Дух листвы

      Руки Мей все в шрамах и татуировках, словно бы заклинаниями исписаны. Мадаре доставляет особенное удовольствие скользить по ним губами и языком. Сладкая иллюзия возможности поглотить чью-то жизнь. Он делал это столько раз, что казалось бы должен помнить в мельчайших деталях, но это не так. Не для того мужчины посещают женщин в чайных домах.       Мей ласкает его, завлекая женскими уловками, запахами благовоний, мягкости окружающих вещей. Она как никто знает как доставить ему удовольствие. А ещё у Мадары нет никого ближе неё с тех пор как умер Изуна. Хаширама не в счёт. С ним о наболевшем не поговорить, а если попробовать, получишь в ответ бесконечный поток оптимизма. Нет уж, пусть блаженный занимается своей ожившей мечтой, а Мадаре хорошо здесь на шелковых подушках.       — Хочешь себе такие же руки? — смеется Мей.       — Меня устраивает чистота моих, — отвечает Мадара. — Если хочешь замуж, могу взять и без татуировки с моим именем.       На такое предложение Мей смеется особенно заливисто.       — Не истинная, да ещё и шлюха женой главы клана! Ты, конечно, тот ещё Кот, но даже для тебя это слишком.       — А почему нет? — продолжает настаивать Мадара. — Коноха растёт и ширится. На днях к нам грозились присоединиться аж Хьюга. Жена не будет мне лишней. Тем более, у тебя уже есть дети и ты ещё достаточно молода. Клан не сможет мне отказать.       — Как же ты их ненавидишь, — чешет его за ухом Мей.       — Нет, какими бы дураками они не были — это всё ещё мой клан. Так что думаешь? Поди я не худший из твоих клиентов, отчего бы не стать приличной женщиной?       Мей замолкает, связавшее их злое веселье не просыпается в её груди. Она целует его в макушку и отвечает серьёзно:       — Я уже никогда не буду приличной женщиной. К тому же такие как ты женятся или по большой любви, или не женятся вовсе.       — Предлагаешь ждать предназначения? — хмурится глава клана Учиха, глядя на свою белую, чистую руку.       Не имевшие во время войны значения мелочи всё больше начинают портить жизнь и вязнуть на зубах вопросами, решение которых не имеет ничего общего с навыками шиноби. Мадара не любит такие вопросы. Хуже только открывшееся в семейном храме знание.       Забыть бы обо всём этом, растворившись в Мей, благовониях её дома и хорошей выпивки. Хотя бы на недельку-другую пока хорошее, правильное решение не созреет в его голове. Только не позволят же, сволочи. Ублюдок Тобирама уже летит сюда на всех порах, и не только высказать неодобрение и призрение месту, где предпочитает коротать время бывший враг.       Младший Сенджу видите ли минималист и идеалист. Неизвестно спит ли он с женщинами и пьёт ли алкоголь вне обязательного протокола или только делает вид, но оно и не важно. Всё равно, когда эта заноза в заднице явится, Мадара спустится не иначе как в полуподвязанной юкате и по пути будет лапать всех подворачивающихся девчонок, грозно размахивая бутылкой саке при этом. Игра на нервах блюстителя нравственности одно из немногих доступных в Конохе развлечений.       Тобирама разочаровывает. Вместо того, чтобы бесить своей мордой, приводит старшего брата, непрозрачно намекая на серьёзность намечающегося мероприятия. Мадаре толком ничего кроме как скривиться не остаётся. Эх, жаль Мей не согласилась на брак, разочаровала бы в себе, зато какой аргумент в намечающемся споре!       — Чем обязан? — приветствует братьев Сенджу глава клана Учиха, выйдя таки на балкон второго этажа.       Идти вниз, демонстрируя разнузданность при Хашираме не имеет смысла.       — Мы собирались на переговоры, разве ты забыл? — спрашивает старший из братьев.       О переговорах Мадара узнал почти случайно, в том числе поэтому и не собирался на них идти.       — Если им так нужно, пусть приходят сюда. Мей всё подготовит и позаботится о коденцифиальности.       — Так нельзя! — возмущается Хаширама. — Мы уже обо всём договорились!       — Я ни о чём не договаривался, — пожимает плечами Мадара. — Раз ты отвечаешь за дипломатию, ты ей и занимайся. Хочешь отдохнуть, присоединяйся. Нам двоим тут места хватит.       — Ты прекрасно знаешь, что я не могу, — вновь пытается воззвать к чужому благоразумию Сенджу.       Лучше бы говорил с ним, как с другом, а не как хокаге с подчиненным. Возможно, тогда бы Мадара откликнулся, а не ушёл дальше нежиться в женских объятиях. Мей растерялась, видя развязку сцены, но быстро взяла себя в руки и последовала за своим клиентом, выказав уважение к богу шиноби.       — Между вами словно чёрная кошка пробежала, — позволила себе заметить она.       — Он изменился после того, как на руке появилась чёртова надпись. Не знаю, что ему по ночам шепчет на ухо жена, но мне это не нравится.       — Поговори с ней, — советует Мей. — И признай, что ты немного ревнуешь и завидуешь. В этом нет ничего постыдного. Настанет твоё время и Хаширама будет завидовать тебе.       Мадара смотрит на женщину с недоверием, притягивает ближе, устраивает у себя на коленях, задирает длинный шелковый рукав её юкаты и рассматривает столбик перечеркнутых имён.       — Откуда такая уверенность, — наконец, всерьёз спрашивает он.       — Ты слишком хочешь, чтобы это случилось. Также как и я когда-то.       — Может быть и так, — соглашается Мадара, закрывает глаза, откидывается спиной на подушки. — Иногда мне кажется, было бы лучше, не будь всего этого. Не будь в мире боли и слёз. Каждый мог бы жить согласно своим желаниям.       — Больше похоже на гендзюцу, чем на жизнь.       — Есть такая техника — бесконечное цукиёми. Каждый получает то, чего хочет больше всего на свете.       — Никогда не применяй её на мне.       Тело Мей непривычно напрягается, а голос звучит жестко. Обычно она с ним себя так не ведёт.       — Почему? Чем плох мир без потерь и горестей?       — Тем, что он не настоящий.       — Какая разница. Реальность у каждого своя, спроси любого мастера гендзюцу.       — Тем, что это не жизнь, Мадара.       — Зато не нужно хоронить близких.       — Но и любить их тоже не получится.       Мей немного успокаивается, поворачивается, гладит по щекам и плечам со всей нежностью на которую способна.       — Твой вариант ещё хуже, чем любовь за которую мужчины платят здесь женщинам.       — Я тоже тебе плачу, — замечает Учиха.       — И прекрасно знаешь, что я отличаюсь от девочек внизу. Я продаю скорее искусство и общение, чем имитацию любви.       — А ещё имитацию дружбы, я знаю. И всё же, чем тебя смущает идеальный мир?       — Тем, что он бесплоден, — смягчается Мей. Разум берет в ней верх над эмоциями. — В таком мире нет ни движения, ни развития. Нет будущего. Одна сплошная неизменность, что это если не смерть? Мне слишком нравится жить, чтобы пожелать обречь себя на подобное.       — Зато там нет боли и тоски по близким, — продолжает настаивать на своём Мадара.       — А есть ли там близкие? Откуда им взяться, если ты всегда жил в идеальном мире? — не сдаётся Мей.       — Как давно ты хоронила любимых? — лезть ей в душу Мадара не собирался, но не может поступить иначе, слишком далеко зашёл спор.       К тому же слишком в цель бьют слова Мей. Слишком перекликаются с его собственными сомнениями. Слишком нежная ладонь опустилась на его воображаемую руку, успевшую занести меч над миром. Возможно, будь они связаны нерушимыми узами уже прозвучавшего было бы достаточно, чтобы заставить его перестать думать о прочитанном в храме. Как жаль, что это не так. Мадара был бы рад носить на своей руке её имя. Был бы рад обрести без отягощающих обстоятельств и условностей мудрую, понимающую с полуслова женщину, способную вынести его дурной характер и разделить одиночество вместе с жрущей душу тоской. Это не помогло бы обратить горечь поражений в победы, но помогло бы не злиться на Хашираму у которого всё в точности наоборот.       — Полтора года назад я похоронила единственную дочь, — делится с ним Мей. — У меня двое живых сыновей, но дочь — это другое. Мне никогда до конца не пережить её смерть, особенно зная, что других детей у меня уже не будет. И всё же… лучше моя боль, чем описанный тобой лживый мирок грёз.       — Из-за чего она умерла? — спрашивает Мадара из сострадания.       Из эгоизма ему хочется спросить совершенно другое. Формально он имеет на это право — он всё ещё платит за их встречи. И всё же имитация дружбы для него давно превратились в реальность, поэтому он не даст себе воли, какой бы ни была ситуация с другой стороны.       — Простыла, потом пролежала месяц в горячечном бреду и умерла. Вы опоздали со своей деревней совсем немного, явись сюда оленеводы Нара раньше, она была бы жива. Я бы нашла чем расплатиться.       — Почему ты не пришла за помощью ко мне? — хмурится Мадара.       — Потому что был пик войны. Где тебя искать я не знала, и не могла позволить себе поиски.       — Ты ведь куноичи, — удивляется Мадара.       — Да, но это не панацея от проблем. Мой бизнес не терпит слабости или отлучек. Сократить число бед можно было лишь прекратив войны кланов, ты сам об этом знаешь и сделал от тебя зависящее. В Конохе возможно создать госпиталь, куда получится доставлять больных и раненых, причем не только шиноби, но и гражданских. В конце концов не просто же так вы собрали в одном месте кланы с лучшим медицинским опытом!       — Если они согласятся этим опытом делиться. Сейчас оно и близко не так. Ублюдок Сенджу делает всё, чтобы в общий доступ выкидывали всякую мелочь, оставляя при себе хоть сколько-то ценную информацию.       — Не всё сразу, — соглашается Мей. — Но у тебя есть возможности что-то изменить.       — Я могу лишь попробовать дать тебе другого ребёнка, — Мадара поражается кощунству своих слов.       Он не хотел её обидеть или оскорбить. Наверное, слишком сильны в нём сегодня мысли обрести рядом преданного союзника.       — Если бы я могла, сама попросила бы, — отчего-то тепло улыбается Мей. — Но последние роды были слишком тяжёлыми, у меня больше не будет детей. Я могу лишь отдать тебе своих сыновей. Пусть они станут шиноби Конохи.       — Я приму их в свой клан и буду учить как своих, — соглашается Мадара. — Или ты хочешь, чтобы они носили имена твоих предков?       После слов Мей он отчего-то чувствует облегчение. Взять учеников — меньшее, что он может сделать. Тем более Коноха задумывалась в том числе и для этого: дать детям безопасное место для жизни и учёбы. Он лично будет учить их мастерству ниндзя, будет водить на смешные и скучные миссии, как когда-то представляли они с Хаширамой.       — Спроси их сам, — смеётся когда-то куноичи. — Я — женщина, Мадара. Мои сыновья носят имена своих отцов. Мне под силу было забрать их себе, но не лишить этого.       — Жаль, что ты больше не хочешь быть шиноби.       Его огорчение подлинное. Когда Мей не строит из себя изнеженную барышню у неё острые взгляд, улыбка и верная рука. Такие руки убивают безжалостно и наверняка.       — О, не переживай, — тянет женщина. — Здесь тебе от меня будет больше пользы. Мои кошечки нет-нет да приносят мышей.       — Кошкин дом за воспитание двух мальчишек, не слишком ли щедро? — Мадара сам не замечает как начинает довольно мурлыкать.       Намёк о каких кошечках говорит Мей он понял. Это далеко не бордельные слухи в обмен на защиту.       — Если всё пойдёт хорошо, я ещё и подскажу где найти девятихвостого лиса. Думаю, твои глаза способны подчинить его. Так ты сможешь говорить с Хаширамой Сенджу на равных.       — Меня волнует не Хаширама, а его упрямый идиот-брат. Наивные мечты Хаширамы могут делать наш мир лучше, а для периодического возвращения с небес на землю у него есть Мито.       — Если верить моим девочкам, Тобирама не так уж и плох, — хитро щурится Мей.       Мадара смеётся, что есть сил. Сегодня удача идёт к нему в руки. В Коноху он возвращается три дня спустя с двумя внешне непохожими мальчишками восьми и десяти лет. Нигде не задерживаясь глава клана Учиха ведёт их в кабинет вернувшегося вчера ночью Хаширамы.       Белый демон, разумеется, там же. С порога начинает прожигать мальчишек уничижительным взглядом, отчего те жмутся к обещанному наставнику.       — Это Хатаке Геншин и Хару Сакумо, их нужно поставить на довольствие, — сообщает Мадара.       Он мог был поселить сыновей Мей у себя дома, окружив заботой клановых женщин, но хочет увидеть насколько мальчишки подготовлены к быту.       — Мадара, их ведь нужно учить! Сакумо никогда не использовал чакру, да и Геншин нуждается в тренировках, — мягко, но возражает Хаширама.       — Я буду их учить, — обрубает Мадара. — И я буду отвечать за выполнение ими миссий и их выживаемость на них. Можешь подыскать им в команду куноичи по своему вкусу, мы хотели собирать команды из трёх человек.       Тобирама пытается ещё что-то говорить, но скорее из желания противоречить, чем по существу. Предложение Мадары выгодно деревне, невыгодно клану Учиха и запредельно человеколюбиво. Сколько не ищи второе дно не найдёшь.       — Кстати, я тут подумал, хорошо если третий боец будет бойцом поддержки. Так что с вас куноичи со способностями к гендзюцу, — требует он, прежде чем уйти хлопнув дверью.       — Куда дальше? — спрашивает Геншин, когда они выходят на улицу.       — Ко мне, пока решаем вопросы с вашим обеспечением, будете жить там.       — Почему нельзя было сразу так сделать? — дуется Сакумо.       — Потому что ваша мать отдала вас не для замены одного женского воспитания другим. Ниндзя должны уметь заботиться о себе и преодолевать трудности.       — Не хочу быть ниндзя, — дуется младший из братьев. — Мой отец торговал специями, это полезнее, чем убивать людей.       Мадара внимательнее рассматривает мальчишку, впервые заинтересовавшись им. У Сакумо светлая, не тронутая загаром кожа, рыжеватые волосы, зелёные глаза, вздёрнутый нос. Холёный любимый ребёнок, и при этом не боится его совсем. Значит, толк из него выйдет, стоит лишь поработать немного.       — Мужчина обязан уметь драться. Захочешь позже заняться чем-то ещё всегда сможешь уйти, но пока вы под моей опекой придётся учиться.       Мальчик тяжело вздыхает, понимает, что спорить бесполезно. Смышлёный. И всё же Мадара принимает его слова к сведенью, более того обещает себе как нибудь подумать об этом подольше. Пожалуй, он не будет слишком усердствовать с тренировками. По крайней мере сначала.