Лилии и каллы

      Дождь лил нещадно. Вода стремительно собиралась в ямках на земле, образуя мутные лужи, в которых было почти невозможно разглядеть отражения окружающего мира. Посреди бушующего безумия, виднелась лишь нескладная и миниатюрная, облаченная во всё черное, фигура. Неподвижный стан можно было легко принять за причудливое изваяние. Единственное, что поддерживало образ жизни в человеке — слегка подрагивающие пальцы. Остальная часть безмолвной фигуры упрямо нарушалась вмешательством природы. Беспорядочные капли падали на лицо, превращая челку в растекшуюся кляксу, оседали на густых ресницах, затекали за ворот. Порывистый ветер теребил подол распахнутого пальто, заползал ледяными щупальцами под насквозь промокшую одежду, вонзаясь миллионами игл в окоченевшую кожу.       Внимание Уэнсдей Аддамс было приковано к рыхлой насыпи, на вершине которой скромно покоились изящные белые лилии. Такие же изящные как и их обладательница, что была глубоко погребена под сырой и неприветливой землёй. Лариса Уимс — директриса, рискнувшая всем ради цели и поплатившаяся за это наивысшей ценой. Женщина, которая доверилась юной, неподконтрольной и непредсказуемой Аддамс. Женщина, вручившая в бледные руки не только веру, но и своё истерзанное сердце, трепетную частичку, что девушка хранила под семью замками и оберегала как самую величайшую драгоценность на свете. Или ей хотелось верить, что она была обладателем и хранителем этого сокровища, поэтому так безжалостно и бесконечно винила себя в фатальной ошибке, лишившей самого смысла существования.       Все эти тянувшиеся словно патока дни, она терзала как свою душу, так и тело. Под немногочисленными слоями одежды горели свежие раны, наспех перевязанные первой попавшейся тканью. Физическая боль отрезвляла, позволяла цепляться за реальность, в которой она не давала себе забыть о случившимся ни на секунду. Но осознание давило, выбивало воздух из лёгких, посылало спазмы в каждую клетку, заставляя ненавидеть своё слабое и непослушное тело. Невыносимо хотелось избавиться от ощущения собственной беспомощности, неспособности взять верх над эмоциями — тогда-то в голову и пришла мысль о увечьях, истязании себя физической болью для кратковременного заглушения душевных ран. Это был замкнутый круг, в который она сама же себя и загнала, но была не в силах оборвать. Боль стала её верной спутницей, молчаливо наблюдавшей во время душевных метаний и надежно охранявшей, когда острое лезвие рассекало тонкую кожу. В эти моменты перед глазами всплывали они — серо-голубые омуты, уносящие сознание в глубины горько-сладких воспоминаний.

***

      Тихим потрескиваниям камина сопутствовало тяжелое и прерывистое дыхание, доносящееся со стороны дивана. В его центре расположилась светлая фигура директрисы Уимс, которая бережно поддерживала сидящую на её коленях Уэнсдей Аддамс. Лицо девушки покоилось в изгибе шеи молочного цвета и опаляло горячим дыханием. Свободной рукой Лариса неспеша поглаживала подрагивающую спину ученицы:       — Всё хорошо, я рядом, — голос звучал тихо и ласково, пытаясь успокоить, заверить в безопасности.       Руки девушки судорожно сжали крепкие плечи, и Аддамс сбивчиво заговорила:       — Это ведь всё неправда? Видения обманчивы, не так ли? Пообещай мне, что этого не случится, — дыхание сбилось, голос сорвался, под конец обращая слова в шепот.       — Милая, я не могу этого обещать, — руки на плечах сжались с ещё большей силой в знак протеста. — Но обещаю, что постараюсь приложить все усилия, чтобы этого избежать, если видения окажутся подлинными.       — Поклянись, что не допустишь этого, — Аддамс оторвалась от шеи и пристально вглядывалась в родные глаза напротив.       На лице директрисы на долю секунды промелькнула тень сомнения и какой-то печали, но спустя мгновенье уголки губ приободряюще приподнялись:       — Клянусь, что попытаюсь сделать всё возможное, чтобы избежать уготованной мне участи, если таковая грядёт, — аккуратные ладони притянули девушку ближе, уменьшая расстояние почти до нуля, до невесомо соприкасающихся губ. — Твоя очередь.       — Моя очередь? — непонимающие повторила Уэнсдей.       — Поклянись, что, несмотря ни на что, не будешь рисковать своей жизнью.       — Так нечестно, ты связываешь мне руки — я не смогу помочь тебе, в случае чего, — губы слегка прижались к чужим, как бы отстаивая свою позицию.       — Дорогая, мне не нужна помощь, я вполне могу позаботиться о себе сама, а вот ты не совсем. Прежде чем ты начнёшь уверять меня в обратном, прошу, выслушай, — Лариса сделала глубокий вдох и прикрыла тяжелые веки. — Я прожила достаточно, чтобы понять, что в период юности люди совершают опрометчивые поступки, о которых жалеют долгие годы. Они считают себя властителями судьбы и вершат её по своему усмотрению, но после обжигаются так, что от них остается лишь горстка пепла. Уэнсдей, я знаю, в глубине души ты веришь, что можешь проконтролировать всё на свете, но это не так. Нам не подвластны многие вещи, мы — лишь маленькая частичка в потоке событий, которые несут нас к неизведанному. У каждого из нас свой путь, нам лишь остается принять то, что уготовано, ведь любое вмешательство может нарушить поток, и это принесёт больше вреда, чем ты себе представляешь. Я прошу лишь об одном: не делай того, что может обернуться против тебя. Не иди на поводу у эмоций и не совершай опрометчивых поступков. Прошу, обещай мне, — ладони перетекли к щекам, на которых ощущалась горячая влага. Глаза распахнулись и взгляду открылась удивительная картина: Уэнсдей Аддамс плакала самыми настоящими слезами и, кажется, даже не замечала этого.       — Я люблю тебя, знаешь? Если это то, чего ты хочешь — я обещаю, что не буду рисковать своей жизнью, — на одном дыхании выдала Аддамс.       — Уэнсдей… — длинные пальцы ласково заправили выбившуюся прядь за ухо и пробежались по щеке, смахивая стекающую слезу. — Я тоже люблю тебя, поэтому и прошу об этом. Надеюсь, однажды ты поймешь.       Голубые глаза на мгновение задержались на таком красивом и дорогом лице, запечатляя в памяти прелесть момента: раскрасневшиеся щеки, на которых поблескивали солоноватые дорожки, подрагивающие ресницы, слегка сведенные брови, прикушенная нижняя губа — малейшая деталь отпечатывалась на подкорке сознания, выжигалась на обратной стороне век, обвивала трепещущее сердце, пуская длинные корни в само его основание, оставаясь там навсегда. Неожиданно собственный взгляд начал мутнеть, размывая чёткую картинку родного лица в очертания и пятна. По щеке скатилась первая слеза, затем вторая, третья, четвёртая, после пятой Уимс перестала считать и полностью отдалась захватившему чувству. Ощущения горячих слёз прервались невесомым прикосновением губ к правой щеке, а после — левой. Казалось, губы исполняли один им известный ритуал, сцеловывая каждую каплю, забирая частичку накопившейся боли себе, исцеляя. Неспешно прокладывая путь вверх, они достигли подрагивающих век и собрали влагу с ресниц. Целительное прикосновение испарилось, чтобы в тот же миг оказаться у приоткрытых губ и прошептать:       — Директриса Уимс, какой же пример вы подаете своим студентам? — в голосе слышалась легкая усмешка.       Лариса уже подумывала над тем, чтобы ответить что-то в том же духе, но поток ненужных мыслей прервал требовательный и долгожданный поцелуй. Губы обожгло жаром чужого прикосновения, напористого, но в то же время до боли нежного. Если через поцелуй можно передать все чувства и эмоции, то это был тот самый: тягучий, вытягивающий последние остатки рассудка, раскрывающий душу наизнанку. Он опьянял, заставлял забыть о горечи в словах, глазах, на сердце, оставляя после лишь желание сильнее прижаться к податливым губам, притянуть хрупкое тело ещё ближе. Но порывы были прерваны внезапно отстранившейся Уэнсдей, которая со всей серьезностью в голосе заявила:       — Моя и только моя, — карие глаза смотрели прямо в душу, ожидая подтверждения. Уимс не осталось ничего, как подтвердить их, хоть ей казалось, что это итак очевидно.       — Навеки твоя, Уэнсдей Аддамс.

