Everywhere u go

– Ты же знаешь, что можешь прийти ко мне, когда тебе плохо? – Фишль с беспокойством смотрела на свою девушку, пока та продолжала всхлипывать. – Не имеет значения, занята ли я – ты всё равно остаёшься важнее всего. Мона на это лишь покрылась мурашками, вместе с которыми холод так же резко пробрал её до костей. Она хотела улыбнуться, но не смогла – это было так больно. Так больно было получать эту заботу сейчас. Хотелось уйти. Не было желания оставаться там дольше. – Может быть, мне дать тебе ключи от своего дома? – Фишль, кажется, действительно вдохновилась этой идеей. – Тогда ты точно сможешь попасть ко мне в любое время. Я не всегда дома, ты знаешь это. Мона слушала речи обеспокоенной блондинки, но всё ещё не могла ответить – ей не хотелось врать. Ей не хотелось принимать эту помощь. Не сейчас. Не тогда, когда всё кончено. Фишль прикусила язык, когда собиралась сказать больше. Но ей так хочется напомнить, что их отношения – путь к лучшей жизни, путь к далёкому счастью. Но, к сожалению, она единственная, кто так думает. Девушка всё же встала с кровати и вышла из комнаты, после чего Мона наконец смогла спокойно сглотнуть накопившиеся слюни – ком стоял поперёк её горла всё время. Если бы только Фишль никогда больше не возвращалась. Лишь бы только оставила её здесь. Но это был дом блондинки, она думала слишком эгоистично. – Я принесла их тебе, – Фишль с улыбкой на губах звенит связкой из двух ключей, – теперь ты действительно в безопасности. Нет, нет, нет.. Она считает, что помогает, но делает гораздо хуже. Мона хочет заткнуть её. Она надоедает. – Ты знала, – брюнетка неуверенно начинает, – что все твои действия.. – она не успевает договорить – входная дверь открывается, а за ней – мать Фишль. "Все твои действия вызывают у меня отвращение" – доводит она мысль до конца в голове, но не озвучивает.

***

И нельзя было знать наперёд, что Фишль всегда будет делать только хуже. Она так хотела помочь своей девушке почувствовать любовь, но теперь, когда она вбегает в дом и, не снимая обувь, направляется в комнату – страх окутывает её всё больше и больше. Как она могла не заметить. Она дрожащими руками тянется к ручке, но не может её открыть – заперто изнутри. Судорожно дёргает её снова и снова – безрезультатно. Сжимает кулаки, начинает настойчиво стучать. В глазах давно застыли слёзы, она почти ничего не видит, но усердно ищет, чем открыть дверь; как поскорее увидеть, что там – за нею. По телу пробегает дрожь, когда она заходит на кухню и не находит там того, чем рассчитывала взломать замок. Фишль возвращается к своей комнате, уже менее уверенно представляя, что будет, когда она войдёт. На протяжении пяти минут она своими ногтями-огрызкамм пытается попасть и прокрутить скважину в замке. Получилось. Больше нет страха, она открывает дверь. Но испуг начинает возрастать. Фишль смотрит, но не может поверить. Трясущимися руками она тянется к голове, ими же вырывая волосы. Глаза бегают по комнате: зашторенные окна, мятая кровать, тусклые обои, ..Мона. – О нет.. О нет, – девушка теряет равновесие, когда пытается подойти ближе. Она безуспешно падает на пол, разбивая колени. Фишль старается ползти, но мерзкий запах крови встаёт поперёк горла – её рвёт на пол. Опуская взгляд, она видит, что её стошнило на лужу крови. Только сейчас Фишль осознаёт, что почти весь пол в разных углах комнаты испачкан кровью. И она такая тёмная, такая холодная. Фишль тоже холодная, но при этом бледная. Её глаза бегают по полу, не желая встречаться с тем, что находится выше. Слёзы снова и снова стекают, заливают линолеум под ней и больше не белую одежду. Но пора посмотреть на это. Пора собраться. Но этот мерзкий запах, который так стремительно овладевает всем домом и разумом девушки, точно не даст сделать ей эти шаги навстречу к страху. Звонит телефон. Рингтон Моны. Это, вероятно, её мама – время позднее, а дочери до сих пор нет дома. И больше никогда не будет. Проходит время, Фишль стремительно, но на трясущихся ногах подходит к кровати. А на ней то, чего нельзя и не нужно было никогда видеть. Её тело так ужасно. Оба запястья вскрыты. Как, чёрт возьми, это было возможно. Она настолько желала этой смерти? Может, она не была уверена, что с первого раза получится? Может, она мечтала об этом слишком долго? Может, она просто ненавидела Фишль слишком сильно? Но как это может быть так? Она же.. она же делала всё. Она не смела говорить о себе слишком много, она не смела надоедать, она всегда давала Моне достаточно времени, личного пространства, любви – всего. Но неужели всё, что имела Фишль, было недостаточно? Она пустая. Аккуратно Фишль прикасается к истерзанному запястью девушки, тут же вздрагивая – её тело постепенно остывает. Мона мертва. – Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, этого не может, не может, этого не должно.. Это не могло так произойти, это так.. не должно быть, – она трясётся, содрагается и холодеет так же стремительно, как и её мёртвая возлюбленная. Она встряхивает тело за плечо ещё раз; взбирается на бёдра к Моне. В отчаянии Фишль берёт девушку руку, целует. Но ей предстояло встретиться с мёртвыми зрачками, лишёнными жизни. Лучше бы она этого не делала. Они пустые, её взгляд мутный. Она точно ненавидет Фишль прямо сейчас. И вся её кожа предательски фиолетовая, хотя блондинка точно уверена, что её цвет всегда был нежным, молочным. А губы её бледные, не розовые, как раньше. И больше ничего не имеет значения. Она, вероятно, могла успеть, могла спасти её, но заметила это глупое "Мы хорошо провели время вместе" с фотографией окровавленной руки слишком поздно. Больше ничего не существует. Всё исчезло. Остались остывающий труп Моны, лужи крови и рвоты, слёзы, что почему-то не перестают течь. И это больно. Кажется, температура Фишль опускается слишком быстро, из-за чего ей слишком холодно, её знобит. Несмотря на это, она продолжает держать Мону за руку и просить прощения. Просить прощения и говорить, что она любит её. Она не сделает этого, она не уйдёт – нигде нет той, ради кого она жила. А на улице подозрительно мигает лампочка фонаря, как будто подзывает Фишль к себе, как будто там ей будет лучше, чем здесь, с любовью её жизни. Бред.