Hurts like hell

      Ким сидел прямо на полу в гостиной собственного роскошного пентхауса, размеренно курил одну сигарету за другой и пил. Прошло почти четыре месяца с тех пор, как он записал видео с песней-извинением для Че, но оно так и осталось без ответа. Ангел осознанно избегал его, заблокировал в соцсетях, отписался везде, где мог, показательно уходил из комплекса или запирался в своей комнате в те дни, когда Кимхан скрепя сердце посещал дом главной семьи. И это ожесточенное молчаливое сопротивление вызывало у певца только новые вспышки агрессии, направленные на самого себя.       Кимхан быстро смирился с новым положением вещей: Порче имел право ненавидеть и презирать того, кто бессердечно и жестоко сломал его чистую и невинную первую любовь. Но справиться с пустотой, образовавшейся там, где раньше был Че, оказалось для певца и мафиози практически непосильной задачей. Кима не зря считали отщепенцем даже в собственной двинутой напрочь семье: он всегда сбегал, утекал, как вода, стоило надавить на его границы, ни в грош не ставил человеческую жизнь и давно потерял стыд и совесть, без колебаний нажимая на курок или пытая людей ради информации. Он всегда был настоящим заносчивым засранцем, полагающим, что для счастья ему нужны только гитара, студия и возможность творить музыкальную магию подальше от ебанутой на всю голову семейки Тирапаньякул. Но солнечный, веселый и доверчивый мальчишка сумел за короткое время сломить стены, тщательно возведенные Кимом вокруг остатков его обожженной и прогнившей души, и сделал это так легко и изящно, будто стены эти были картонными.       Ким жалел о своих поступках так сильно, что хотелось выть и бить в стены кулаками, но он знал, что Че не простит. Его маленький ангел был на редкость упрям, если дело касалось действительно важных вещей, да и его хрупкое сердце, разбитое идиотом Кимом, наверняка все еще болело слишком сильно. Хотя от одной мысли, что у Че появится кто-то другой, Кимхан был готов лезть на стены и отрывать головы, на деле он только крепче сжимал зубы и терпел вынужденное одиночество и отчуждение, позволяя мальчишке спокойно залечить сердечные раны без его назойливого присутствия. С глаз долой — из сердца вон… кажется, так обычно говорят умудренные жизнью люди.       Певцу часто снились тяжесть Че на его плече, неповторимый запах волос и огромные счастливые глаза, в тот момент, когда мальчишка обезоруживающе-искренне произнес: «Я люблю тебя». И эти сны, теплые, уютные и безопасные, были в тысячу раз хуже самых изощренных кошмаров, потому что просыпаться после них не хотелось совсем.       Он бы давно уже пришел в ненавистный комплекс главной семьи и встал перед Порче на колени, а там будь что будет, но в глубине души Ким знал, что ангел все равно его не простит, даже если каким-то чудом поймет перекрученные и извращенные ущербной мафиозной логикой мотивы. А потому бросил попытки показаться парнишке на глаза уже после третьего спешного побега в глубину комплекса.       Ким правда смирился с отказом. Смирился с неизбывной тупой болью в области сердца, не проходящей ни днем, ни ночью. Смирился со снами, с ненавистью к себе, поедом жрущей его где-то на периферии сознания. С молчанием в Лайне, с заблокированным номером. Только надавил на отца, чтобы тот усилил охрану Че, и тайком через Арма установил на телефон младшего маячок, чтобы уберечь от возможной опасности. Временами Ким просто так открывал приложение и тупил на экран, где отображалось местонахождение Че: иногда это был парк неподалеку от комплекса главной семьи, иногда торговый центр, иногда какое-то кафе, но чаще — сам комплекс. В универ младший Киттисават в этом году не поступил, поэтому проводил свободное время либо в своей комнате, либо зависая у Танкхуна, либо гуляя по городу в компании Макао и трех опытных телохранителей.       Иногда Кима накрывало тоской и самобичеванием особенно сильно, чаще всего — после сладких грез, в которых Че снова был так близко, что перехватывало дыхание. В такие дни Кимхан брал выходной, несмотря на недовольное ворчание собственного менеджера, запирался в одиночестве в своем пентхаусе и пил, курил и без конца бил боксерскую грушу, чтобы хоть как-то скинуть душащее напряжение.       Трогательно-беззащитная улыбка Че, довольный блеск его глаз, нежные очертания открытого лица, тепло по-юношески нескладного худощавого тела и звенящая радость в голосе, когда младший видел своего кумира так близко — Ким реально не понимал, как мог так сильно проебаться. Как мог настолько бездарно потерять свое драгоценное счастье, увлекшись очередной ничего не стоящей интригой.       Услышав неприятный, больно ударивший по вискам звук открывающейся двери, Ким выпал из полупьяного бреда и рявкнул во всю глотку хриплым от курева и алкоголя голосом:       — Проваливайте нахуй! Я же сказал не беспокоить.       Но в коридоре раздались шаги, причем явно двоих человек. Дверь в гостиную легко толкнули, и на пороге показался Кинн Анакинн Тирапаньякул собственной персоной. Из-за его правого плеча выглядывал нахмуренный и непривычно серьезный Порш в таком же пижонском дорогом костюме, как и у бойфренда — после окончательного перехода в основную семью вкус Порша в одежде существенно улучшился. При виде старшего Киттисавата Ким подобрался, отложил полупустую бутылку с виски — использованием стакана он себя не утруждал, и потушил восьмую за день сигарету о собственное запястье — физической боли он уже давно не чувствовал, все заглушала душевная. Встал на ноги, тяжело, грузно, без малейшего следа былой легкости и изящества. Выпрямил спину, сделал шаг к Поршу и замер, выжидающе прикрыв глаза.       — Чего это он? — тихо-тихо уточнил у Кинна Киттисават, не спеша выполнять свой братский долг и заслуженно прописывать Киму по тупой смазливой роже.       — Дает тебе возможность отомстить за Че, — спокойно объяснил бойфренду Кинн, лучше многих понимающий, что творится в голове у Кимхана — в конце концов, они оба были мафиози и Тирапаньякулами.       — А. Это как в тот раз, когда мы пересеклись с твоим бывшим, мальчиком-моделью, ты его с себя не скинул, а потом пришел ко мне в спортзал и позволил провести жесткий спарринг?       — Примерно, — кивнул Кинн, и Ким открыл глаза, оценивающе глядя на гостей. На симпатичном лице Порша отразилось понимание и легкое презрение к плачевному состоянию Кима, но бить он все равно не стал, вместо этого окидывая младшего Тирапаньякула с ног до головы проницательным и внимательным взглядом.       — Хуево выглядишь, — вынес он свой нелицеприятный вердикт и спокойно прошел к креслу, усаживаясь так, словно был полноправным хозяином в этой квартире.       — Нахуй вы здесь? — прохрипел Ким, подходя обратно к дивану и стекая по его боку на пушистый бежевый ковер в прежнюю позу. Признавать, что он слегка расстроился из-за отказа Порша его избить, мафиози не хотелось, но пришлось.       — Из-за Порче, — посерьезнел и Кинн, открыл нараспашку окно, выпуская густой и удушливый сигаретный дым, и уселся на широкую ручку кресла Порша. — Ким, ему очень плохо.       Сердце Кима дрогнуло и забилось намного быстрее. Пьяная муть в голове потихоньку расступалась под натиском вспыхнувшей тревоги и страха. Певец перевел непонимающий взгляд на Порша, недоумевая, почему заботливый и вовлеченный в общение с братом Киттисават ничего не сделал для Че и как вообще мог допустить, чтобы с солнечным и ласковым мальчишкой произошло что-то скверное.       — В каком смысле плохо?       — Он перестал разговаривать. Перестал нормально спать и есть. Все, что он делает, это день и ночь играет на гитаре, на его руки уже смотреть страшно. И он… — Порш замялся, не зная, как правильно выразить мысль. Или, возможно, ему было настолько тяжело и больно говорить, что верных слов не нашлось.       — В его комнате постоянно пахнет кровью, — помог бойфренду Кинн, как можно аккуратнее стараясь донести до полупьяного мозга Кима страшную и разрушающую мысль.       — В смысле пахнет кровью? Проветрите или переведите его в другую спальню, полно же их в комплексе — не въехал певец, и Кинн недовольно рыкнул, негодуя на непонятливость младшего брата.       — Ким, придурок, он калечит себя.       — Ч-что?..       Киму показалось, что ему со всей дури зарядили под дых. Он и без того дышал через раз, плавая в плотном и душном тумане табачного дыма, а теперь кислород и вовсе исчез, оставляя певца в болезненном вакууме. Легкие тупо заныли, намекая, что неплохо бы сделать вдох, ладони мгновенно вспотели, на висках и лбу выступил холодный пот, а по загривку пробежали крупные мурашки.       — Какого хуя?.. — беспомощно, жалко спросил он, переводя взгляд с одного мафиози на другого. — Куда ты, блять, смотрел вообще?       — Че не пускает к себе людей. Даже Кхун и Макао не могут до него достучаться, — поморщился Кинн, успокаивающе кладя широкую ладонь поверх сжавшейся в кулак руки Киттисавата. — Ему очень плохо, Ким. Он отказывается от психотерапевта, а тащить его туда силком не вариант. Ты — наша последняя надежда.       — Блять. Блять, блять, блять… — Ким обхватил себя руками за плечи — внезапно ему стало очень зябко. Парень немного покачался вперед-назад, пытаясь уложить в голове пугающие новости. Затем вскочил, бросил на ходу, что ему срочно нужно в ванную, и залез под ледяной душ, чтобы как можно быстрее протрезветь. Для разговора с Порче ему нужна была кристально чистая голова и ясное сознание.       Наскоро высушив волосы, выпив таблетку от головной боли и напившись прохладной воды из кулера до легкой боли в желудке, Ким переоделся в первые попавшиеся вещи, выпавшие на него из шкафа, впервые за все время существования Вика, осознанно пренебрегая стилем и внешним видом. Схватил с кресла любимую короткую двухцветную кожанку, но вовремя вспомнил, что именно в ней был в тот день, когда оттолкнул Че, потому бросил куртку и взял вместо нее первую попавшуюся джинсовку.       Завидев его, собранного и готового к выезду, мужчины поднялись с кресла, и Кимхан краем глаза уловил, как его старший брат выпускает из своих ладоней руку Порша. Хотелось по-хорошему завидовать, ведь Кинну удалось совершить почти невозможное для мафиозного наследника — найти нужного и правильного человека, способного принести мир и покой в его заблудшую душу. Ким тоже такого нашел, только вот просрал так бездарно, что хоть волосы на голове выдирай от бессмысленного гнева на самого себя.       Дорога до комплекса прошла в неуютном молчании. Ким усиленно раздумывал над тем, что скажет Порче при встрече, какими словами будет убеждать своего ангела перестать калечить себя. Невольно он испытал приступ уважения к Поршу, который ради благополучия брата наступил на горло своей гордости и негативным эмоциям и сам пришел к Киму просить о помощи. Кимхан правда ничуть не расстроился бы, реши Порш ему пару раз прописать, возможно, острая физическая боль хотя бы на время утолила бы тоску и боль в его душе — от одной мысли, что это он виноват в том, что Че себя калечит, у Кима ныли виски, и желудок противно сворачивался в комок.       