О привычках, доебках и отъездах

      У Славы были привычки, которые за пять лет совместной жизни начали действовать на Мирона умиротворяюще.       Слава любил есть за компьютером и включать бесконечные демки на фоне, пока что-то делает.       Мирон радовался малейшим уступкам в их совместной жизни. Например, в постели Машнов не ел, а демки... он мог этим даже наслаждаться, особенно когда это не очередные Хасбики, хоть и посвященные «МЦ с проработанной детской травмой». – Там вообще ничего нет про меня, – как-то бесцветно говорил Мирон. – Причем тут Хасбик вообще? – Бля, мэн, – Слава, огромный и длинный (всё такой же несуразный), любил обнимать Окси со спины и упираться подбородком в плечо, – я посвятил половину творчества диссам на тебя, так что теперь вторая половина будет Хасбиками.       Мирон никогда бы не сказал этого Машнову, но, как и семь лет назад, ему все еще был важен каждый Славин дисс. Значит, Хасбики будут тоже важны.       Спустя полгода Славина одержимость монетезировать каждый вздох Окси не прошла. – «Девочка-кринж» тоже?       По счастливым Славиным глазам Мирон понял две вещи: Слава еще ни разу не говорил ему про «Двух девочек», поэтому Мирон спалился, что следит за его релизами, и... они обе тоже.       Но терпеть Славины доебки Мирон не выносил.       Конечно, они пришли со временем к тому, что Мирон их понимал. Слава доебывался не потому, что был гандоном, который ненавидит Мирона и пытается привить ему комплексы. Слава, со своей стороны, тоже пытался работать над тем, чтоб доебываться гораздо меньше, потому что он уважает чувства Мирона и прочая хуета, которую они долго разбирали на сеансе психотерапевта сначала по отдельности, а потом вместе.       ... но начиналось всё с того, что Слава доебался через общих друзей, потом зашёл в общем через баттл-тусовки, написывал в Твиттере и пару раз звонил, находясь в пьяном состоянии. Мирону должно было быть страшно, и Рудбой активно советовал не соглашаться на битву площадок, потому что личная встреча могла только усугубить шизу поехавшего Гнойного.       Но Мирону страшно не было. Мирону льстило повышенное внимание к себе.       Когда они начали общаться на условиях Фёдорова (Слава не был пьяным и не касался его), Мирон не замечал вообще ничего вокруг. Не только бессильную Ванину злость и переживания Женечки, но и Славиных недостатков. Его биполярка решила, что заинтересованность в Славе должна перерасти в зависимость от него, поэтому Машнов буквально не мог отойти от него, чтоб Мирон не начал задыхаться в панической атаке.       Слава очковал от того, что Мирону было плохо; Мирон очковал от того, что Слава устанет от него.       Рудбой лез драться с Машновым; Светло чересчур сочувственно поглядывал на Мирона, как будто Слава встречался с инвалидом.       Все уставали от того, что их взаимоотношения никогда не были здоровыми. Они изначально были токсичны друг с другом: Мирон обвинял Славу в зацикленности, а Слава мог молча буравить Мирона взглядом, намекая на то, что он здесь только из-за большого эго Мирона, которому просто был нужен человек, реально заинтересованный не в Окси, а в Мироне.       Слава бессильно пожимал плечами, раздраженно думая о том, как он, блядь, устал. Слава всегда этого хотел.       Они долго разговаривали, сидя на балконе, обсуждали то классику, то политику. Мирону нравились новые мысли, изложенные не точечным языком, не лощеным, а хабаровским, дворово-деловым. Он понимал Машнова без излишних объяснений, но иногда просил пояснить, чтоб тот подольше говорил.       Мирону нравилось слушать Славу. Он долго молчал, пока Слава рассказывал обо всём.       Когда Мирон начал спорить, Слава сразу понял, что теперь Федоров готов оставаться один. Слава начал наглеть и доебываться как-то исподтишка. Мирона это даже смешило.       