«E» + «W»

      Скучный унылый бледно-голубой кафель поверх серых отштукатуренных невзрачных стен, освещённых холодными флуоресцентными лампами под выкрашенным белой краской потолком, вкупе с резким, специфичным, щиплющим нос спиртовым запахом, действовал угнетающе, и сидящая на узком крутящемся табурете возле дежурного стола хмурая черноволосая девушка, облачённая в тёмно-серую форму городской академии Невермор, недовольно поёжилась. Почему нельзя было оформить медицинский кабинет в более приятных и энергичных тонах? Ей всегда казалось, что любой медпункт как главная точка помощи и надежды должен способствовать расслаблению, успокоению и излечению хворых и больных, однако подобная тягостно-удручающая обстановка, по её скромному мнению, лишь усиливала чувство немощи, отчаяния и фрустрации и позволяла многострадальным пациентам забыть разве что о не столь далёких тихих и безмятежных днях, когда на все имеющиеся сейчас расстройства и недомогания не было даже намёка.       Она не любила врачей и больницы и ещё меньше любила ситуации, при которых обращение к ним становилось обязательным и неизбежным. Досадная кожная неприятность неясного происхождения, мучающая её уже седьмую неделю подряд и упорно не желающая заживать, вынудила в конечном итоге всё же обратиться за медицинской помощью, и теперь, сидя в неуютном, мрачном, пахнущем лекарствами и антисептиком кабинете, брюнетка невольно ругала себя за то, что слишком рано сдалась, испробовав ещё не все крема и бальзамы из местной аптеки, один из которых просто обязан был оставить от этой хоть и длительной, но явно несерьёзной дерматологической проблемы одни лишь воспоминания.       – Ай!       Острая боль пронзила предплечье, и девушка ненароком дёрнулась, вырванная из безрадостных размышлений.       – Нельзя ли чуть-чуть полегче?       – Прошу прощения, мисс Аддамс, – высокая темнокожая медсестра в накрахмаленном белом халате выдавила виноватую улыбку. – Повязка немного присохла к ране, я сейчас её обработаю.       Женщина аккуратно сняла испачканный сукровицей бинт и внимательно осмотрела небольшую причудливую зигзагообразную ранку, расположенную почти на сгибе левого локтевого сустава пациентки. Напоминающая по форме букву «Е», она была влажной и воспалённой; повреждённая изъятой повязкой кожная мембрана случайно вскрылась, вызывая новые приступы боли и кровотечения, и застывшая на неудобном стуле Уэнсдей брезгливо поморщилась. Смотреть на это было не очень приятно, а испытывать – тем более.       Неужели эта непонятно откуда взявшаяся болячка так никогда и не заживёт? Какой только гадостью, лекарственной и народной, она её не мазала – всё было тщетно, а временами казалось, что состояние ссадины становилось лишь только хуже, пугая и беспокоя своим необъяснимым поведением и явно потусторонней природой ни разу не видевшую ранее ничего подобного хозяйку.       – Странно. Очень странно, – задумчиво покачала головой медсестра и извлекла из пакета чистый перевязочный материал и тюбик какой-то мази.       – Что? Что там такое? – взволнованно нахмурилась девушка.       Взгляд и тон голоса молодого лекаря с каждой минутой нравились ей всё меньше, и она находила себя снова и снова жалеющей о том, что поддалась испугу и поленилась ещё раз сходить в аптеку.       Такую же кожную мазь она легко могла купить и применить по инструкции и без живой врачебной помощи.       – Вполне возможно, мы имеем дело с каким-то вирусом, – рассудительно заключила санитарка, продезинфицировав очаг поражения. – Буквально на днях к нам заходила ещё одна девушка с очень похожей проблемой. И почти на том же самом месте. У неё поднялась температура, и мы посоветовали ей побыть пару дней на больничном.       Уэнсдей не требовалось даже спрашивать имя девушки, чтобы понять, о ком идёт речь. Энид не посещала занятия со вторника, апатично лёжа в кровати, беспрестанно вздыхая, грустя, жалея себя и не утруждаясь даже взять в руки учебник. Зная честную, простодушную, просвечивающую, словно стекло, натуру подруги, Аддамс не сомневалась, что ей нездоровится, и всё же необычный характер её болезни, нетипичные внешние признаки и общая несвойственная известным клиническим заболеваниям картина смутно подсказывали ей, что Энид могла преувеличивать свой недуг.       