обещал. И он отдаёт последние три фунта, прося чужого некрасивого мальчонку раздеться для него в переулке, пока мама висит на железных воротах там, внизу, со старой верёвкой на шее. Кроули чувствует себя, как она, когда натягивает сырое бельё на вялый опавший член и пинком выгоняет грязного белобрысого мальчика из переулка. Может, он всё-таки сходит на исповедь, чтобы услышать тот чёртов вздох и задохнуться им. Валяться на кафельном полу в асфиксии. Кроули решает, что они с мамой встретятся в следующий вторник, и думает, как перед этим найти ещё пару фунтов на нового мальчонку. Желательно такого, который мечтает стать хорошим правильным человеком.