Едва машина затормозила у главного входа, Ким выстрелил пулей в сторону дверей, еще на подъезде к дому выяснив у Порша, где находится комната Че. Подросток занял одну из гостевых, причем даже не самую роскошную и удобную, и Ким, не став ждать лифта, бегом поднялся на четырнадцатый этаж, перепрыгивая через ступени. У комнаты Че его встретили два охранника, почтительно расступившиеся перед сыном хозяина, но Ким не обратил на них никакого внимания, толкая дверь и без стука вваливаясь, чтобы не дать себе и секунды на колебания и раздумья.       Ангел обнаружился сидящим с гитарой в обнимку прямо на полу открытого балкончика. В его руках был совсем не тот инструмент, что подарил ему Ким — эта гитара была темнее по цвету, чуть меньше и с металлическими струнами. Теперь стали понятны слова Порша про истерзанные руки — даря мальчишке гитару, Ким специально убедился в том, что струны на ней учебные, нейлоновые, чтобы Че с непривычки не повредил себе руки. Играть на металлических было куда сложнее и болезненнее, особенно если помногу и часто — это Ким хорошо усвоил на себе еще в период активного становления Вика.       Порче испуганно вскинул голову, напоролся на ошалевшего, растерянного мафиози и поднял руку, прикрывая ею гитару, будто боялся, что у него сейчас ее отберут. Сказать по правде, мелькнула у Кима такая мысль, но быстро пропала, когда он заметил, с какой силой тонкие пальцы вцепились в темно-коричневый, почти черный гриф.       — Ангел…       Ким осторожно опустился на прохладные плитки пола шагах в пяти от сжавшегося, волчонком глядящего на него Че. Певец не давил, несмотря на то, что придвинуться вплотную и сжать мальчишку в объятиях хотелось невыносимо — до дрожи в руках и скрипа зубов. Но Ким был осторожен и предупредителен, держал руки на виду, чтобы не напугать Порче еще больше, и просто молчал, давая подростку время адаптироваться и привыкнуть к своему присутствию.       — Что ты играешь? — спросил он после того, как пауза излишне затянулась.       Че забавно дернул носом, окинул Кима оценивающим взглядом, будто решая, достоин ли мафиозный принц услышать его игру, но все-таки неохотно кивнул, откинулся на стену позади себя и перехватил гитару поудобнее, ловко устраивая ее на бедре.       Порче тихо тронул струны, примеряясь, и начал играть, прикрыв глаза и полностью погрузившись в музыку. Ким не знал этой мелодии, но сходу заметил, что она довольно проста в плане нот, но полна коварных длительных пауз. По чуть шевелящимся губам Че Ким понял, что это была песня, и тихонько, пока младший не видел, зашазамил ее, молясь про себя, чтобы мелодию удалось распознать. Получилось только со второго раза, и Ким тупо уставился на экран с надписью Fleurie «Hurts like hell». Загуглив в два клика слова, молодой человек прочитал первые строки и едва сдержал короткий обреченный стон: песня идеально отображала то, что чувствовал он сам и то, что наверняка чувствовал его милый ангел.       Че доиграл до конца и открыл глаза, но, заметив у Кима в руках телефон с открытым текстом, сел ровнее и начал мелодию по второму кругу, выжидающе глядя на певца. Не сразу, но сообразив, чего от него хотят, Ким открыл рот, чуть прокашлялся и запел, стараясь не давиться словами и хотя бы изредка дышать, хотя его тело, по ощущениям, начало считать кислород ядом и активно отторгать.       How can I say this without breaking?       How can I say this without taking over?       How can I put it down into words?       When it's almost too much for my soul alone… *1       Тяжело сглотнув, молодой мафиози бросил взгляд на отрешенное и бесконечное печальное лицо Че, на его полные, искусанные до крови губы, слабо шевелящиеся в такт словам песни. Сильные, тренированные, умелые руки Кимхана мелко дрожали, от чего буквы скакали и расплывались перед глазами. Но это ничего, в припеве нужно просто повторить три раза одну строчку, он же музыкант, он с одного взгляда запомнил.       Первая далась почти легко, по инерции:       I loved and I loved and I lost you… *2       На второй что-то больно кольнуло в сердце, а голос дрогнул, срываясь в хрип, но Ким собрал все силы в кулак и спел во второй раз:       I loved and I loved and I lost you…        На третьей стало совсем херово. Ким чувствовал себя так, будто кто-то стоит сзади и душит его тонкой тесьмой — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Глаза начало неприятно печь, в носу свербело, а руки дрожали все сильнее, впервые за последние лет пятнадцать отказываясь подчиняться хозяину. Про сходящее с ума сердце и упоминать не стоило.       Ким открыл рот и попытался спеть, но не вышло, и он только беспомощно смотрел на Че, невозмутимо играющего по кругу одну и ту же строчку. Это было похоже на изысканную пытку, но Ким знал, что вполне ее заслужил. И если его ангел того хочет, то пускай, он споет ее, он споет что угодно, сделает что угодно, убьет, кого угодно, даже самого себя, если это поможет Че исцелиться и найти покой. Ким больше не пел, он почти шептал, чувствуя, как по щекам катятся горячие и горькие слезы, неприятно стягивающие кожу.       