Особенно если учесть, как заметно и быстро оживлялась блондинка и будто бы совсем переставала хворать, стоило ей, Уэнсдей Аддамс, появиться на пороге их общей спальни. А уж если каким-либо образом им двоим доводилось оказываться в непосредственной близи друг от друга, малейшие проявления странной хандры тотчас снимало как рукой.       Перебирая в голове все возможные причины творящихся с ними перемен и почему именно с ними, девушка благоразумно предпочла не сообщать работнице медицинской сферы о поистине мистической природе одновременно постигшей их с Синклер патологии.       Как и об удивительных, непостижимых, каждый раз почти полностью исчезающих при появлении их возле друг друга симптомах.       Но это же бред просто. Нелепица! Всё выглядело так, как если бы один человек своим непосредственным присутствием мог смягчать боль, заживлять раны и улучшать самочувствие другого человека, абсолютно и вообще ничего при этом не делая.       Самым что ни на есть магическим образом.       Как в тех некачественных низкопробных фильмах для подростков с дешёвыми спецэффектами и до ужаса банальным сюжетом. Конечно, в это мог поверить кто угодно, только не строгая, рассудительная, скептично настроенная ко всему и максимально рациональная в своих умозаключениях и доводах Уэнсдей Аддамс.       – Я выпишу вам специальную мазь и доложу о произошедшем директрисе Уимс, – медсестра аккуратно нанесла на ранку девушки специальной палочкой целебный раствор и стёрла излишки влаги ватным диском. – Если это заразно, то все остальные ученики тоже могут быть в зоне риска. Мы не можем этого допустить.       Она выбросила использованные медицинские принадлежности в урну и с улыбкой повернулась к настороженно изучающей свою руку девушке. Царапина продолжала покалывать, кровоточить и саднить и выглядела так, словно её носительница сама не далее как вчера в полубезумии вырезала её остриём канцелярского ножа, а потому младшая Аддамс в который раз мысленно поблагодарила длинные рукава форменной учебной одежды, под которыми можно было спрятать это немыслимое угловатое недоразумение.       Какой-то сюр просто.       – Повязку накладывать не стоит, коже нужен кислород. Используйте вот эту мазь трижды в день и постарайтесь не мочить ранку. Я думаю, через два-три дня она исчезнет на ваших глазах.       «Ну да, или через две-три минуты, когда в поле моего зрения вновь появится глупышка Синклер», – уныло подумала Уэнсдей, а вслух сказала:       – Вы когда-нибудь видели что-то подобное?       – Конкретно такого нет, – пожала плечами медсестра. – Но бывает, что похожие травмы возникают случайно. Например, при неправильном или даже намеренном обращении с колюще-режущими предметами.       Кто бы сомневался, что лекарша заподозрит селфхарм. Да, Уэнсдей только и занималась тем, что сидела в ванной и рисовала острыми кистями дурацкие, похожие на латынь надписи поверх своих вен!       Это же совсем чокнутым быть надо.       – В любом случае рекомендую вам показаться ещё раз через несколько дней. Если ситуация не улучшится, мы направим вас на консультацию в кожно-венерологический диспансер.       Только этого ещё не хватало! Слова медсестры звучали так, будто девушка могла заполучить эту заразу самым что ни на есть прямым половым путем. Постыдно заполучить в порыве страсти, не суметь вылечить самой, а теперь наивно делать вид, что она не понимает, откуда эта дрянь могла взяться.       Случайность, вирус, селфхарм, дары Венеры – сколь бы нелепыми ни были предположения по поводу происхождения чужеродной отметины, они явно казались правдоподобнее её непостижимой паранормальной природы.       Уэнсдей буркнула благодарность и покинула медпункт, напоследок выпросив для Энид пару таблеток Ибупрофена. Она сразу заметила, что одноклассница не стала принимать никаких лекарств от своего аналогичного подозрительного недуга, а потому с сегодняшнего же дня решила самостоятельно заняться её лечением. Если болячка не может зажить сама, значит, нужно во что бы то ни стало вытравить её химией!       Нет такой язвы, которая не поддавалась бы медицине.       