Как в сраном шлягере

      Балу хватает её за руки, тянет на себя, и они вдвоём летят на пол узкого автобусного прохода. Настя, кажется, вскрикивает. Шура не уверен. Он знатно прикладывается затылком о чью-то твёрдую сумку и мало соображает в тот момент. В глазах рябит, а звёздочки отплясывают долбаный хоровод. Саша морщит брови от боли и кривит рот.       Блять.       С губ срывается стон. Настя пытается с него слезть, но только неловко копошится сверху. Балу охает, когда она случайно задевает… То, что задевать не следовало.       — Пусти меня, — шипит она ему в лицо. И только тогда Саша понимает, что за всё это время так и не выпустил её предплечья из своей хватки.       — Ты сверху, я снизу? — невпопад хрипит он. Миха звонко ржёт. Андрей, которому Настя, кажется, понравилась, недовольно хмурится.       Балу ощущает обдавшую его волну гнева. Настя пылает, вырывает руку и с размаха оставляет на его щеке пощёчину. Миха присвистывает в удивлении. Андрей одобрительно скалится.       Саша чувствует, как невыносимо хочется её поцеловать. Не как тогда, при знакомстве. Почти целомудренно и в ухо. Нет, он хочет глубоко, развязно. В отместку, так сказать, чтобы не выделывалась.       Но Князь, будто ему больше всех надо, помогает Насте подняться, едва не сдувая с неё пылинки. Саша продолжает валяться на полу, спиной ощущая тянущий холодок. Ему почти хорошо. Разве что приятнее было, когда сверху давило женским теплом.       — Вставай давай, герой-любовник, — Яша несильно пинает его в бок. Балу, шумно вздыхая, поднимается на локтях и трёт гудящий затылок. Звёзды в глазах теперь отплясывают чечётку. Приходится подтянуться на руках, чтобы устроиться в кресле.       Настя сидит напротив.       Смотрит на него недовольно и поджимает губы. Балу думает, ещё немного, и придётся извиняться. За глупые шутки, слетавшие с языка целый день, за подкаты и пошловатые намёки. За фиговый розыгрыш, устроенный Князем с Горшком. Хотя в последнем он виноват едва ли больше, чем остальные ребята, засевшие в автобусе во время дуэли.       Кто ж знал, что Настя — то ли слишком благородная, то ли вконец ебанутая — полезет в самый эпицентр красочной стрельбы. Теперь вся её одежда в пятнах титановых белил, как, собственно, и у Балу. Остальные обошлись малой кровью, а вот ему досталось. Косуха испачкана, как, собственно, и волосы, с которых аж капает на пол. И это сдерживает благородные извинения в горле. Ему кидают какую-то грязную тряпку. Он пытается оттереть шею. А в итоге только сильнее пачкается машинным маслом.       Миха ржёт, когда вместо бледнолицей поганки Шурка превращается в чунга-чангу. Полный пиздец. Из гостиницы их уже выселили, и вредная тётка-администратор точно не пустит его в душ, заплати он хоть в три раза больше. Она ещё не простила ему поломанную дверь в номер, которую они с Ренегатом накануне снесли с петель. Не специально, конечно, но это же хрен докажешь.       Балу в отчаянии роняет голову на спинку соседнего сидения, выпрямляет ноги и снова смотрит на Настю, пытающуюся отмыть краску со щеки смоченным слюной носовым платком. Выходит чуточку лучше, чем у Саши, но белила всё равно коркой застывают на коже.       Саша думает, что ей идёт. Белый хорошо оттеняет голубые глаза, горящие раздражением в полумраке салона. Краска, будто призывая его очнуться от разглядываний, капает с волос ему прямо на нос, стекая тонкой струйкой вокруг уголка губ. Настя снова смотрит. Вздыхает. Балу вздыхает в ответ. Открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но Настя поднимается с кресла, чуть шатаясь идёт к водителю и о чём-то недолго с ним говорит.       А потом, жужжа, заводится двигатель. Ренегат едва не падает Машке на колени, не успев присесть прежде, чем автобус срывается со стоянки, поворачивая куда-то явно в центр города, а никак не в сторону вокзала.       — Куда мы, Настенька? — пыхтя сигаретой, уточняет Андрей, пока матерящийся Горшок пытается удобно устроиться в кресле. У Балу всё внутри сводит от этого приторного обращения. Саша замечает, что Князь явно к ней так подкатывает. Получается херово, потому как Настя совсем не реагирует. И что-то довольно копошится в мозгах Шурки, когда он это понимает. На его флирт хотя бы реакция была, а тут — прости, Андрюха, но это провал.       — Ко мне домой, — бурчит в ответ Настя. Балу не сдерживает смешка.       — Что, прям так? — спрашивает он с явным намёком. И тут же об этом жалеет. Потому как краска противно затекает в рот. Её приходится сплюнуть под ноги.       А ещё потому, что Настя намёк явно понимает. И ей он ни капли не нравится.       — Если хотите трястись в поезде в таком виде, Александр, то можем развернуться.       Балу знает, она его сделала. Втоптала по самое не хочу. Поэтому молчит, глотая колкость и дружеское улюлюканье. В конце концов, Настя, кажется, предложила ему привести себя в порядок. Грех отказываться, в его-то положении.       И всё-таки, оказавшись в её крохотной квартирке, он не может себя контролировать. Наблюдает сквозь щёлку двери ванной, как она переодевается перед зеркалом, благородно уступив ему возможность первым сходить в душ. Вода работает на полную мощность, скрывая его грязное присутствие. И Саша откровенно пялится. Смотрит, смотрит, смотрит. Едва ли не навсегда впитывает в себя вид плавных изгибов чужого тела.       А потом резко захлопывает дверь, обнаружив, что Настя его замечает. Балу мотает головой, списывает всё на тёплое пиво после концерта и забирается под струи душа. Вода гладит спину, смывает с волос краску, стекая по ногам в слив. А он невидящим взглядом смотрит в кафельную стенку, видя вместо пожелтевшего герметика долбаные черты Настиных бёдер, отпечатавшиеся на радужке. Бьёт кулаком по плитке, матерится сквозь зубы и уже почти тянется ладонью вниз, надеясь на быструю разрядку, когда в дверь звонко барабанят костяшками пальцев, прося его не задерживаться.       Балу едва не воет в голос. Вместо этого резко крутит вентиль с холодной водой на максимум, надеясь, что это немного поможет.       А Настя тем временем вышагивает по коридору, не зная, куда приткнуться. Лицо она вымыла под краном на кухне. В остальном — никаких проблем. Кроме одной, имя которой — Балунов. Остальные её сегодняшние проблемы благоразумно остались ждать в автобусе.       Когда несколько минут спустя насмешливый взгляд показывается из ванной комнаты, Настя, краснея ужасными рваными пятнами, отворачивается к окну. Шура имеет наглость выйти в одних штанах.       Теперь она уже не такая смелая, как при ребятах. Балу с удивлением обнаруживает это и, играючи, подходит к Насте ближе, вынуждая её нервничать. И отступать, запинаясь об угол дивана. Но Саша тянется следом, теперь гораздо увереннее устраивая ладони на её предплечьях, а потом разворачивает Настю к себе лицом. И уже не скажешь, что не так давно за нечто куда менее интимное он получил по щеке.       Саша улыбается. Целоваться после душа, да и всего увиденного, хочется только сильнее. Он ведёт большим пальцем по еë нижней губе, замечая краем сознания, как и без того большие Настины глаза распахиваются шире от непонимания. А потом обхватывает нежное лицо сухой мозолистой ладонью и немигающим взглядом скользит по контуру верхней губы, вызывая фантомные покалывания под кожей и мурашки по всему телу.       Настя не успевает подумать рационально, прежде чем Балу наклоняется ближе, а сама она подаётся вперёд, встречая его губы своими. Искры взрываются под закрытыми веками. Шурка мычит в удовольствии и чувствует сначала её ладони на своей голой груди, а следом за этим вновь возникший стояк. Как же хорошо!       Настя не уверена, но, кажется, она сама толкает Сашу на диван и падает сверху на его коленки, отчего Балунов едва не бьётся многострадальным затылком об стенку.       — Ты сверху, я снизу, да, Насть? — лишь на миг оторвавшись от её губ, повторяет он и не ждёт ответа. Лезет языком глубже в рот, шумно втягивает носом воздух, сжимая её ноги прямо под ягодицами и плавно притягивая к себе. Настя от стыда зажмуривает глаза, а внизу живота зреет томительное тепло. Оно быстро растекается по бëдрам и скользит вверх, к груди. Всё тело охватывает жар. Чувство, острое и бесстыдное, подталкивает её к краю пропасти, и Настя инстинктивно ведёт бёдрами, обвивая руками Сашину шею.       А потом трётся снова. Балу судорожно сглатывает от крышесносящих эмоций и, окончательно смелея, лезет ладонями под Настину майку, сминая мягкую грудь.       Настя шлёт к чёрту бьющие в виски осуждающие её же принципы и позволяет себе зарыться пальцами в жёсткие высветленные волосы, так и не отмывшиеся до конца от краски. Шура морщится, когда неосторожные прикосновения дёргают пряди, но это так заводит, что он лишь хрипло дышит Насте в шею, напрягая мышцы. Тереться о его бёдра становится проще.       Скрип ткани о кожаные штаны совсем не напрягает. Настя и не слышит его из-за шума в ушах. Потому что жёсткий шов на ширинке добавляет стимуляции, раскочегаривая бушующее внутри тепло. И совсем не хочется думать о том, как стыдно всё это выглядит со стороны. Как пошло всё это звучит. Как странно целовать так того, с кем знаком первый и последний день в жизни.       Настя сжимает губы, отчаянно сдерживая стоны. На улице что-то громко орёт Миха, задолбавшийся ждать друга. А Саша лишь сильнее прижимает к себе Настю, стягивая с неё майку и подмахивая пахом навстречу её движениям. Мишу хочется послать нахрен, чтобы не торопил. Билеты на поезд горят, да и фиг с ними, потому что Настя тяжело дышит ему в ухо, заливаясь потом, и трётся, трётся…       Разрядки не происходит. Пальцы сводит от боли, губы, не занятые поцелуем, кровоточат от того, с какой силой Настя их кусает. И кричит Балу в плечо, едва не плача от приближающегося, но никак не наступающего оргазма.       Саша наклоняется, придерживая её за спину, нарочно промахивается мимо губ и скользит ртом к груди, оставляя мокрое тепло языка и следы острых зубов на нежной шее. Он чувствует свою скорую разрядку и даже не собирается расстёгивать ширинку. Только глухо стонет в Настино декольте, пряча нос между грудями, а потом кусает кожу сквозь тонкую ткань, и Настя содрогается всем телом.       Она давится вдохом, сводит бёдра до боли в мышцах, пока удовольствие медленно распространяется по всему организму, оставляя вместо себя мучительную слабость. Саша ещё пару раз совершает резкие покачивающиеся движения и затихает, разом ощущая взмокшим телом гуляющий по комнате холодок.       Выпрямляется и смотрит. Снова, блять, смотрит на Настю, которая от усталости и пошевелиться не может. Хочется как-нибудь пошутить, но вместо этого Балу мягко жмётся губами к её виску, обдавая лоб судорожным дыханием. Настя вздрагивает.       — Не говори ничего, — хрипло просит она, отстраняется, неловко сползая с его ног, и, отвернувшись, натягивает майку назад. Саша чувствует, как сердце в груди тяжело бухается вниз.       Обидно. Балу кажется, что его только что использовали и, вытерев ноги, бросили валяться в грязи. И плевать, что ей стыдно. Раньше надо было стыдиться, а сейчас уж что.       Он открывает рот, но не находит слов, а потому лишь скрипит зубами и морщит губы. Уходит за футболкой, поправляет одежду и, перекинув через локоть заляпанную краской косуху, собирается навсегда распрощаться с этой квартирой и тем, что в ней произошло. Собирается, но плюёт на это желание, потому что видит, как с Настиных ресниц срываются слёзы. И злость мигом испаряется, а сам Саша мнётся на месте, ища в карманах записную книжку и ручку. К крику Миши с улицы добавляется ещё голос Князя.       — Если вдруг решишь, что это была не такая уж большая ошибка, — начинает он, выводя на косо вырванном листке свой домашний адрес и номер телефона, — я буду рад что-нибудь от тебя услышать, Насть.       Она вздрагивает, оборачивается к нему через плечо, замечая аккуратно сложенный на тумбе лист, затем поднимает взгляд. Осторожно кивает. И только теперь до Саши доходит, что Андрей был прав. Она реально Настенька, как в той самой сказке. Или как в сраном шлягере Антонова.