***

      В какофонии звуков раздался сиплый шепот, который то и дело заглушался шумом дождя:       — Вы не сдержали своего обещания, директриса Уимс. Моя часть сделки была выполнена, но не Ваша. Не находите забавным, что вечно непослушная Уэнсдей Аддамс сдержала слово, а Вы не смогли выполнить одно простое обещание? — заледеневшие ладони сжались в кулаки, пальцы впились во внутреннюю часть, вонзая острые ногти до предела, до самой крови.       Неожиданно Аддамс почувствовала дикую усталость во всём теле, ноги перестали держать и она упала на колени, расплескивая грязные капли на пальто, платье и лицо.       — Я была такой наивной, поверив тебе. Я должна была понять, что все те обжигающие, высасывающую душу поцелуи и невыносимо нежные ночи были неспроста. Ты пыталась запомнить каждый момент, перед тем как забыть о них навсегда, оставить меня ни с чем, наедине с отравляющими воспоминаниями, не так ли? Ты обещала! Обещала, что избежишь того, что тебе уготовано!? — она сорвалась на крик, надрывая не привыкшие к повышенным тонам связки.       Ладони судорожно разжались в поисках опоры и впились в сырую землю. Поврежденную кожу тут же защипало, но Уэнсдей это не волновало, она была поглощена другой болью, более обжигающей, выедающей тело до самых костей:       — Ты обещала, что будешь со мной! Навеки, слышишь! И где ты теперь?! — отчаяние, ярость, боль, непонимание — чувства смешались в жгучую смесь, заполонив сознание багровой пеленой. — Ты обещала, чёрт возьми!? За что!? За что ты поступила так со мной!? Нечего сказать? Молчишь? Ты всегда молчала, когда тебе было удобно! Я устала молчать, слышишь?! Я так устала! Устала! — пальцы грубо загребли сырую землю, загоняя острые частички под ногти. Руки дрогнули и с силой ударили по насыпи один раз, другой, ведомые порывом выплеснуть всю накопившуюся боль, достучаться до немого собеседника.       Хотелось рвать и метать, искоренить отравляющие чувства, стереть память, выжечь глаза, чтобы не видеть перед ними знакомое до мельчайших деталей лицо. Она не могла убежать от него даже по ночам: образы, воспоминания преследовали во снах, заставляли просыпаться в холодном поту, с криком имени любимой женщины. Темный потолок стал свидетелем её немигающего взгляда и бесконечных горьких слёз: она выплакивала всё до последней капли, пока глаза не превратятся в высушенную пустыню, не покраснеют от непрерывного напряжения — чтобы после не было возможности вновь провалиться в беспросветный кошмар под названием Лариса Уимс. Ничто не помогало, не приносило успокоения: виолончель лежала нетронутой в чехле, на печатной машинке образовался слой пыли, холодное оружие утрачивало блеск от нехватки должного ухода. Дни превратились в бессмысленное существование, перебежки из одного города в другой, в каждом из которых ей не было места. Ощущение дома давно позабылось, повсюду преследовало ощущение, что она лишняя, чужая, сломанная вещица, которую не выкидывают лишь в знак памяти. Раньше образ дома ассоциировался с особняком Аддамсов, но после домом стала — Лариса Уимс. Дом, который разрушили, отняли у неё самым бесцеремонным способом.       