Однажды в ноябре

      Ты приходишь на закате в мои покои, на этот раз в более приподнятом настроении, говоришь: все будет прекрасно, извини, что я сорвался на тебя, приказал выпороть и очень долго не приходил проведать, я устал. В волосах — уснувший ветер, раны затянулись — и ладно, наша долгая дорога нас выводит из зеркал. Обещаешь, что в следующий раз будешь держать себя в руках, обещаешь, будет светлым наш уютный дом и дворик, вместе старость проведем…       Почему ты неприветлив, что в глазах за темный морок — на дворе уютный август, показался ноябрем…       Ты приходишь на закате. Не здороваешься больше. Я тебе пою, танцую — говоришь, что надоело. Ты несешь дурные вести, избегаешь сна и спальню.       Говоришь: твои покои мне кажутся милее; смех твой более не смягчает мое сердце как тогда, и глаза твои похожи на боярышника ягод, что колышутся по ветру. Они не сладки, не горьки или даже ядовиты, они пустые и страшны.       Да когда тебе успел я настолько надоесть?.. Во дворе все смеются — за спиной, в лицо не смеют. И пожаловаться некому…исповедоваться страшно — не поймет служитель божий. Я хочу опять проснуться, я в иллюзии, я верю, ты не можешь быть жестоким, как в лицо летящий лед. Синяки болят под рубахой — твой запрет лечить их в силе, и никто не замечает, что практически кричу…       Мне другой целует пальцы, покупает кольца, злато… Неужели так бывает, я не этого хочу…       Ты приходишь на закате, чья-то кровь на бледной коже. Я чужой смываю запах — не накликать бы беду. Эти игры затянулись, кукловод неосторожен, обещал я быть хорошим — как же я себя веду? В пол глаза и ложь за ложью, синяки под рукавами, на спине порез несвежий, это нужно прекращать. Боже, что теперь мне делать, я не знал, что так можно, тот, другой, меня лелеет — не пытается сломать… Шрамы он мои целует, лечит раны постепенно, отгоняя страх и боль…       Ты приходишь. Меч не в ножнах. Синяки уже не сходят. Если хочешь расквитаться, то пожалуйста, быстрей. Цедишь мед через зубы, отвечаешь односложно, ночью мне сжимаешь пальцы, нависая надо мной, я прошу тебя: быстрее. Вижу, ты уже на грани, страсть становится спасеньем… После тихо говорю: царь мой батюшка, прошу, отпусти меня скорее, я так больше не могу. Я женат, двое дети, в честь тебя один был назван, долго я не видел их.              Соглашаешь не смело, обещаешь: отпущу.       По утру просишь прощенья, говоришь: я не смогу. Под руки меня уводят, ты не смотришь мне в глаза и не слушаешь мольбу… Вот ведь как оно бывает, взгляд тогда твой не соврал, в августе до боли жарком ты тогда уже все знал…       Дальше смутно я все помню…помню, плаху, взгляд твой строгий, ты кричишь: Иуда он! Будь он проклят! Он изменник…       В усыпальнице ты плачет. Ночь. В покоях только тьма.       Всхлипываешь, причитаешь: «Отпустил ведь я тебя, не ушел ты от меня.»       На рассвете ты увидишь окровавленную прядь, боль терзанья начнется с этого момента, царь…