Будучи примерным учеником, Мирон еще со школьных времён наизусть помнил стихотворения-памятники – выучив Державина, Федоров как-то за пятнадцать минут смог запомнить Пушкина.       Мирон рассказывал их Славе, когда тот был опечален чем-то происходящим. Слава говорил, что Мирон в каждом крайнем треке подводит итог творчеству. – У меня топовые доебки, – говорит Слава. – Я слишком дотошно часами ищу подтверждения своей доебке. – Ты психопат ебаный, – подтверждает Мирон.       Славе нравилось шептать что-то Мирону на ухо.       Слава, находясь под влиянием депрессивной фазы Мирона и невозможности выйти из дома, все чаще задумался над философскими вопросами.       Что такое «любить»?       Слава никогда не мог понять, любит ли он на самом деле. Когда-то мама гладила по голове, ласково говорила, что для этого нужно встретить такого человека, с которым он сразу точно сможет понять, что чувства между ними – любовь.       Когда встречаешь того самого человека, сомнений не остаётся.       Но у Славы появлялось все больше сомнений, поэтому за две тысячи двадцатый год Слава не выпустил ни одного трека с упоминанием Мирона.       Слава любил Мирона и, наверное, любил всегда (иначе сердце бы так не заходилось в бешеном ритме каждый раз при одном только взгляде), но Мирон... был Оксимироном.       Образ идейного врага так заложился в головах людей, что Слава не мог признаться даже самому себе, что у них одни ценности на двоих, они оба борятся за одинаковые идеалы, а теперь у них был общий дом, куда возвращался Слава.       Слава всегда возвращался к Мирону.       Когда еще не было сомнений, были встречи по ночам и случайные касания в компаниях, где никто не знал, что они теперь вместе.       Абсолютно каждый человек, наблюдавший за тем, как Мирон смеется от шуток Славы, был несколько озадачен, и Слава упивался тем, что они ломают стереотипы. Слава не сомневался в этот момент, что делает всё правильно.       И Слава хотел перестать сомневаться, когда остаётся один.       Слава однажды понял, что просто ему просто нужно отдохнуть.       Не собирать деньги на отдых в Турции, как Замай, а забить, что кто-то может не понять его отношений со светилом ебаного русского рэпа.       Каждый раз, когда Машнов успокаивается, осаживается на одном месте и начинает там гнездиться, происходит что-то, что ломает его уже устоявшийся мир.       Слава говорит Мирону о том, что не собирается уезжать в загнивающий Запад, чтоб ломать режим. Изнутри как-то надежнее.       Мирон уезжает потому, что его непрекращающимся потоком тошнит от нахождения в Питере, как только он думает о кишках и крови, а не потому, что ему страшно, будучи иноагентом, ходить по улицам.       Они всё еще вместе.       Слава начинает сходить с ума от страха за другого (не чужого, а родного и любимого) человека, и это было новым и неожиданным для него чувством. Его панцерная жизнь с четким расчетом и без ложных чувств, – та, что казалась вполне устойчивой без непредвиденных ситуаций, – была полностью разрушена. – Еб твою мать, Мирон, – иногда у Славы выключался режим долбоебизма, и включался здравый смысл. – Если ты прямо сейчас не соберешь этот ебаный чемодан, ты здесь останешься.       Мирон молча показывает ему фак.       Оба нервничали перед непредвиденной разлукой после того, как Мирон вернулся домой. Славе нужно было продолжать тур, а Окси – снова срочно уезжать. – Нам обоим здесь нельзя оставаться, и ты это знаешь, – мужчина в очередной раз говорил это, пристально глядя на Славу. – Еще непонятно, кто действительно сейчас должен стоять с чемоданом. – Ты.       Слава любил повторять, что безопасность Мирона гораздо предпочтительнее, чем его собственная. Мирон любил и Славину заботу, и спорить до сорванного голоса. – Зачем ты рискуешь собой?       Слава не знал. – Я не могу уехать из России, – упрямо твердит Слава в очередной раз.       Окси не злится.       