Влюбиться

— Я прошу вас, — Юнги ласково берёт ладони Чимина в свои, заглядывает в глаза так проникновенно, что тот судорожно сглатывает. — Возьмите, возьмите меня собой, я с ума сойду за этот месяц без вас… и этот ваш приятель, зачем он здесь? Я боюсь его. — Не могу взять вас с собой. Дорога слишком опасна, много разбойников развелось. Я постараюсь приехать раньше, — он мягко целует тонкие ладони и хрупкие пальцы, — знали ли бы вы, как мне больно уезжать от вас. Простите, что бросаю так скоро после свадьбы. Обещаю вернуться, как можно скорее. Юнги не находит слов, вместо них обнимает крепко за шею, делает глубокие вдохи, надеясь в последние минуты надышаться морской солью. Ему плевать на осуждающие такое несдержанное поведение взгляды. Он любит слишком сильно, чтобы по глупости терять хотя бы мгновение рядом. Позади него стоит приятель Чимина, который должен будет защищать дом (хотя на самом деле лишь развлекать). Хосок очарователен и губителен для омег. Его карие глубокие глаза, обрамленные ресницами, завораживают прямым и нежным взглядом, а небольшие, но яркие губы, над которыми едва-едва виднеется пушок, часто, словно медом, покрывают сердца комплиментами. Он неплохо говорит по-французски, владеет мастерски этикетом и разбирается в музыке. Ему хватит пары слов, чтобы влюбить в себя. И он это знает, наслаждается вниманием омег и их смущением. Но Юнги лишь презрительно кривит губы на каждое его слово и взгляд. Противно стоять рядом с тем, кто не ценит чужие чувства и уничтожает жизнь неопытным парням, надеющимся на семейное счастье. И он не понимает совсем, как Чимин — его добрый и нежный Чимин — умудрился связать себя дружбой, а потом оставить с ним наедине своего мужа. Юнги ссорился, обижался, даже плакал, умоляя убрать куда подальше Хосока, но ответом служила лишь мягкая улыбка и сладкие, тягучие поцелуи.

***

— Вы совсем невеселы, Юнги-щи, мир без вашей улыбки меркнет. — Придержите вашу пошлость для других, — холодно отвечает Юнги, сжимая вилку в руке, пока другой отрезает кусочек мяса. Хосок улыбается ярко и задорно, зачесывает волосы пятерней и тут же их растрепывает, как ребёнок. — Да бросьте, какая пошлость! Чистой воды правда! Юнги кривит уголок губ в усмешке. Он не съедает ни кусочка в обед, только медленно отпивает вино, на большее сил нет. Есть не хочется. Хочется уснуть и проснуться, когда Чимин вернётся, прижмёт к груди и скажет, как сильно скучал, а потом будет обнимать со спины, пока Юнги играет на фортепьяно, и мешать ему поцелуями за ухом и глупыми шутками шепотом. — Вот, так вам гораздо больше идёт, а то сидите так, словно похоронили кого-то, ей-богу! Юнги резко открывает глаза (когда только успел прикрыть их?), и улыбка моментально сходит с губ. Холод его чёрных глаз вынуждает Хосока поёжиться. — Ну или похороните скоро, — бормочет он, — меня, наверное, если я не заткнусь. Доедают уже в тишине. Юнги согласно этикету дожидается, пока гость решит выйти из-за стола, и только тогда возвращается в свои покои. Он легкомысленно ложится на уже заправленную кровать, выдыхает, глядя в потолок, и вспоминает свадьбу, с нежностью поглаживая тонкое кольцо на безымянном пальце. Сердце тогда билось так быстро, словно оно стремилось вырваться прямиком в любимые руки или напротив упорхнуть подобно птице куда-то подальше от смущающей ласки во взгляде и улыбке пухлых губ. Рука отца служила единственной опорой, пока вокруг все казалось ненадежным и зыбким, как песок. Каждый метр до священника и будущего мужа был до невозможности растянутым. Юнги едва удерживал себя от того, чтобы ускориться или просто несдержанно побежать прямиком в объятья. Он осторожно ступал по твердым доскам пола, едва не вздрагивая от каждого скрипа, и даже не заметил, как путь до алтаря закончился, и совсем рядом, в полуметре, появился Чимин. Тепло его бока успокаивало взбудораженное сердце, и Юнги расслаблено слушал наставления и благословения, не удерживая себя от того, чтобы коситься на сосредоточенный профиль мужа, и все думая, как ему повезло, раз выбор пал на него, а не на кого-то из братьев, на которых во время церемонии постоянно шикал отец, когда они несдержанно умилялись или шутили. На церемонии бракосочетания многих удивил контраст их рук, Юнги даже услышал сочувствующие вздохи, посвящённые ему, но не понял, почему его решил кто-то пожалеть. Он счастлив выйти замуж за столь прекрасного альфу. Ладонь по сравнению с рукой Чимина казалась совсем тонкой и хрупкой, хотя пальцы, заточенные постоянной игрой на фортепьяно, гораздо длиннее. Юнги, на самом деле, стыдно перед Чимином за то, что он никогда не работает так же много: не трудится вместе с крестьянами, командуя ими; не следит за порядком в их доме, а только служит красивым украшением. И даже сейчас, лежа на кровати и купаясь в сладких воспоминаниях, ему бесконечно стыдно за свои изнеженные руки, которым грозит максимум иголка, когда он решает вышить что-то на подушку или платок. Грубые от работы пальцы Чимина всегда хочется целовать и мазать кремом, хотя тот и ворчит всегда в ответ на своеобразную заботу, повторяет, что потом размягчённая кожа только сильнее трескается от работы. Их первая ночь была посвящена только напуганному предстоящей болью Юнги, а не животной страсти. Чимин просто наслаждался мягкой кожей, покрывая шею и плечи трепетными поцелуями, и прижимал к груди так осторожно, словно боялся ранить, сломать, испугать. А тот уже жаждал слиться в единое целое, коснуться самых сокровенных мест, изучив в свете свечей крепкое, загорелое тело, чтобы после спрятаться в тёплых объятьях. Только вот ни боли ни крови не было, их заменили стоны наслаждения и тихое: — Чимин~и, — на самом пике блаженства. И Юнги никогда не забудет своего страха от понимания, что простынь запятнана только смазкой и спермой, но никаких пятен, подтверждающих его невинность нет. Он тут же заплакал. Как доказать то, что у него никого прежде не было? А Чимин тогда поцелуями и дрожащим «всё хорошо» прогнал страхи и разрезал свою ладонь, чтобы окрасить простынь в красный. — Я верю, что я первый у тебя, ангел, — прошептал тихо, крепче прижимая к себе. И Юнги благодарен до невозможности по сей день за доверие. Он больше всего боится это хрупкое чувство разрушить, подорвать, хотя даже представить не может ситуацию, в которой совершит губительную ошибку.