Нет, не было и не будет.       Вернувшись в Офелия-холл, Уэнсдей по обыкновению постаралась проигнорировать заметно стихшую боль и успокоение мучающей её руки. Подобное облегчение наступало всегда, стоило ей зайти на третий этаж общежития, а по мере приближения к их с Энид жилой комнате неприятные ощущения сходили на нет совсем. Сколь бы ни было это очевидным и явным, дерзкая и упрямая Уэнсдей Аддамс раз за разом упорно гнала от себя мысль, что милая, хрупкая, лучезарная, вечно улыбающаяся всем и всюду девушка, любящая модные наряды, попсовую музыку и сладкий попкорн, каким-то непостижимым образом положительно действует на неё, в один миг устраняя любую дисфорию и нездоровье и возвращая краски жизни, энергию тела, бодрость духа и радость каждого дня.       Уэнсдей не верила, что хоть каплю зависит от Энид.       Не верила, что она – сильная, стойкая, независимая, волевая, не нуждающаяся ни в ком личность – втайне жаждет компании наивной простодушной блондинки, для которой сломанный ноготь, тройка за семинар или плохой отзыв в сети могли стать катастрофой целого дня, если не недели.       Уэнсдей не верила, что они хоть как-то могут быть связаны помимо общего класса в академии Невермор и нехотя делимой пополам спальни в жилом корпусе.       Не верила, что они двое могут друг на друга влиять.       Не верила, что любит испытывает к соседке по комнате хоть что-то, кроме тотального равнодушия, пренебрежения и периодического желания придушить её этим бесящим пушистым кислотно-розовым шарфом по факту очередной подростково-ванильной глупости или попыток навязать ей своё гламурное, возбуждённо-радостное общество.       И уж, конечно, Уэнсдей Аддамс ничуть не верила словам Энид Синклер о том, что в моменты пребывания рядом с ней она сама отчего-то испытывает ровным счётом всё то же самое.       С невозмутимым видом темноволосая девушка с двумя косичками вошла в освещённую неярким светильником комнату. Лежащая в кровати под цветным одеялом на своей утопающей в ярких красках и мягких игрушках стороне спальни Энид вяло повернула голову и улыбнулась ей. Всё ещё слабая, бледная и утомлённая, она заметно оживилась, увидев напарницу.       – Таблетки от температуры, – на маленькую тумбочку рядом с постелью больной шмякнулся блистер с Ибупрофеном, – и всё как рукой снимет.       – Спасибо, Уэнсдей, – Энид окинула предложенные пилюли безразличным взглядом. – Но, если честно... мне это не поможет.       – Почему? Конечно, поможет. Что же ещё, если не лекарства?       Брюнетка цыкнула и машинально накрыла правой рукой зудящее предплечье. Настырная ранка начала чесаться, стремительно заживая, и девушка прямо-таки детально ощутила, как стягиваются, регенерируются и ремодулируются под пальцами повреждённые самовольной травмой клетки.       Да как же это достало!       Она отвернулась от внимательно изучающей её с противоположной части комнаты пары голубых глаз. Так осторожно, так понимающе, так осмысленно. Ей честно не хотелось думать о том, что Энид знает, чтó с ней происходит, а потому Уэнсдей сделала вид, что просто поправляет рукав пиджака.       Самый обычный вечер их самой обычной школьной жизни – не более. И пусть её конечность хоть огнём горит – это никоим образом не говорит об их связи.       – У тебя тоже болит рука? – всё-таки прозвучал учтивый и крайне нежелательный ею вопрос. – Предплечье?       – Да, но там ничего серьёзного, – как можно небрежнее отозвалась Аддамс. – Я была у врача. Просто царапина.       Энид немного помолчала, собираясь с духом, и наконец негромко сказала:       – Ты сама знаешь, что это не царапина, Уэнсдей. Это метка.       Аддамс кинула вещи на кровать и, стянув с плеч чёрно-серый блейзер, устало нахмурилась. Опять она лезет к ней со своими эзотерическими баснями и вселенскими, распиаренными на весь Интернет и СМИ современными псевдотеориями о предначертанностях и неизбежных явлениях судьбы!       Мало того, что белокурая дурочка с лайками и эмодзи вместо мозгов свято верила в них сама, так она ещё и пыталась подсадить на этот несусветный бред свою соседку!       – Какая ещё метка, Энид? О чем ты?       – О метке соулмейтов, – не сводя с Уэнсдей настороженного взгляда, тихо отозвалась Энид. – Людей, чьи жизни и души связаны. Это редкое кожное проявление, но тем не менее оно бывает. Оно возникает на теле человека в тот момент, когда он встречается с тем, кто предназначен ему судьбой. Эти метки указывают им на принадлежность друг другу... на единственного и истинного партнёра. Если люди порознь, метки кровоточат, воспаляются и болят, но, если находятся близко... они заживают и тем самым дают понять, что человек рядом – его вторая половинка... и с ним нельзя разлучаться.       О, Господи.       Да-да, именно! Как же она сразу не просекла? Энид Синклер – вторая половинка Уэнсдей Аддамс! Звучит как песня! Как это сладко, розово и миленько – давайте выпьем и порадуемся за девчонок!       Просто уму непостижимо, что она до сих пор торчит в этой спальне и слушает всё это.       Насупившись ещё больше, Уэнсдей повернулась к подруге и раздражённо выпалила:       – Слушай, Синклер, хватит уже нести эту чушь! Я не собираюсь вникать во всякие глупости вроде родственных душ, сближения и каких-то там меток! Ты вообще сознаёшь, чтó говоришь? Да это даже звучит безумно! Я, конечно, всё понимаю: ты грезишь о большой и светлой любви, ужине при свечах и прогулках вдвоём на берегу моря, но это – уже слишком!       Выслушав гневно-скептичную тираду, Энид приподнялась и обречённо села на своей кровати. Никакой другой реакции от жёсткой, принципиальной, не верящей ни во что, что нельзя увидеть и потрогать руками, соседки она не ждала, а потому была готова снова и снова терпеливо пытаться донести до неё то, что Уэнсдей пока не могла принять по вполне понятным и объективным для неё причинам.       – Я понимаю тебя, Уэнсдей. Это действительно звучит и выглядит очень странно, и ты вправе не верить мне. Но неужели ты будешь отрицать, что не замечаешь, как твоя метка на руке перестаёт болеть всякий раз, когда ты находишься в этой комнате… со мной рядом? Боль стихает, и рана затягивается буквально на глазах… точно так же, как и моя, – Энид сглотнула и, прикрыв глаза, неуверенно вытянула вперёд худую бледную руку со свежим зарубцевавшимся символом. – Смотри. Моя метка похожа на букву «W». А твоя, полагаю, выглядит как «E»?       Аддамс промолчала, кусая губы, злясь и нервничая от постыдного отсутствия хотя бы одного весомого контраргумента, ни в коей мере не желая поддерживать этот жуткий, пугающий её до дна души разговор и тем более показывать Энид собственную предательскую отметину, смотреть на которую ей с каждым днём становилось всё сложнее.       Просто потому, что в глубине души она признавала, насколько и всецело Синклер права.       – «E» и «W». Энид и Уэнсдей... Понимаешь? Согласись, очень трудно назвать это простым совпадением. Лично я больше нигде такого не встречала. А ты?       С трудом сдерживая порыв послать блондинку с её мистическими умозаключениями куда подальше, Уэнсдей сосредоточенно искала повод для смены темы. Всё сказанное Энид было очень похоже на какую-то лютую сектантскую астральщину, бред сумасшедшего, сюрреалистичный художественный вздор из разряда картин Пикассо, которыми все восхищаются, но никто ни черта не понимает, и невероятно раздражало её. Если Синклер сейчас же не замолчит, ей придётся заткнуть ей рот, пойдя на самые крайние меры.       Да хоть на долбаный поцелуй, в конце-то концов!       Разумеется, понарошку.       – А моя болезнь временна, Уэнсдей, – как ни в чем не бывало продолжила щебетать девушка. – Температуры уже нет, и я чувствую себя намного лучше. И знаю, что выздоровею окончательно, при условии, что ты... мне немного поможешь.       Уэнсдей чуть не поперхнулась от смеха. Синклер собралась лечиться с её помощью? Да она скорее поможет ей свернуть для полного счастья шею, «нечаянно» спустив с лестницы, или уронит на неё пузырь с кислотой, чем реально сделает ради улучшения её без того проблемного состояния хоть что-то.       Вот умора.       – Это каким же образом я могу для тебя это сделать? – ехидно осведомилась она и, скрестив на груди руки, встала посреди контрастно поделённой на две части комнаты. Кроткий, беззлобный, полный неравнодушия и участия взгляд Энид не изменился ни на толику, и она едва выдержала его. – Разве что силой спихну тебя с кровати и пинком отправлю завтра на урок? В целом да. Это действительно лучший вариант.       – Нет, Уэнсдей. Ты можешь помочь, если… – Энид запнулась и взволнованно глянула на недобро сверкающую глазами подругу, боясь озвучить то, что она абсолютно точно не одобрит и не поймёт, – если просто обнимешь меня.       Брюнетка фыркнула и закатила глаза. Нет, всё-таки Синклер окончательно тронулась умом. Даже после всех грубостей, гадостей и подстав, что Уэнсдей Аддамс сказала и устроила ей за всё время обучения в Неверморе, эта наивная простодушная нимфетка продолжала слепо верить в то, что ей есть до неё какое-то дело.       Совсем не как подруге или кому-то в этом роде.       Ну разве можно назвать её нормальной?       – Ещё одно слово – и я тебя прикончу, Энид. Клянусь чертями в Аду.       Одноклассница растерянно замолчала. Отойдя к окну с видом на непроглядный вечер, Аддамс сделала глубокий вдох и попыталась расслабиться. Слова Синклер настойчивым громким эхом отдавались в перегруженной мыслями голове, захватывая каждый нейрон, внушая, заверяя и убеждая, и Уэнсдей стояла, в бессильной злости сжимая и разжимая кулаки, в тщетных попытках не придавать им никакого значения.       «"E" и "W". Энид и Уэнсдей. Понимаешь?».       Уэнсдей не понимала. Или лишь делала вид, что не понимает. В любом случае соглашаться и вторить подобной бессмыслице она не собиралась.       Белокурая девушка-оборотень поднялась с кровати и нерешительно приблизилась к своей возмущённой, метающей гром и молнии соседке. Уэнсдей по-прежнему стояла у окна, надувшись и сложив на груди тонкие руки. Нет, она ни за что не поддастся на эту средневековую псевдофантастическую ерунду! Какие-то глупые метки на руках, соулмейты, вторые половинки, предопределение – в каком мире и времени они живут? Неужто вера в Интернет-байки стала важнее здорового, рационального и научного объяснения? И с чего Энид вообще взяла, что ей нравятся девушки?       Собираясь наконец честно выпалить подруге всё, что она думает о её безумной, несуразной, достойной съёмок в малобюджетной сверхъестественной мелодраме версии, дабы раз и навсегда закрыть этот смешной и нелепый разговор, Уэнсдей в ошеломлении застыла на месте, когда две нежные мягкие девичьи руки вдруг неуверенно обвились сзади вокруг её талии, и стоящая за её спиной девушка крепко и доверительно прижалась к ней. Лёгкое трепетное дыхание объяло оголённый над воротником участок затылка, и хмурая, неприступная, категоричная Уэнсдей Аддамс сплошь превратилась в ощущение чужих, сжимающих и лелеющих её словно родные объятий и этих с надеждой уткнувшихся ей в шею тёплых шелковистых губ. Так ласково, так невесомо, так любяще... Всего на долю секунды она представила, как эти самые губы касаются её собственных и шумный беспокойный мир вокруг останавливается, вспыхивает и прекращает существовать, оставляя единственную жизнь в виде двух бьющихся в унисон, созданных ради друг друга и помеченных друг другом сердец лишь в этой небольшой, полутёмной, пропитанной теплотой и нерушимой ничем близостью комнате.       Слабо отдающее неясным дискомфортом предплечье успокоилось окончательно, и девушка машинально покосилась на повреждённую совсем недавно кожу, в неверии обнаруживая на проблемном месте гладкий, ровный, полностью заживший и едва заметный теперь след, похожий на обычную татуировку с изображением изящной латинской буквы «E».       «Enid».       – Мне нравится мысль, что я принадлежу тебе, Уэнсдей, – послышался тихий, искренний, едва различимый в тишине вечерней спальни шёпот, тотчас пославший сотни крохотных щекочущих электровибраций по коже напряжённой брюнетки. – Мне нравится сознавать, что ты – предначертанный мне судьбой человек, и я знаю, что в этом не может быть ошибки. И мне бы очень… очень хотелось быть твоей девушкой. Ты позволишь?       