От меня к тебе

Ей снился сон. Не то чтобы яркий, просто тревожный. А потом она просыпалась и понимала, что глаза такие же мокрые, как и простыни. Ведь Эрен Йегер мёртв не во сне. *** Над правительственным зданием, вокруг которого и собрался праздник, наконец вывесили полотно нового подразделения. Это были уже далеко не ангельские крылья разведкорпуса, они казались гуще и черней. И пусть отсылка была столь жирной, Микаса всё равно видела в этом лишь бесформенную падаль. Это зрелище заставило её влить в себя около четырёх бокалов ликера, так его назвал торговец. И, вконец пьяная, Микаса поняла, кто весь вечер следил за ней. Его лицо было не лучше, чем в их последнюю встречу - тогда оно хотя бы горело яростью, смешанной с кровью. А теперь… что ж, не одна она не была должным образом подготовлена, чтоб весь праздник изображать мнимое счастье. В прошлом капитан, Леви, казалось, отражал её саму. Будто у них одних по венам текла беспросветная мгла, а не красная кровь. Потому что настолько серым нормальному человеку быть просто невозможно. Он подошёл ближе, а она уже собиралась бежать. Прочь от этих радостных лиц, громких символов. Но его бездонные пустые глаза… в них отражалась сама смерть. А перед её лицом не бегут. И она осталась. Пока на небе сверкали искры, они вдвоём стояли, прячась от тепла и людей за колонами, опустив головы. Микаса успела пожалеть, что сожгла шарф - изношенный подарок Эрена. Сейчас ей слишком нужна была опора, прикрытие, да что угодно. Лишь бы не делиться своей скорбью, оставив всё себе одной. Но Леви и не пытался. Просто стоял, а потом закурил сигарету. Она была уверена, он увидел, как она покосилась на его руку. Но, видимо, не ей одной не хотелось делиться. Он курил-курил-курил. Медленно, руки изящно смахивали пепел. Она наблюдала исподтишка, слегка дезориентированная. Табак проникал и в её легкие, но недостаточно. Не-дос-та-точ-но. Наконец он закончил, а она поняла, что кое-где всё же преуспела. Надралась она нещадно. Дальше всё было, как в тумане. Её неудавшаяся попытка отойти от колоны, его быстрые рефлексы. Кажется, её удивления было столько же, сколько и значимых слов за этот вечер. Потому как она даже бровью не повела, когда оказалась в кольце крепких рук. Бездонные глаза. Серые, сейчас почти чёрные. Хватит ли ей их глубины? Или за ними уже ничего не осталось? В этом не было необходимости. И желания тоже. Просто внезапно стало слишком душно находиться в эпицентре надежды, чтобы не согласиться на его предложение уйти. Она помнила лишь яркими вспышками. Фонари, люстра в его квартирке неподалёку, боль. Леви взял её так, как убивал титанов, разбрасывая осколки чужих сердец себе под ноги. До неприличия безучастно, хотя кто бы говорил о приличиях. Но зато - сквозь дымку извращенности и болезненности ситуации - она ощутила. Чужое тепло, точнее - жар чужого тела снизу. Жесткость мышц, бешеный ритм. Твёрдость взгляда, да и не только его. Ей даже вспомнились шуточки девчонок про огромное эго и соотвествующий размер, хотя потом она бы не смогла воскресить в сознании такие не-зна-чи-тель-ны-е мелочи. Когда всё кончилось, она не испытала сожаления, всё же оценив то странное чувство внутри. Оно пыталось пробиться через недоверие и прочую ересь её мыслей. И ему удалось. Стоило капитану зарычать, когда она нарочно-долго пялилась на его трёхпалую руку, сжимающую покрасневшую от его напора грудь, и Микаса впустила его. Чувство. Одно, малюсенькое. Хоть что-то. Лучше, чем мрачное ничего. Трахаться с когда-то ненавистным человеком, потерявшим абсолютно всё, стало местью. Ему - за то, что не предупредил. Не остановил. Даже бровью не повёл, видя скатывающихся с катушек подчиненных. И ей не хотелось смывать кровь со своих ног, пускай она мозолит ему глаза, вызывая явное отвращение. Ведь он только и делает, что причиняет всем боль. А вот белоснежные штаны Леви ей вдруг стало жаль. Давно сдохшее умереть уже не может. Игнорировал. Леви игнорировал её явственное разглядывания его недостатков: обрубков, шрамов, морщин. А потом ушёл заваривать чай. Как будто в этом был смысл. Она разглядывала скудное убранство, сняв с волос заколку. Им не понадобилась кровать, но даже при всем желании навряд ли бывший чистоплюй соизволил бы повести её в спальню - даже в штабе Разведкорпуса он никому не давал приблизиться к своему свящённому оплоту. От деревянно-зелёного оформления, если