Они долго смотрят друг другу в глаза, не прерывая контакта ни на секундочку, и в голубых глазах Машнова Мирон находит ответы.       Мирон не знает, когда они превратились в симбиоз из одного человека, но точно помнит момент, когда очень долго смотрел на Машнова и нашёл там за стальной броней постиронии («нет, Слава, конечно ты не постиронист, я всё понимаю, это метамодерн») что-то большее.       В этот момент его передернуло, и Слава снова ядовито пошутил. Мирон не смог сходу что-то ответить, а потом заметил, что Слава начал беспокоиться.       Мирон никогда этого раньше не замечал.       Того, что Слава боится его потерять из-за ебаного характера (характер, на самом деле, у него дохуя покладистый, и Мирон больше не может искренне обижаться на него). – Как я уеду и буду оттуда вещать всем детям-антихайпикам? Что обо мне подумают их родители? – спрашивает Слава.       На самом деле: «Я не знаю языка и боюсь чувствовать себя некомфортно».       Мирон готов оплачивать ему курсы до того момента, как молодой человек окажется готов к переезду.       На самом деле: «Я боюсь, что о нас узнают».       Мирон не напоминает, что они уже около двух лет ездят в одном такси в «1703» из их квартиры. И то, что Слава выходит за два квартала до бара, а потом рассказывает: «пешочком ходить полезно, пацаны», – не катит.       На самом деле: «Я боюсь, что мы расстанемся, и я буду там один, но уже не смогу вернуться».       Мирон не может обещать того, что они никогда не расстанутся, – и эти слова разобьют Славу изнутри, зато честно, как и учил психотерапевт. Но если они все еще друг друга не убили, то шанс есть?       Слава не знает, в какой момент их отношения из токсичных стали абсолютно нормальными.       Слава понимает: больше никаких манипуляций, страхов или отсутствия диалога.       Слава знает, что однажды он сможет сказать всё, что думает, но сейчас только учится этому.       Если есть проблемы – они разговаривают.       Мирон не уговаривает его. Мирон не покупает его. Мирон честно ему говорит.       Слава не знал, искренне ли он боялся того, что кто-то может заметить их совместные с Окси передвижения (сейчас, блядь, у всех путь один), но не хотел, чтоб они оба оказались в опале за западные ценности двух стареющих пидорасов.       Слава не стеснялся их отношений. Слава любил их отношения. Слава был счастлив, как самая преданная фанатка.       В их ебаном островке счастья еще ни разу не было так, чтоб ни одного «но».       Мирону отменяют концерты дома. Слава еще имеет возможность заработать здесь им на Мальдивы или Кипр. Слава должен работать за двоих, чтоб не сойти с ума, пока у Мирона каждый день случаются срывы без возможности сделать хоть что-то. Кто-то должен быть сильным, и Слава хотел, чтоб это был он.       После проведенного в психушке времени Машнов мог поверить в то, что он знает, что делает.       Слава не говорит Мирону, что иногда почти с ненавистью думает, что они заслужили чего-то обычного. Простой размеренной работы, спокойных дней, той же сигареты на двоих, что и пять лет назад; в общем-то всего, чего хотят двое мужчин в почти преклонном возрасте.       Вместо этого в Славе окончательно умирают идеалы, а Мирону приходится скрываться. Слава с тоской ждет времени, когда можно будет игриво сказать: «Ну что, мы теперь оба скрываемся?», – жить он тут ебал, но ни за одним треком не следует реакции, и Слава продолжает работать.       Слава гордится тем, что у Мирона получается. Они каждый день созваниваются, и Окси пишет ему по огромной рецензии на каждый трек из «Ангельского true».       Несмотря на то, что Фёдоров только со съёмок, он говорит, что соскучился по Машнову больше, чем устал. – Я точно не встречаюсь ни с какой бывшей Оксимирона, – говорит Слава на стриме, разбирая трек Bassline business.       Потому что он встречается с самим Оксимироном.