***

Постепенно Хосок бесить перестаёт. Его ребячество вызывает только беззлобную усмешку, а не приступ раздражения, как было в начале, а тот и рад стараться: то зачитает пафосно стихи о любви, то с умным видом начнет расхваливать каждый жест и слово Юнги. И сейчас тому даже непонятно, как в него омеги влюбляться умудряются. Ну шут же, ну. Хотя танцует, признаться стоит, прекрасно. Это выясняется, когда они вместе едут на бал, и там танцуют неприхотливый вальс. Юнги даже удовольствие получает от плавности в каждом движении, улыбается ярко впервые с уезда Чимина, тут же краснея от: — О, я смог заслужить вашу улыбку. Она обворожительна. — Не расслабляйтесь, я всё ещё могу сменить пряник на кнут. — Вас понял, замолчал. Юнги расслабленно улыбается, продолжая танцевать и представлять на месте чужих рук на талии родные тёплые с чуть шершавыми подушечками пальцев. Вечер проходит спокойно, без неожиданностей, хотя парочка злобных языков поинтересовалось, с кем так тесно общается замужний омега.

***

— Знаете, Юнги~щи, иногда меня прям зависть берёт. Чимин~щи повезло с вами, — мечтательно тянет Хосок, откидываясь с сигаретой на спинку лавочки в беседке. Юнги в ответ лишь хмыкает и даже не думает поднять взгляд от пялец, тихо мурлычет песню себе под нос, да мечтает о том, как подарит платок Чимину, когда тот вернётся домой. На ткани красуется неспокойное море и сплетающиеся с его волнами нежные цветы. — Вот вы не воспринимаете меня всерьёз, а я ведь не шучу. — Хосок~и, милый, — приторно тянет Юнги, — найдите себе омегу и успокойтесь. Но Хосок внезапно и впервые за их знакомство молчит, только затягивается дымом. — Стольким нервы попортили, меня достаёте каждый день, нельзя же так всю жизнь. — А может я в вас влюбился! — восклицает, резко поднимаясь со скамьи. — Что тогда? — Тогда мне жаль, но вам придётся уйти, — равнодушно пожимает плечами Юнги. — Я в счастливом браке, с лучшим альфой, которому отдал всего себя: и тело, и душу. — Как хорошо, что я не влюбился в вас, — бурчит Хосок, — помягче никак нельзя? Даже я так не отказываю! Юнги посмеивается, вздыхает и с нежностью потирает кольцо на безымянном пальце. Через пару дней уже вернётся Чимин, и каждая минута тянется слишком долго, только Хосок немного веселит своими выходками и несерьёзным флиртом. — А на самом деле, Юнги~щи, никому я нервы не портил, они сами себе их портили. Стоило сказать: «Вы обворожительны», — станцевать с ними, быть вежливым, и всё: они тут же влюблялись. А я ведь даже не соблазнял никого! Меня, может быть, вообще омеги не привл… — он резко обрывается, покрывается бурыми пятнами вплоть до шеи. — Мне просто нравится танцевать. Юнги молчит некоторое время, которое уходит на осознание всей информации. Значит все слухи о постельных подвигах Хосока — лишь слухи? И что значит не привлекают омеги? — То и значит. Не могу я с омегами. — А с кем можете? — нерешительно спрашивает Юнги, смущённо краснея от осознания, что он, кажется, думал вслух. — Глупые вопросы задаёте, Юнги~щи, — Хосок до сих пор покрыт бардовыми пятнами, и это внезапно веселит. — Но я правда ума не приложу! — невинно хлопает глазами тот и не сдерживает задорного смеха, когда в ответ раздаётся страдальческий стон.