честно, хотелось блевать. Хуже это место, пропахшее сигаретами, уж точно не стало бы. На подоконнике стояла потрёпанная пепельница. Где-то снаружи жалобно скулили псы. Микаса открыла окно, думая, что, теперь уж познавши в этой жизни всё, можно и удачу попытать. С первого этажа, ага. Вернувшись, Леви не посмотрел на неё. Дышал через рот, наверняка, чтобы не чувствовать запахи. Её перегара и крови, их секса. Глаза Микасы бегали от его силуэта, сидящего на с виду помятом диване, к двери. Боль между ног и на запястьях, которыми он недолго придерживал её всё ещё сильные руки, начала притупляться, но скованность осталась. Ибо лицо у Леви было совершенно непроницаемым, пока он, докуривая сигарету, не стал говорить, снося какую-то невидимую стену между двумя людьми. Этот монолог не лился водопадом, не разбивался о скалы отчаяния. Итак грязную комнату заполняли лишь обрывочность, пустота и желание отмыться. И я просто разрывал их. В клочья. Насовсем. И эта кровь - она до сих пор горит на мне. Не испаряется. Я чувствую её везде. Под ногтями, в ушах, под подошвой. Иногда - на губах плавится. Она на вкус как ржавая сталь клинков. И как жизни непрожитые, мерзко даже. Горчит кровь, всегда горчила. А ты тонешь в ней, как в чане с дерьмовым марлийским кофе. Когда он замолк, Микаса лишь через некоторое время отвлеклась от созерцания подлокоточной пыли. Она слушала, правда. Просто нечего ей ответить. Или не хотелось… Но… откровенность за откровенность - не больше, не меньше - вот о чем кричали ей его отстукивающие по столу нервный ритм пальцы. Его глаза будто ошпарились о прикосновение к её, когда она - так же, как и он, - вдруг начала говорить. Сквозь уличный скулёж слегка-слегка прорывались слова об отказе Эрену, который всё изворотил. О желании стать лучше только для его защиты. О её личном сокрушительном провале. Почти что сухие факты, такие же, как и её половые губы во время секса. Она знала, что Леви смотрел и слушал. Уже давно закончив сотрясать воздух, она, умерщвленная плитой честности, давящей на плечи, лишь уткнулась подбородком в ключицы. Кажется, теперь ей стало только гаже, чем было до. Но уходить в окровавленной одежде не хотелось. Она попросила полотенце, он его дал, как и какие-то две таблетки, и указал на нужную дверцу. Она, обхватывая костлявыми пальцами мыло, слышала, когда та со скрипом приоткрылась. Их секс в душе походил на ещё большую ошибку, но в этот раз Леви двигался медленней, чем она ожидала. Медленней, не смотря на её попытки остановить всё ещё отточенные движения внутри открытых ран. Но холодная вода, внезапный холодный взгляд глаза в глаза так неожиданно сломали что-то внутри, что... она просто молча смахнула его намокшие волосы со лба, пытаясь утонуть. Микаса не могла дать всему этому нужное определение, словарный запас подводил или что похуже. Но проснулась она на разложенном диване, не соприкасаясь, но чувствуя чужое тело рядом. Ощущение собственной наготы лишь немного мурашило спину. На подлокотнике с её стороны виднелось круглое пятно, как от чашки. Она даже брови не вскинула, повернув голову в сторону бывшего капитана. Он не спал, а от чайника с заварником, стоящем на его подлокотнике, ещё шёл слабый пар. Не знал, когда и как ты проснёшься. Подумал, что можешь скинуть стакан во сне. Микасе не хотелось знать объяснения этой ситуации, как и то, сколько раз подряд он доливал кипяток в чай. Судя по всему, бодрствовал он уже давно. Приоделся даже. Забавно. Видеть мужчину голым, а потом в штанах и футболке. Вываливать ему под ноги слова и внутренности, а теперь созерцать отрешенность. Ненавидеть человека и всё равно размышлять, стоит ли сделать хотя бы глоток. Она оделась, неспешно выпила странный напиток. В него явно добавили нечто слишком сладкое, какой-то особый вид мёда. На Леви совсем не похоже. Пустая кружка уже была поставлена на подлокотник, когда он спросил, не забыла ли она чего. Она лишь неопределенно махнула рукой. Жан заходил, это первое, о чем она подумала, когда вернулась домой и обнаружила под дверью письмо. Второй мыслью стало одно-единственное слово. Предатель. *** Она забыла. Без заколки было до жути некомфортно, ведь волосы отросли уже ниже плеч - странно, что она не вспомнила об этом раньше. Наверное, в голове маячили другие мысли. Но память - единственное, что у неё ещё оставалось. Так что больше она ничего у него не