I loved and I loved and I lost you…       And it hurts like hell,       Yeah, it hurts like hell… *3       Каким-то чудом он все-таки сумел допеть, дошептать, дотянуть. Порче заиграл проигрыш ко второму куплету, а затем его губы исказились в болезненной гримасе, и он хрипло и медленно пропел, не отрывая от Кима усталого, сломанного взгляда и словно отвечая ему с помощью музыки и слов:       I don't want them to know the secrets       I don't want them to know the way I loved you       I don't think they'd understand it, no       I don't think they would accept me, no. *4       Каждое слово попадало в сердце Кима, оставляя на нем горящие болью следы, передавая, показывая ему чувства Че. Он только сейчас осознал, насколько был слеп и глуп, думая, что его ангел сможет справиться с такой болью в одиночку. Думая, что сломал только первые чувства. Порче сильный, упрямый и настойчивый, он бы оправился от сердечной раны, если бы дело было только в ней. Но Ким отобрал у него не просто первую любовь и кумира, вместе с этим он забрал хорошие воспоминания, музыку, доверчивость, открытость.       Все оказалось куда сложнее, страшнее и глубже, чем Ким себе представлял даже в самых худших сценариях; душевные раны ангела со временем не только не заживали, но и становились глубже. От интервью Вика, на которых он тщательно маскировал иссиня-черные синяки под глазами и общий потрепанный вид, талантливо изображая, будто ничего не произошло. От оглушительного успеха на частых выступлениях, от фанаток и фанатов, громко пищащих от восторга у края сцены, на которой Ким полному залу пел только их песню. И вообще песни, предназначенные исключительно для ушей Че. От не-попыток все починить и вернуть, от невнимания, равнодушия, слабости, трусости Кима. От неумения мафиози словами через рот сказать, как ему плохо и тошно без его личного маленького солнца.       I loved and I loved and I lost you.       Первая строчка припева, спетая хриплым, но спокойным и бесконечно усталым голосом Порче, вонзилась куда-то в правое легкое Кима, словно до безобразия острый кинжал, забирая и без того невеликий запас воздуха, который мафиози каким-то чудом удалось в себя протолкнуть. На второй мелодия стала настойчивее и агрессивнее, а голос Че — увереннее и тверже.       I loved and I loved and I lost you.       Теперь «пробитым» оказалось и второе легкое, и Ким окончательно забыл, как дышать, завороженно глядя в бездны чужого внимательного взгляда, с дотошностью и интересом фиксирующего все разнообразие оттенков боли, пробегающих по непривычно открытому лицу певца.       I loved and I loved and I lost you.              Третья была почти контрольным в голову, но у Кима, даже несмотря на рой черных мошек перед глазами и размытую пелену слез, еще остались силы не отрываясь смотреть в любимое лицо, подмечая покрасневшие глаза и припухшие веки, малейшие горькие складки губ и появившуюся глубокую морщинку на чистом лбу.       And it hurts like hell,       Yeah, it hurts like hell.              Произнося эти слова, Порче чуть прикрыл свои колдовские глаза, позволяя Киму сделать один-единственный рваный вдох. Драгоценный, жадный глоток, перед тем как с головой окунуть в ослепляющий и оглушающий ледяной омут. Мальчишка умело нагнал эмоций, усилив напор мелодии и не обращая внимания на скользящие от свежей крови струны.       Dreams fight with machines       Inside my head like adversaries.       Come wrestle me free,       Clean from the war. *5       Хотелось зажать уши, сбежать, свернуться где-нибудь в темноте в клубок и выть, настолько сильной и невыносимой стала боль в груди, но Ким не посмел даже пошевелиться, с ужасом глядя на совершенно спокойного Че, в глазах которого рушилась вселенная.              Your heart fits like a key       Into the lock on the wall.       I turn it over. I turn it over       But I can't escape.       I turn it over. I turn it over… *6              Мелодия достигла пика и затихла. Че прикрыл глаза, обессиленно откидываясь на стену за своей спиной. Ким глухо и зажато вздохнул, жадно хватая ртом воздух, но Порче, видимо, решил его все-таки добить, потому что тонкие пальцы, сплошь покрытые пластырями и кровавыми ранками, снова тронули струны, на этот раз едва-едва, будто слова и мелодия выпили из Че все силы, оставив лишь самую каплю на несколько финальных штрихов.       I loved and I loved and I lost you…       Теплая ладошка Че в руке Кима. Солнечный, радостный смех, довольно блестящие глаза, ласковый голос, то, как он смешно морщил нос и нежно улыбался, рассказывая о любимом старшем брате. Фото Порша в его телефоне. Их первая совместная игра.       I loved and I loved and I lost you…              Лично сделанный Порче медиатор в красиво украшенной белой коробочке. Крепко сомкнутые вокруг Кима тонкие руки, подобные клетке, из которой не хотелось выбираться. Тепло сонного тела под боком. Голова подростка на плече певца. Щемяще-родной и теплый запах. Наивно-уверенное «Я люблю тебя. А ты меня любишь?». Доверчивый взгляд снизу вверх. Яичница с улыбающейся рожицей из кетчупа.       I loved and I loved and I lost you…       Безвольная тяжесть на плече, когда Ким вытаскивал его на себе из ангара. Сброшенная рука и тихие отчаянные всхлипы за спиной, когда Кимхан молча ушел от него, обрывая все тонкие, невесомые связи, установившиеся между ними. Взгляд в клубе — обиженный, дикий и разгневанный. Ломкая боль на дне антрацитово-черных расширенных зрачков.       And it hurts like hell…       Легшие на струны нежные израненные пальцы. Обреченная тоска в темных глазах. Фиолетово-черные лунки от глубоко вдавившихся ногтей на костистых смуглых запястьях. Усталая, но искренняя полуулыбка. Лопнувшая ранка на пухлой нижней губе и капелька крови, выступившая из нее.       