***

Юнги играет по просьбе Хосока Чайковского, перед этим правда хмыкает, но покорно играет. Он понял, почему Чимин общается с ним. За легкомысленностью скрываются доброе сердце и безукоризненная честь. Теперь раздражающий сердцеед вызывает только приливы нежности, да и после откровений стало понятно, что опасности от него нет никакой, и Юнги зря боялся: кроме шуточного флирта, тот никак себя не проявляет и не нарушает чётких границ в общении. Когда на кульминации композиции глаза внезапно закрывают чуть шершавые тёплые ладони, Юнги дёргается и перестаёт играть. Он неверяще выдыхает: — Чимин?.. А тот лишь смеётся да отходит чуть дальше перед тем как прижать порывисто обнявшего за шею Юнги. — Тише, ангел тише, — даже не пытаясь отстраниться от череды поцелуев в лоб и щеки. — Я тоже очень скучал. Чимин целует в губы так же трепетно и нежно, как в первый раз, притягивает к себе ближе за талию. Он улыбается тепло, глядя в сияющие глаза, и не удерживается от ещё одного поцелуя, но уже в лоб, задерживая губы на несколько мгновений. Юнги немного нетерпеливо тычется лицом в шею, туда, где морской солью пахнет ярче и пленительнее, дышит жадно, наполняет легкие до отказа, блаженно прикрывая подрагивающие веки. — Я ждал вас только завтра, — бормочет и даже не думает о том, чтобы отстраниться, хотя бы на мгновение, — какое счастье видеть вас раньше. — Хосок~ши научил вас красиво говорить? — Не язвите, — обиженно бубнит Юнги, окончательно расслабляясь и, кажется, даже начиная засыпать в тепле любимых рук и обожаемого запаха. Чимин хрипло смеётся, осторожно поглаживает талию через многочисленные слои одежды и трепетно расплетает длинный волос, достающий до лопаток. Он обожает играть с локонами, наматывать их на палец, путать между собой, хотя знает, что такое поведение не совсем культурно. Наслаждение превыше воспитания, и остаётся только следить за тем, чтобы никто не увидел их такими открытыми друг для друга. Впрочем, Юнги часто сам нарушает правила этикета, за что периодами его порицает высшее общество, хотя он не особо-то и стремится с ним поддерживать связь. Ему нравится танцевать, слушать музыку и посещать театры, куда с явной неохотой тянет с собой Чимина, которому лучше заняться домашними делами нежели наблюдением за чужой драмой. И только танцы обязывают иногда появляться на балах и приветливо улыбаться каждому. Юнги после них долго может ходить ворчать на боль в стертых ступнях или обсуждать слухи, которые собрал. Чимин тогда лишь усмехается, внимательно выслушивая каждое слово. Он знает, что сам Юнги не распространяет сплетни, только слушает их, иногда запоминает, чтобы раскритиковать дома, иногда, чтобы знать, от кого стоит держаться подальше, знает и находит эту черту умилительной (возможно, потому что сам сплетник тот ещё). — Не спи, — тихо говорит Чимин и даже не замечает, как неформально звучит речь. — Перед тем как так говорить, попробуйте не так ласково гладить меня по голове, — сонно возмущается Юнги, сладко зевая. — Без вас совсем не спится. Он даже не открывает глаза, расслабленно прижимается к груди и сжимает крепко талию. Момент бы растянуть и поставить на паузу, такой идеалистической кажется каждая секунда в любимых руках. Но ему нужно накормить и отправить в ванну уставшего с дороги Чимина, чтобы потом заставить его лечь спать, а не спешить проверять работу крестьян, которые всё это время трудились сами. — Я люблю вас, — тихо звучит на ухо, от чего глаза резко распахиваются, а сердце ощутимо сжимается от нежности в груди. — И я вас, — Юнги приподнимается на носочки, чтобы поцеловать в пухлые губы, но перед тем как осуществить желаемое, продолжает — невероятно сильно люблю. Влюбляться в Чимина ему было страшно, он ведь мог оказаться кем угодно: тираном или слугой. Влюбиться в него было сладко, ведь нежность размягчала душу до состояния джема. Любить его оказалось правильным, ведь в груди тепло согревает каждый день.