Обескураженная прямо и открыто прозвучавшим от Энид признанием Уэнсдей несколько долгих волнительных секунд прокручивала в голове умственные шестерёнки, силясь понять, неужели всё происходящее с ними и в самом деле правда; неужели аномальный, похожий на мистическую царапину символ на руке действительно напрямую связан с проживающей с ней бок о бок соседкой; неужели они двое и впрямь могут считаться парой, после чего очень медленно и задумчиво повернулась к подруге лицом. Энид смотрела на неё робко, безропотно, застенчиво, готовая в любой момент убрать руки и исчезнуть, как всегда, на своей половине комнаты, полная нескрываемой грусти, огорчения и досады, едва бы только уловила в ответном взгляде напротив логичный и ожидаемый ею отказ, осуждение и неприязнь, однако, не находя в себе ни малейших сил оттолкнуть напарницу прочь, Уэнсдей осторожно дотронулась одной ладонью до её лица. Эта юная, обаятельная, бесконечно преданная и посвящённая лишь ей, пожалуй, с самого первого учебного дня девушка, стоящая сейчас ближе, чем когда-либо была даже её мать, удивительным образом расслабляла и успокаивала взвинченные до предела пружины нервов, снимала тоску, апатию, раздражение, развеивала опасения, сомнения и тревоги и наполняла пустую, угнетённую, подавленную, уставшую от вечного одиночества, холодности и самонеприязни душу непривычной и такой новой для неё добротой, надеждой, взаимностью, светом и любовью...       Кончики пальцев невесомо скользнули по светлой бархатистой коже, позволяя Энид насладиться ответным, тёплым, ничуть не грубым и не критичным касанием, и, чуть было не сдавшись под напором охватившего всю её наваждения, Уэнсдей едва сдержалась, чтобы не уронить на эту приятную, матовую, дышащую одним её именем поверхность хотя бы мимолетный поцелуй.       – Энид… ты же понимаешь, что это неправильно.       Кроткое покладистое выражение лица белокурого оборотня мгновенно сменилось на изумлённо-огорчённое.       – Любить самую лучшую на свете девушку – неправильно?       Уэнсдей открыла рот, но так и не смогла вымолвить ни звука. Впервые за всё время она не знала, как вести себя и как реагировать на проявляемые к ней в таких количествах и в такой форме чувства. Чувства от той, что не разочаровалась, не отчаялась, не рассердилась и не разуверилась в ней даже после сотен сказанных в её адрес грубых слов, брошенных на неё косых взглядов, предпринятых прямо и косвенно попыток побольнее задеть, высмеять, оскорбить, принизить… вместо того, чтобы быть ей благодарной, ценить её, дружить с ней, помогать, поддерживать, любить и никогда, ни за что и никоим образом не давать девушку по имени Энид Синклер в обиду.       В этот момент Уэнсдей мысленно просто возненавидела себя за это.       – Мне всё равно, кто что скажет и подумает о нас, Уэнсдей. Всё, чего я хочу... всё, что мне нужно, – просто быть с тобой. И для меня не будет большего счастья, если ты сможешь ответить мне тем же.       Не дожидаясь ответа, Энид несдержанно потянулась к ней и прильнула своими губами к сухим пухлым губам Уэнсдей Аддамс. Захваченная без предупреждений в сильный, глубокий, чувственный, решающий всё поцелуй, брюнетка обмякла в чужих руках и успела лишь слегка приоткрыть рот, чтобы впустить влажный мягкий и ласковый язык Энид Синклер в себя. Из глубины горла тотчас вырвался непроизвольный стон, а низ живота отозвался сладкой потягивающей истомой, стоило ей поддаться инициативе блондинки и принять вместе с ней эту непередаваемо приятную и заманчивую форму слияния и объединения. Не в силах более удерживать на себе фальшивую, надоевшую до смерти маску неприступности, безучастности и равнодушия, Уэнсдей обхватила лицо Энид обеими руками и пылко, жадно, горячо впилась в ответном отклике в её губы. Энид пахла весенней свежестью, спелыми персиками и мятой, и, снова и снова ненасытно втягивая с общей слюной её вкус, брюнетка буквально тонула в ней и её запахе. Всё дольше и крепче прорастая, сплачиваясь, соединяясь не только морально, но и физически, вконец соблазнённая Уэнсдей Аддамс обречённо понимала, что уже не может себя остановить и оторваться от этой неземной, заполняющей собой звенящую пустоту каждой клетки девушки. Ей иррационально захотелось поглотить и впитать её в себя без остатка, сгореть и развеяться по ней пеплом, увязнуть и раствориться, окунуться, как в море, и пропасть, и опьянённая поцелуем, словно наркотиком, Аддамс-младшая не заметила, как оказалась вместе с Энид на её застеленной ярким цветным