Стоя перед могилой, ощущение дома вернулось, дышать стало немного легче, боль в груди притупилась. Ярость стремительно отступала, будто кто-то неведомый забирал её, искоренял из сердца, оставляя после зияющую дыру. Но ненадолго, пустота стремительно заполнялась болью, которой было слишком много: она выплескивалась, смешивалась с другими чувствами, обращая каждое в непонятное, дикое, необузданное животное. Животные были бесконечно ненасытными, голодными. Они нападали в самые неожиданные моменты и рвали на куски, терзая, заставляя корчатся в конвульсиях. А после отступали, оставив клочки от того прежнего, что раньше называлось душой. После каждой такой трапезы она собирала остатки, но раз за разом не могла найти какой-то недостающей частички. В конечном итоге не осталось того, что можно собрать — она бездумно лежала и ждала следующего нападения. Вот и сейчас они высунули свои головы и накинулись на удобную, готовую добычу, пожирая, высасывая последние капли.       Истерзанное, окоченевшее тело было не способно на долгое противостояние: руки ослабли и безвольно легли на насыпь, туловище прошибла дрожь и Уэнсдей опустилась, обнимая то немногое, что могла обхватить её миниатюрная фигура. Голова расположилась прямо у бутонов лилий, перебивавших запах мокрой земли. От аромата немного кружилась голова, но Уэнсдей не обращала внимания и не собиралась сдвигаться с места, не тогда, когда она ощутила себя в объятиях родного дома.       — Ты мне снишься, знаешь? Каждую ночь и это просто невыносимо: видеть тебя, не имея возможности поговорить, прикоснуться, ощутить тепло. Ты холодна в моих снах, наблюдаешь со стороны, держишься на дистанции, но неизменно преследуешь куда бы я ни пошла. Я не могу выдержать этого молчаливого внимания, оборачиваюсь и бегу-бегу, что есть мочи, но ты отдаляешься. Когда кажется, что я уже почти у цели, ты останавливаешься; мои пальцы уже почти касаются твоей невесомой фигуры, но мгновение и ты испаряешься, будто тебя никогда и не было. Я зову тебя, пытаюсь вернуть, но это не помогает и я просыпаюсь, крича твоё имя. По началу это был просто шёпот, но с каждым днём реакция ухудшалась. Однажды особенно громкий крик услышали родители и выразили беспокойство по поводу моего душевного состояния. Хотели снова записать на курсы терапии, представляешь? Наивные. Недолго думая, я собрала вещи и отправилась в свободное плаванье, — лицо было безмятежным, веки прикрыты, пальцы неспешно перебирали крупинки земли. Сознанием девушка было далеко от бушующего урагана вокруг, она была дома — всё, что имело смысл в этот момент.       — Помнишь, как мы обсуждали, куда отправимся, когда я выпущусь из академии? Ты хотела поехать в Бельгию. Я была там — удивительная страна, тебе бы понравилось. Старинная архитектура, множество водоемов и куча растений всех видов и цветов — всё, как ты любишь. Чего только стоят одни каналы в Брюгге. Экскурсовод, конечно, был той ещё занозой, но я быстро взяла ситуацию в руки и больше он не надоедал своими рассказами, — губы изогнулись в слабой усмешке. — Видела бы ты его лицо, когда Вещь стащил его бейдж, который впоследствии оказался в воде. По чистой случайности, в нём оказался и паспорт, но всё обошлось, не переживай. Я успешно достала бейдж из воды и была награждена благодарностью и долгожданным уединением, о котором в тот же момент пожалела. Тебя не хватало. Хотелось обернуться и увидеть твой взгляд полный любопытства и восхищения, сжать ладонь, привлечь внимание и получить в ответ лучезарную улыбку, которая озаряла твоё лицо в наши нечастые моменты единения. Я помню каждую деталь. В эти мгновения твои глаза загорались мириадами звёзд и горели ярче самого солнца, ослепляли, но не обжигали, нет. Они дарили чувство покоя, защищенности, уюта. Я растворялась в них, — с губ сорвался тяжелый вдох, сердце пробила острая боль, заставляя слегка поморщиться, но Уэнсдей продолжала говорить.       — Впервые такая улыбка открылась мне в наше первое совместное утро. Я проснулась раньше тебя и просто наблюдала за безмятежным выражением на твоем безупречном лице. Ты казалась такой беззащитной, хрупкой в этот момент, что я не удержалась и оставила невесомый поцелуй на твоих розоватых губах. Тебе снилось что-то приятное: ты слегка зажмурилась, а после твои губы дрогнули и на них расцвела самая невероятная и яркая улыбка, которую я когда-либо видела. Не успела я отойти от этого откровения, как с твоих уст слетело ещё одно: сквозь сон, на выдохе, ты прошептала «Уэнсдей». В этот самый момент я поняла, что люблю тебя. Люблю так, что готова оберегать твои улыбку и шепот, чего бы это ни стоило. Я отдала своё сердце в подтверждение своей клятвы, но не смогла сдержать её. У меня отняли и сердце и тебя, — по щеке скатилась первая слеза, пропитывающая землю болью и горечью.       — Ты просила, чтобы я не совершала опрометчивых потступков, не рисковала своей жизнью, но я сдалась. Сдалась сразу после твоего ухода, словно вместе с тобой у меня отобрали часть внутренней силы. Я слаба, не отдаю отчета действиям, испещряю тело и душу в ожидании освобождения, мнимого облегчения. Прости, но я не могу больше держаться за это жалкое подобие жизни. Я старалась, правда, старалась, но ничего не получается. Ни смена обстановки, увлечений, окружения — ничего не помогает. Моё сознание стало моей же ловушкой: в нём я нахожу успокоение и от него же страдаю. На поверхности всплывают воспоминания, очертания и я не в силах противиться их силе — я ныряю в них с головой и погибаю. Это мучение, которое я не могу прекратить, но очень хочу. Прошу, не проси от меня того, что я не в силах выполнить. Позволь мне отпустить себя, я так устала. Я соскучилась, так безумно соскучилась. Мне кажется, это всё, что я ощущаю уже продолжительное время — невыносимая скука. Ничто не держит меня, ничто не привлекает. Моё сердце превратилось в бомбу замедленного действия: оно ждёт подходящего момента, чтобы наконец разорваться на тысячи осколков и принести долгожданное успокоение, — дыхание становилось поверхностным, каждое слово давалось с трудом, исходило через ноющую боль в груди. Всё тело налилось свинцом, сознание стремительно угасало.       — Кажется… кажется, время пришло. Прости меня за всё, если сможешь. Я люблю тебя, люблю больше жизни, моя Лариса, — на последнем выдохе произнесли синие губы девушки, после чего на них легла вечная печать безмолвия.

***

      Её хладное тело обнаружили на следующий день могильщики. Она лежала на том же месте, бледные руки обнимали насыпь, словно самую дорогую вещь на свете. В кармане пальто обнаружилась маленькая записка с номером и надписью «Позвонить в случае кончины». После продолжительных гудков, на другом конце послышалась женщина, томный голос которой, по окончанию сбивчивых объяснений работника, сорвался на истошный крик.       Похороны были скромными, из приглашенных присутствовали только близкие члены семьи и бывшие сокурсники. Её похоронили рядом с могилой директрисы. На свежей насыпи лежал букет черных калл, который странным образом контрастировал и дополнял белые лилии. Ни одна из них не смогла выполнить своё обещание при жизни, но клятву сердца они сдержали сполна: навеки вместе, навеки принадлежащие друг другу.