забудет, как и тот факт, что она обязана не дать событию недельной давности повториться. Она напоминает себе об этом, когда, слишком механически даже для неё, стучится в дверь, а Леви, слегка ошарашенный, открывает. Когда она безэмоционально просит его заварить сладкий чай, а он ставит грязный чайник. Когда он пытается продавить жесткость её пресса до синяков, а она прокусывает его плечо почти до самого мяса, дергаясь от оглушительного свиста. Её тошнило от сигаретного дыма, от тишины и - этого только не хватало - слишком сильно хотелось прибить таракана. Руки чесались, глаза то и дело косились на насекомое. И, словив настороженный прищур полуголого Леви, она это сделала. Одним взмахом руки. А потом, зачем-то, она - она сама, никто за язык не тянул - заговорила. И начала перечислять. Таракан. Эрен Йегер. Саша Браус… Чай уже давно остыл, никто к нему даже не притронулся. Последним её словом стало мама. Плечо Леви едва дрогнуло, а она поняла, что по щеке скатывается вода. Он тоже начал с недавнего. Ханджи Зое… она сморгнула слезу на этом переплетении звуков-букв. Микаса тоже говорила её имя. Леви закончил на загадочном Кушель. Она не спрашивала, но он снова вздрогнул. А потом - уже не на кухне, а на расстеленном диване - её впервые накрыло волной чего-то сильного и парализующего. Микасу буквально снесло, женская спина выгнулась и тонкая рука собрала почти всю пыль с подлокотника. В голове образовался вакуум, на который извне давили звуки частого дыхания, плотных толчков и мрачного уличного завывания. *** Она перебирала старые фотографии. Находила всё новые и новые детали: кто на кого и как смотрел, в чьих взглядах читались любовь или обречённость. Ей больше подходило второе, но на её плоском лице явно проявлялось смущение. Красный шарф ещё опоясывал шею, затягивая душную удавку. Эрен приобнимал её пышущее молодостью и эндорфинами тело, а она тогда еле заставила себя отвести взгляд от его глаз. Если бы всё сложилось иначе… *** Приходить к нему - как терапия. Как самоуничижение и самоутверждение в одном флаконе. Как раз то, чего ей не хватало в её бесцельной жизни. Микаса была сверху, контролируя. По крайней мере, она так думала, пока… Пока он не отстранил свои руки от её груди, резко переместив их на поясницу. А потом опрокинул её на себя так, что соски сжались от перепада температур - секунду назад они обдувались сквозняком, а теперь плотно прилегали к горячему телу. Он вдалбливался, обхватив её спину, вжимая ладони в хрупкие позвонки. В какой-то момент комнату заполнил чей-то стон, а Леви остановился. Ей пришлось недовольно открыть глаза - Имир, что за?.. - а ухмылка на мужском лице слишком явно выдавала самодовольство. Снова глаза в глаза, хотя он так редко смотрит на неё. Зато каждый раз пробирая до мурашек… Она только и успела подумать, что зря, наверное, сказала о схожести зелёного дивана с глазами Эрена, как Леви продолжил. Неспешные движения внутри вынесли все мысли. Смысла молчать больше не было, последняя стена рухнула, а исступленные стоны полились симфонией сквозь открытое окно. Вслед за ними полились и слёзы, которые так и остались сохнуть на измученном лице. На утро она впервые проснулась одна. Спустя какое-то время Леви вышел из кухни. На её вскинутые брови он лишь пожал плечами. Ты всю ночь не затыкалась. И ворочалась. На вопрос, что же она такого говорила во сне, он так и не ответил. Будешь чай? Она на его тоже. *** Забавно, как люди умеют меняться и оставаться всё теми же. Одновременно. Королева Хистория позвала её на чаепитие (скорее уж настояла), после чего ненавязчиво предложила Микасе присоединиться к их новому международному подразделению. Не разрушать, а строить. Воевать втихую. Вот что сказала королева и что услышала Аккерман. Святая наивность. Вот как называлось мировоззрение Хистории, теперь уже обёрнутое в политически-яркие слоганы. Ничего не менялось, даже спустя годы, взросление и потери. Абсолютно. А ведь она верила. Верила, что поддержание мира - дело бескровное. Что главная причина оставить почти полностью старую экипировку демонов - не больше, чем символ. Что Микаса согласится она, наверное, тоже ожидала. Но сама Аккерман разучилась верить. Словам, людям, даже поступкам. Своим глазам она тоже редко верила, потому что иногда они показывали чуть больше, чем черно-белую картинку. Например сейчас, когда блики от лежащей на столе короны слепили