покрывалом кровати. Выбившийся из-под пояса юбки подол белой форменной рубашки пополз вверх, и плывущая по волнам беззаветного, радужного, накрывающего с головой счастья Уэнсдей мучительно застонала, на миг лишённая ласкающих её губ, и покорно приподняла вверх руки, позволяя подруге освободить себя от одежды. Едва ли соображая, зачем и почему делает всё это, она даже не пыталась догнать безвозвратно ускользающие от неё остатки трезвомыслия, благоразумия и рациональности, впервые за всё время просто доверившись давно и тайно зреющему внутри чувству и в высшей степени раскрываясь затягивающей её, как бездонный омут, напарнице. Истинная природа брала своё, и измученная жёсткими, давящими со всех сторон, самостоятельно выстроенными неясно для чего рамками Уэнсдей больше не находила в себе сил жить внутри них и тем самым идти наперекор себе.       Особенно после того, как она наконец узнала, как называется то, что с ней происходит. Циклично воспаляющаяся и заживающая метка на руке ни на миг не давала ей забыть о том, кто она и с кем так внезапно, безапелляционно и окончательно повенчала её судьба.       Избавившись от стесняющей школьной формы и полностью избавив от неё Уэнсдей, белокурая девушка-оборотень подобно игривой молодой тигрице навалилась на неё сверху. Теперь губы Энид были везде: покусывали и щекотали ей шею, оставляя на нежной тонкой белой коже сочные, любвеобильные, красочные, позволенные отныне лишь ей засосы; ласкали мочки ушей, плечи, ключицы, область декольте; обводили и помечали своим следом безошибочно отпечатанную на чужом предплечье первую букву своего имени; накрывали и забирали во влажный и тесный плен набухшие бугорки груди с твёрдыми тёмными эрегированными сосками, а затем вдруг в доли мгновения вновь оказывались поверх иссушенных, нетерпеливых, просящих навечного слияния губ. Охваченная сексуальным азартом и долгожданной возможностью быть рядом с Уэнсдей Аддамс не только в качестве подруги, одноклассницы и соседки по комнате Энид Синклер старалась не обделять вниманием ни одного участка её восхитительного, стройного, полностью обнажённого тела, всё прочее время досадно скрытого от всех под плотной чёрной мешковатой одеждой, и, полная неукротимого желания и потребности как можно скорее подарить своему признанному соулмейту максимум удовольствия, она спустилась с поцелуями и прикосновениями к истекающей соками любви промежности Уэнсдей. Гладкость и ухоженность деликатной, идеально депилированной кожи сводили с ума, и дрожащая от вожделения и страсти Энид разместилась между согнутых в коленях ног брюнетки и почти что в животном запале припала к так и зовущему её к себе лону. Обильная, вязкая, божественно ароматная и густая влага наполнила жаждущий вкусить каждую каплю рот, и потерянная в словах и эмоциях Уэнсдей сквозь липкое опиумно-розовое забытье выдохнула в эротичную тишину совместного вечера её имя и схватилась за энергично трудящуюся между её бедер голову. Немыслимое наслаждение разлилось по всей нижней части живота, и она едва сдержалась, чтобы не кончить от ласк Энид Синклер в первые же секунды. Язык, губы и самые краешки передних зубов девушки двигались бережно и аккуратно, тянули, лизали, посасывали, теребили, кружили вокруг узкой девственной щелочки и клитора, боясь повредить бархатисто-нежную и чувствительную женскую плоть, стремясь продлить заветные ощущения и беспрестанно шепча в интервалах характерных, активно скользящих вверх-вниз по горячей интимной области движений только:       – Будь со мной, Уэнсдей Аддамс… пожалуйста, будь со мной…       Изнемогая во власти владеющей ею так естественно и умело блондинки, официально лишённая статуса недотроги Уэнсдей ворочалась на смятых простынях и не сдерживалась от громких ритмичных вздохов и стонов. В порыве снедающего её влечения она нащупала и переложила руки Энид к себе на грудь. Сжав чужими ладонями обе половинки чуткой эрогенной зоны, она принялась массировать себя ими, углубляя и усиливая щедро доставляемые ей ощущения и плавясь от близости своей девушки, как свечной воск от раскалённого камина. Эйфория подступала стремительно, и не помнящая себя от всех производимых над ней действий Уэнсдей стиснула зубы, больше неспособная балансировать на тонкой грани блаженства и воздержания. Ей хотелось залить Энид Синклер собой сполна, затянуть, утопить, испарить её в себе. Мощная, агрессивная, поглощающая каждый атом волна прорвалась сквозь тянущий, ноющий и пульсирующий в предвкушении сексуальной кульминации низ живота и стремительно распространилась вверх по всему корпусу, уничтожая последние крупицы упрямства и сопротивления и наполняя трепещущую потребностью и нуждой сущность исключительной любовью, наслаждением, комфортом и счастьем.       – О, да, Энид, ДА!!! Ммммммффффххх, о, чёрт, вот так... Да, умница...       Забившись под Энид в невыразимых эротических судорогах, Уэнсдей вскрикнула и судорожно зажала своими бёдрами и ладонями голову девушки, не позволяя ей отстраниться и раньше времени завершить выполнение бесконечно важного и необходимого интимного процесса. Не прекращающая стараться ради неё девушка-оборотень сладостно застонала, наслаждаясь ароматной солоноватой влагой, проглатываемой в полном объёме в благодарность за достигнутый брюнеткой оргазм, и влюблённая, вдохновлённая, окрылённая её близостью девушка просто не могла не похвалить себя за то, что всё получилось. Уэнсдей здесь, с ней рядом: любящая, открытая, доступная, всецело доверившаяся, признавшая наконец их союз, дышащая согласием и ответным чувством – и это самое главное. И, что бы она ни говорила по поводу меток, сколько бы ещё в них ни сомневалась и ни ругалась, теперь Энид знала наверняка, что строгая мрачная неулыбчивая темноволосая девочка с двумя косичками уверовала в их значение, подлинность и неслучайность.       Всё остальное уже не имело для них двоих никакого смысла.       Досуха облизав сочащуюся райской сладостью сокровенного объединения Уэнсдей Аддамс, Энид скользнула к ней под одеяло и прильнула к манящей обнажённой груди своей второй половинки. Руки брюнетки сомкнулись на её талии, а кончик носа зарылся в мягкую, шелковистую, благоухающую фруктовым шампунем макушку головы. Уэнсдей нравился её запах. Такой лёгкий и ненавязчивый, тёплый, чистый, особенный, за месяцы совместного проживания ставший без преувеличений родным. Она вытянула шею, чтобы чмокнуть Энид, и польщённая приятным жестом блондинка подняла голову, чтобы встретиться с Уэнсдей своими губами. Очередной поцелуй увлёк двух девушек на несколько долгих томных минут в новый водоворот телесного искушения, и тающая в крепких надёжных объятиях соседки по комнате Энид чуть слышно промолвила сквозь него:       – Я люблю тебя, Уэнсдей... и всегда любила.       В безмолвной, чарующей, наполненной единением и гармонией атмосфере Уэнсдей Аддамс с упоением слушала и ощущала, как размеренно и спокойно бьётся в такт с Энид её сердце; как символично и естественно складывается в одну плавную звучную ноту их дыхание; как безупречно правильно и комфортно соприкасаются под уютным синтепоновым покровом их тела; как нежно и вдумчиво дотрагиваются и рисуют причудливые магические знаки на обнажённой горячей коже тонкие девичьи пальцы. Впервые за всё время чувствуя себя в полной мере живой, настоящей, восполненной, совершенной, она не переставая отмечала удивительные внутренние и внешние перемены, произошедшие с ней с момента переезда в академию Невермор, которые она упорно старалась не замечать, отгоняла их, отрицала и считала чем угодно, только не истинным, реально представляющим теперь всю её жизнь явлением; радовалась тому, что всё же нашла в себе силы заглушить гордость и послушаться Энид, сблизиться с ней и раскрыться ей, пустить её к себе и пустить к ней себя, обрести её и обрести себя – обрести их, – переродиться, вырасти, расцвести и понять, насколько необратимо и кардинально может измениться жизнь, когда в неё самым волшебным и прекрасным образом врывается действительно твой человек.       Впервые за всё время Уэнсдей Аддамс чувствовала себя просто счастливой и, закрывая наконец глаза, к нескончаемой радости и признательности Энид Синклер сквозь плотное, обволакивающее их общим коконом сонное марево так же тихо отозвалась на самые нужные, важные, дорогие и желанные каждым в этом мире слова:       – Я тоже, Энид... я тоже тебя люблю.