Ким сломался. С коротким звериным рыком, почти подвыванием, он одним рывком сократил между ними расстояние, придвинулся вплотную и вжал Че в себя вместе с гитарой, судорожно обнимая и давясь слезами, градом покатившимися из глаз. Слова тоже лились из него полноводной рекой, будто тонкие и хрупкие пальцы Че ловко сломали вентиль, удерживающий их в душе мафиози долгие годы:       — Маленький, прости меня, пожалуйста, прости… Я такой дурак, Че, я так тебя люблю, малыш, ты даже не представляешь, как сильно, прости меня, прости, прости… Я не хотел, чтобы все так по тупому вышло, я люблю тебя, ангел мой, пожалуйста… Дай мне шанс, я прошу, Че, хочешь, я на колени встану?.. Маленький, только прости. Или не прощай, лучше врежь мне по морде, сломай мне руки, сделай хоть что-нибудь, только не вреди больше себе, ну, пожалуйста, малыш…       Че медленно выпутался из рук певца и отложил гитару, тихо звякнувшую прижатыми к Киму струнами. Заглянул бывшему кумиру в лицо, провел пальцами по щеке, размазывая по ней свою кровь и слезы Кима. И с коротким грудным стоном вжался в мафиози, оплетая руками так же сильно, как тогда в студии. До хруста ребер, до невозможности вдохнуть, до звезд перед глазами. А Киму и не нужен был этот чертов воздух: теперь он дышал только Че. Порывисто, жадно втиснул его в себя, вжал, затащил на колени, откидываясь назад, спрятал лицо младшего на своем плече, накрывая затылок своей рукой и баюкая Че в своих руках, а себя — в его запахе.       — Мой ангел… как же я скучал…       — Я тебя ненавижу. Ненавижу, Ким, слышишь? Но без тебя не могу.       — Прости меня, прости меня, ангел, прости… Я буду хорошим, я обещаю. Я сделаю все, чтобы заслужить твое доверие. Я больше не подведу.       — Я не могу, пи’, — прошептал Че глухо, сильнее зарываясь лицом в плечо Кима и горячо дыша открытым ртом. — Я хочу, но не могу. Ну почему ты такой глупый?       — Глупый, малыш. Я идиот, придурок, долбоеб настоящий, но я тебя люблю, Че, слышишь? Позволь мне быть рядом. Позволь мне все исправить. Позволь убрать эту боль, — Ким почти молился, лихорадочно целуя смоляные спутанные пряди мальчишки и его выцветшую, истончившуюся кожу. — Мой ангел, мое сердце, мой Че…       Они просидели так больше часа, плача и все теснее переплетаясь телами и душами. Ким долго гладил свое счастье по волосам, спине и плечам, бережно стирал мутные слезы, текущие по симпатичному, но изможденному лицу Че. Слабо целовал его щеки, лоб, глаза и нос, не обращая внимания на соль, попадающую в трещинки в губах и разъедающую плоть. У них даже дыхание синхронизировалось: Порче неосознанно подстроился под сбитый ритм Кима.       Наконец, когда слезы у обоих совсем иссякли, Кимхан нашел в себе силы подняться и взять Порче на руки. По памяти Кима, мальчишка раньше весил больше, но теперь, после голодовки и бессонных ночей, стал почти невесомым и болезненно-худым, что снова кольнуло сильной болью и без того истерзанное виной сердце старшего.       Мафиози отнес подростка в ванную, помог ему, шатающемуся от недоедания и слабости, умыться и напиться воды из-под крана. Повторил те же процедуры, стараясь не сталкиваться взглядом со своим всклоченным и покрасневшим отражением, отнес Че обратно в комнату и устроил на кровати, заботливо подтыкая со всех сторон пушистый черно-белый плед. Выглянул в коридор, приказав охране принести легких закусок, каких-нибудь сладостей и аптечку.       — Ангел, тебе нужно поесть.       — Я не хочу, пи’ — устало ответил Порче. От плача его лицо опухло и покраснело, он отворачивался и прятался за краем одеяла, видимо, считая себя непривлекательным. Но Ким все равно любовался им, как самой искусной картиной, тщательно сдерживая себя, чтобы не касаться сверх меры.       — Маленький, пожалуйста. У тебя живот от голода урчит и руки дрожат. Хотя бы чуть-чуть, хорошо?       — Ладно, — неохотно кивнул Че, и Ким облегченно выдохнул: он очень боялся, что мальчишка заартачится и не захочет есть. — Только не смотри на меня сейчас, я некрасивый.       — Ты красивый, как рассвет над морем, малыш, — с железобетонной уверенностью заявил Ким, садясь на край кровати и поглаживая Порче по руке, которой парень прикрывался. Взял ее в свою ладонь, поднес к губам, стараясь не втягивать носом металлический запах свежей крови. — Как только поешь, я обработаю твои раны.       — Нет! — Че отодвинулся так резко, будто Ким предложил его избить.       Певец на это только поморщился, предугадав реакцию. Пожевал нижнюю губу, стараясь придумать адекватный выход из ситуации.       — Малыш, я знаю про то, что ты вредил себе. Тебя нужно осмотреть и полечить. Если ты не хочешь, чтобы это делал я, давай позовем того, кому ты доверяешь. Пожалуйста, Че, если так ты наказываешь меня, то не надо. Лучше спусти в меня всю обойму, если хочешь, но не мучай себя из-за меня.       — Я бы никогда в тебя не выстрелил, — хрипло отозвался Че, позволяя Киму целовать свои руки. Чуть улыбнулся, грустно и забито, с тоской глядя на их слабо переплетенные пальцы. — Иногда мне очень хотелось, пи’, представляешь, я даже повесил на мишень в тире твое фото. Пи’Арм показал мне, как стрелять, но я не смог. Поднял пистолет, прицелился и не смог. Я слабак, да?       — Нет, Че. Совсем нет. Ты настолько сильный, что мне никогда с тобой не сравниться, — чистосердечно ответил Ким, снова и снова покрывая кожу младшего ласковыми поцелуями. — Мой маленький храбрый ангел.       В дверь тихо постучали. Ким оставил последний, самый долгий поцелуй на первой костяшке и подошел к двери, забирая у молчаливого охранника аптечку и позволяя второму вкатить в комнату тележку с едой. Вообще-то, он просил еды только для Че, но на кухне все поняли по-своему, и на двух подносах расположился вполне приличный поздний завтрак на двух персон.       — Спасибо, свободны.       Мужчины с поклоном удалились, а Ким подвез все это добро к кровати с Че, ставя больший поднос на колени усевшегося у изголовья подростка. Легкий суп с сухариками и курицей, пара бутербродов с сыром и зеленью, большой графин с апельсиновым соком, два пустых стакана, золотистый роскошный омлет на тарелке, немного кетчупа в крохотной пиале — при виде последних двух блюд Киму в голову пришла слегка сумасшедшая мысль, и он, не раздумывая ни секунды, взял в руки палочки и обмакнул их в кетчуп. А затем повернул тарелку с омлетом к себе и нарисовал кетчупом забавную улыбающуюся рожицу, совсем такую же, как рисовал для него Че в их последний счастливый день вместе.       Че молча смотрел на нее долгим, сложным взглядом секунд пятнадцать, Кимхан даже успел слегка забеспокоиться — а затем снова всхлипнул, отодвинул поднос, так резко, что едва не пролил бульон на плед, и придвинулся к старшему, снова крепко обнимая.       — Маленький, ты чего? Убрать?       — Нет, пи’, не надо… Ты такой дурак!.. — Порче одновременно и плакал, и смеялся, и Ким медленно выдохнул сквозь зубы, осознавая, что не облажался и между ними все снова в порядке. Погладил младшего по голове, поцеловал в висок, в забавно сморщившийся нос, коротко чмокнул в щеку.       — Давай, малыш. Нужно поесть.       Че недовольно поморщился, но покорно выпрямился, отлипая от Кима и снова принимая поднос. Отломил кусочек омлета, смешно надувая щеки, чтобы остудить еду. В груди Кима при виде этого зрелища родилось солнце, но совсем хорошо ему стало, когда первый кусочек Че предложил ему. Своими палочками, аккуратно подставив под них сложенную лодочкой ладошку, чтобы не заляпать кровать. Ким послушно наклонился и забрал еду, хватая ладошку Че и благодарно целуя пальцы. Скулы младшего приятно порозовели, и он снова отломил кусочек омлета, на этот раз отправляя его уже себе в рот.       Они оба все еще испытывали сложности с принятием пищи, поэтому дело ограничилось наполовину съеденным омлетом, бутербродами и парой глотков наваристого и вкусного бульона. Затем Ким сложил все обратно на тележку и отправил за дверь, по пути прихватив аптечку и достав из нее еще одну таблетку от головы — после истерики боль в висках сводила его с ума.       — Малыш, кого мне позвать?       Че прижмурился, решая, а затем немного робко попросил:       — Пи’Пита.       Ким очень удивился подобному выбору, но вида не подал. Еще раз прогулялся до двери, приказав охране вызвать бывшего телохранителя Танкхуна в дом главной семьи. Чтобы скоротать время, Ким снова залез на кровать и позволил Че привалиться к своему боку, рассеянно поглаживая подростка по плечам. Они молчали, но слова теперь были и не особенно нужны — вместо них о главном говорили сердцебиение, дыхание и выражение глаз.       Ким никогда еще никого так тонко не чувствовал. Ему казалось, что он способен прочитать настроение Че только по взмаху пушистых ресниц и чуть сбившемуся дыханию. Порче в ответ на непрерывные касания старшего ластился, подставлялся и робко гладил в ответ, будто думая, что ему запретят касаться.       — Пи’Ким, а почему у тебя костяшки сбиты? — тихо спросил парень после пятнадцатиминутной уютной тишины, нарушаемой лишь шуршанием ткани да едва слышным дыханием Кима.       — Потому что не ты один додумался снимать душевную боль физической, — ответил Ким и тут же об этом пожалел. Порче подскочил, как ужаленный, с негодованием и тревогой глядя на него.       — Где еще есть? Давай сюда, я все обработаю. Отказ не принимается, пи’Ким!       Ким слабо усмехнулся, но послушно протянул руки, позволяя ловким, даже несмотря на многочисленные ранки, пальцам Че обработать антисептиком раны. Подросток, закусив от усердия губу, тщательно прошелся влажной ваткой по ссадинам, тут же дуя, чтобы прохладным воздухом убрать боль. Ким в очередной раз подумал, какой же он долбоеб, раз чуть не упустил это ласковое и заботливое чудо. Порче уже отложил ватку и хотел закрыть аптечку, как его взгляд напоролся на свежий ожог на запястье, оставшийся от потушенной сигареты.       — Какого ж хрена, пи’? — темные глаза сверкнули злостью, но Ким не позволил ей разрастись, обхватывая руку Че своей и поднимая на уровень их глаз, чтобы подросток четко видел ожог на руке Кима и следы ногтей на своей.       — Малыш, я очень виноват перед тобой. Эти раны — ерунда по сравнению с тем, как болит у тебя. И я мафиозный принц, помнишь? Я умею терпеть боль.       — Я думал, что, если увижу, как тебе больно, мне станет лучше. Но оказалось, что все совсем не так, пи’Ким. Почему-то от твоей боли мне еще больнее, чем от своей.       — Это в обе стороны работает, — сглотнув ком в горле, признался Ким.       Порче на это только понимающе кивнул и принялся аккуратно наносить на ранку мазь от ожогов, которую быстро нашел в аптечке. Ким терпел, пережидая неприятное жжение без единого звука боли, а затем, когда Че закончил и уже хотел отстраниться, стащил с себя футболку, открывая еще пару таких же следов на плече. Младший Киттисават осуждающе покачал головой, но послушно обработал и их, ласково дуя и поглаживая Кима свободной рукой по загривку.       В дверь снова тихо постучали, и Ким догадался, что это Пит. Не потрудившись надеть футболку обратно, мафиози открыл дверь, впуская гостя. Пит, полностью перешедший в побочную семью, выглядел слишком встревоженным и запыхавшимся для человека, которому плевать на то, что происходит в семье главной. Даже сине-зеленая гавайская рубашка, непривычно сильно бьющая по глазам после всех этих строгих официальных костюмов телохранителя, выглядела мятой и неряшливой, надетой явно впопыхах.       — Привет, пи’Пит, — помахал ему рукой Че, приветствуя, как старого знакомого. Хотя, скорее всего, так оно и было: иногда геолокация в телефоне Порче показывала Киму, что подросток гостит в доме побочной семьи.       — Hello, kitty, — раздался до зубовного скрежета знакомый голос, и за спиной Пита вырос Вегас в простой черной рубашке и невзрачных джинсах.       — Какого хуя ты тут забыл? — прошипел Ким, неосознанно становясь так, чтобы закрыть Че своим телом.       — С Питом приехал, а что, нельзя? — фыркнул Вегас и потянулся с хищной грацией, сразу напомнив певцу довольную, но опасную огромную кошку вроде пантеры или ягуара. — Пошли. Пит за ним присмотрит.       — Здравствуйте, пи’Вегас! — поздоровался Че, складывая руки в вай. Вегас в ответ усмехнулся левым уголком рта и бесцеремонно схватил Кимхана за запястье, легко выволакивая в коридор и давая Питу возможность пройти в комнату.       — Они там не подерутся? — услышал Ким неуверенный голос Че.       — Не думаю. Вегас не настроен на драку, по крайней мере, сегодня — услышал мафиози ответ Пита перед тем, как дверь окончательно захлопнулась у него перед носом.       Ким повернулся к кузену, чтобы в весьма нецензурных и кратких выражениях высказать свое мнение относительно появления нынешнего главы побочной семьи в комплексе главной, но остановился и закрыл рот, напоровшись на задумчивый взгляд Вегаса, размазывающего между пальцев тонкий слой крема от ожогов.       — Cut from the same cloth*, — уронил он многозначительно, кивая острым подбородком на запястье Кима.       — Go fuck yourself, motherfucker**, — не остался в долгу Кимхан и поймал слишком уж понимающую усмешку Вегаса.       — Испытывать собственную боль неприятно. Чувствовать, что больно ему — тяжело и подавляюще. Знать, что ты — причина этой боли, просто невыносимо, — сказал отбитый напрочь «главный псих» семьи Тирапаньякул тихо и серьезно, без тени привычной насмешки и позерства.       Ким сухо кивнул, впервые за все это время глядя на историю любви мафиози и телохранителя совсем под другим углом. Они бок о бок с Вегасом прошли в гостиную, по которой, как тигр по тесной клетке, метался Порш. Заметив Кима, старший Киттисават кинулся к нему, хватая за плечи поверх все тех же ожогов, но мафиози даже не пискнул, покорно принимая эту боль, как справедливое наказание за предыдущие косяки.       — Мы поговорили. Он немного поел. Пит осмотрит и обработает его раны, — коротко доложил Ким, глядя в узкие глаза Порша.       Из груди мужчины вырвался долгий облегченный вздох, и он отпустил многострадальные плечи Кима, позволяя певцу опуститься на ближайший диван. Также в просторной и светлой в комнате обнаружились Кинн с привычным бокалом коллекционного алкоголя в руке, неприлично тихий Танкхун, пара его личных бессменных телохранителей и, собственно, Вегас, устроившийся напротив Кима на диване.       Мужчины молчали, думая каждый о своем. Изредка старшие Тирапаньякулы прикладывались к алкоголю, но Ким из принципа не пил, раз за разом прокручивая в голове этот бесконечный и сумасшедший день. Его физически отпускало, и, несмотря на оставшуюся даже после двух доз обезболивающего настырную и тупую головную боль, Ким чувствовал себя обновленным и счастливым. Че в который раз походя сломал все его стены и замки, вытаскивая на свет самые нежные и уязвимые части души. Но Киму впервые в жизни было совсем не страшно. Только держа в руке ладошку Че, он чувствовал, что живет. И Ким скорее сам себя пристрелит, чем снова поступит с ангелом неправильно или несправедливо.       Спустя минут тридцать в гостиную заглянул Пит. Молодой человек скромно покачал головой на встревоженные и вопросительные взгляды мужчин, отказываясь нарушать тайну Порче. Вслед за ним в комнату проскользнул и сам подросток, находя взглядом старшего брата и устремляясь к нему.       — Я больше не злюсь, хиа’, — просипел он, и Порш очень осторожно его обнял, так мягко и бережно, будто Че был сделан из хрупкого стекла. Поцеловал в лоб, по-отечески нежно и тепло, прикрыл глаза, всем телом впитывая присутствие и близость брата.       Порче немного отстранился от него, а затем повернулся к Вегасу, слегка кланяясь:       — Пи’Вегас, можно я пару недель поживу в вашем доме? Пи’Пит сказал, что поговорит с вами об этом, но я не хочу вас ссорить…       — No problem, kid***, живи, сколько нужно. Охрану я тебе обеспечу.       — Пару недель? Че, все настолько серьезно? — спросил Ким, подступая к младшему и нежно касаясь его плеча.       — Я постараюсь больше так не делать, пи’Ким, но не могу гарантировать, что у меня получится с первого раза. Я буду в порядке, правда. Макао и пи’Пит за мной присмотрят.       — Хорошо, — скрепя сердце согласился Ким, бросая в сторону Вегаса взгляд из разряда: «хоть волос с его головы упадет, и я тебя буквально расчленю». Вегас, лукаво усмехаясь, издевательски медленно поднял руки в универсальном жесте «я сдаюсь».       — Ангел, но я же могу приезжать к тебе?       — Если пи’Вегас разрешит, это же его дом, — улыбнулся Порче, хитро щурясь. Разумеется, он был в курсе все еще натянутых отношений между двумя частями одной мафиозной семьи, и Ким невольно задумался, нет ли в поступках мальчишки двойного дна — Че всегда был более хитрым, понимающим и проницательным, чем казалось со стороны.       — Пи’Вегас разрешит, — с нажимом в голосе заметил младший Тирапаньякул, и Вегас, глубоко закатив глаза, кивнул, подтверждая, что пустит Кима в свой дом, хотя сам он далеко не в восторге от этой идеи.       — Тогда я соберу вещи. Не переживайте, хиа’, пи’Ким, я правда буду в полном порядке. Пи’Пит, забыл спросить, а почему Макао не приехал?       — Он с Венисом остался, — отмахнулся Пит и осекся, закусывая губу: тишина в комнате повисла многообещающая и глубокая.       — Holy shit****, Пит, — выдохнул Вегас, прикрывая рукой глаза и огорченно качая головой. Пит виновато съежился, глядя на возлюбленного, как побитая собака. Спустя секунд пятнадцать глава побочной семьи отлепил руку от лица, сверкнул недовольным взглядом в сторону провинившегося партнера и выдал, ничуть не смущаясь кузенов и ситуации в целом: — Ладно, вы бы все равно узнали через Кима. Короче, отец оставил после себя еще одного ребенка, и его дура-мамаша явилась ко мне требовать денежной компенсации. Малому шесть месяцев, следить за ним эта клуша не собиралась, я дал ей денег и теперь оформляю опеку над ребенком. Так что теперь у вас официально на одного кузена больше.       — Пиздец, — прохрипел Танкхун, стеклянным взглядом уставившись в стену над правым плечом Вегаса. — Ты ж псих, тебе нельзя давать детей.       — От психа слышу, — тут же окрысился на него Вегас. — И вырастил же я как-то Макао.       — Херово вырастил, — меланхолично отозвался Ким, но замолк, едва к его лопатке притронулись пальцы Порче.       — Неправда, пи’. Макао — хороший человек, а пи’Вегас будет хорошим отцом. Пожалуйста, не ругайтесь на пустом месте, ссоры ни к чему не приведут. Пи’Пит, пи’Вегас, можно я тоже буду присматривать за малышом? Обещаю, буду очень ответственным и аккуратным.       — Ты так хочешь детей? — удивился Порш, явно не замечавший в своем юном брате такого искреннего интереса к теме воспитания младенцев.       — Это будет хороший и полезный опыт. Ты вырастил меня, пи’Танхун вырастил пи’Кинна и пи’Пита, пи’Вегас вырастил Макао, а теперь появилось новое поколение. Разве это не здорово?       Ким, даже не глядя на семью, был готов поспорить, что его средний брат жадно пьет алкоголь и мысленно обреченно матерится, представляя, как будет рассказывать эту «потрясающую» новость отцу, Танкхун глотает воздух, пытаясь собраться с мыслями после отточенного выпада доверчивого идеалиста Че, Пит корит себя за болтливый язык, а Вегас кроет всех и вся матом, жалея, что вообще рассказал о малыше.       — Да, Че, это здорово. Вегас, усиль охрану. И ты точно уверен, что тебе нужен этот ребенок?       — Завали ебало, Кинн, он — мой брат, — остро отреагировал Вегас, но к нему тут же кинулся Пит, упреждающе выставив перед собой ладони и умоляюще глядя на партнера.       — Ладно, ладно. Отцу я сам скажу, когда малой полностью перейдет в нашу семью. Пит, вся надежда только на тебя, — Кинн устало посмотрел на бывшего телохранителя, и Пит, слегка обернувшись к нему, серьезно кивнул, находя ладонь Вегаса и крепко ее сжимая.       — Блядский цирк, — хмыкнул Ким, притягивая к себе Порче и ласково целуя в макушку. — Пойдем, малыш, я помогу собрать вещи.       Порче кивнул и потянул его за здоровое запястье в сторону своей комнаты, оставляя кузенов и телохранителей разбираться с ошеломительными новостями о семейном пополнении. Идя за ангелом по коридору особняка, Ким четко осознал, что это только начало долгого и извилистого пути очищения и прощения. Что Порче, несмотря на его слова о выздоровлении, все еще очень больно, тревожно и плохо. И что Ким сделает буквально что угодно, лишь бы его малыш снова смог улыбаться так же светло и нежно, как раньше. Может, хотя бы тогда удавка с шеи Кима пропадет совсем, и он сможет написать что-нибудь более жизнеутверждающее и легкое. Может, хоть тогда Порче снова посмотрит на мир с любовью, может, хоть тогда Ким поймет, что его сердце снова бьется спокойно.       Уже на пороге комнаты Ким поймал своего ангела за плечо, развернул к себе и очень нежно поцеловал в лоб, смыкая вокруг него объятия.       — Пи’Ким, ты чего? — прошептал Че в его футболку, ответно обнимая.       — Ничего, ангел. Просто я люблю тебя слишком сильно, чтобы куда-то отпускать, — после первого признания, говорить о своих чувствах стало намного проще, хотя скорость изменений немного напрягала мафиози, привыкшего быть сосредоточенным, трезвым и хладнокровным.       — Я скоро к тебе вернусь. Просто позволь мне… залечить эти раны самому.       — Конечно, малыш. Все, что скажешь, — отозвался Ким, старательно наполняя легкие впрок родным и знакомым запахом кожи Порче.       — Пи’, у меня день рождения скоро, через три недели, напишешь для меня песню? Только не такую, как ту, а счастливую. Сможешь?       — Если ты будешь рядом, ангел, я смогу все что угодно, — честно ответил Ким, борясь с собой, чтобы не поцеловать желанные губы Че. Но, во-первых, подросток еще не восстановился, во-вторых, Ким не хотел торопиться, наоборот, хотел на этот раз сделать все правильно и хорошо, побыть джентльменом.       Вот только не учел желаний самого Порче и сильно удивился, когда подросток, упрямо нахмурившись, поймал пальцами его подбородок, довольно жестко зафиксировал голову и оставил на губах Кимхана неглубокий, но долгий и теплый поцелуй. Их первый серьезный взрослый поцелуй.       — А это тебе для большего вдохновения, пи’Ким, работай усердно, — лукаво усмехнулся Порче, ласково мазнул пальцами по лицу Кимхана и ускользнул в комнату, бормоча себе под нос список необходимых вещей.       Ким обреченно переглянулся со смущенными охранниками и направился следом, только сейчас понимая, какой губительной и желанной ловушкой оказался для него младший Киттисават. Но кто сказал, что Ким захочет из нее выбираться?