в лицо, а золото покоев королевы так и хотелось облить чёрной краской и кровью. Просто чтоб не забывать, чего этот мир всем им стоил и ещё будет стоить до тех пор, пока его не сожрет очередной человеческий порок. Или страх. Да, Аккерман боялась. Боялась, и это единственное ощущение, которому она доверяла всегда. Ведь после него всегда шла злость, толкавшая её на разные поступки. На жесткие отказы в том числе. Нет. Я итак отдала всю себя этой стране, этому миру. Больше ничего не осталось. Так что оставь меня в покое. Уже собираясь встать, Микаса почувствовала тонкую горячую ладонь на своей кисти. Хистория, в глазах которой маячила надежда вперемешку с отчаянием, заговорила. Эрен многому нас научил. Но его уроки можно трактовать по-разному. Просто вспомни об этом, когда в следующий раз придёшь. Хорошо? *** Ты хоть тренируешься? Этот показательно-безразличный вопрос встретил её даже раньше ироничного взгляда. Стало некомфортно. Она впервые решила, что лучше раздеться сразу, а не в процессе - так сильно хотелось снять стресс и другие преграды. Наверное, Леви просто заметил её злость, с которой она буквально влетела в его дом, и решил, что лучше не дать ей расцарапать собственные плечи уже во время… но ей нужно было как раз это, а не его... что? желание помериться силами? Да похер. Хотя как сказать об этом, она придумать не смогла. Микасе даже пришлось оставить в покое пуговицу на штанах, но руки от ткани она не оторвала: в таком случае они бы непроизвольно потянулись к обнаженной груди, чтобы прикрыться. Странно, раньше таких реакций она не замечала. Почему именно сегодня он решил поразглядывать её выпирающие кости? По-другому это тело язык назвать не поворачивался, но всё же. Леви не отрывал глаз от ключиц и рёбер, ну или же от её сильно уменьшившейся груди. Смотрел пространно, будто в этот момент вспоминал ту девушку с фотографий, которые Микаса недавно перебирала. Ту живую, молодую и здоровую девушку. Тренироваться она и вправду перестала. А зачем? Повернуть время вспять она не может, а в настоящем ей бороться не за что. Не за кого. Так и в мышцах нужды нет. Она решила, что все разговоры можно отложить на потом, и попыталась продолжать прерванное занятие. Только вот Леви подошёл и остановил её кисти своими сильными ладонями. Её нежелание отвечать на его вопросы точно было не по нраву мужчине. К тому же, наверняка ему просто надоело чувствовать себя некрофилом. Ей тоже многое не нравилось, поэтому пришлось вцепиться яростным взглядом в его серые радужки. Мысленно втолкнуть в его мозги нетерпение вперемешку со злостью. Но это не сработало. Попытавшись скинуть его ладони, она всё же добилась кое-чего, а именно - оказалась прижатой спиной к дивану. Женские пальцы оказались близко к тому, ради чего она, собственно, и пришла. Но злая ухмылка даже не успела скользнуть по лицу. Леви выдохнул и резко отстранился, через пару секунд уже скрывшись за дверью в спальню. Ещё столько же ему потребовалось, чтобы вернуться с чёрной футболкой и бросить её в Микасу. Рассерженная и получившая по лицу куском ткани, на миг она даже порадовалась его реплике. Надень и попытайся ударить меня. Покосившись на мужчину, она подумала, что же будет, если она пропустит первый пункт его приказа. Видимо, на её лице слишком ярко читалась это намерение, потому что она, смотря на футболку, услышала его хмыкание. Давай. Вспомним молодость, так сказать. Встав с дивана и едва очутившись перед мужчиной, Микаса без особого энтузиазма прикинула, куда бы его побольнее ударить, как сразу же полетела на пол. Ещё раз. Через три с лишним часа она уже не понимала, какой слой пота опоясывает спину. Дыша рвано и чувствуя абсолютно каждую мышцу в своём теле, она не смогла не то что победить Леви - у неё не осталось сил даже отвадить его требовательные руки. Обессиленный стон вызвал на лице напротив намёк на улыбку, и Микаса окончательно сдалась, принимая поражение. *** Никогда не видела, как ты ешь. Только как пьешь чай. Ты просто не обращала внимания. Садись, а то всё стынет. Я не… Я говорю. Села. Быстро. *** Её лицо осунулось настолько, что с мрачной физиономии можно было запросто написать автопортрет смерти. Судя по всему, вся еда вливалась в мышцы, обходя щеки. Хаотично разбросанные по лицу холодные капли напоминали ей синяки её тела - такие же непредсказуемые, жгущие кожу просто знанием того, что они есть. Ты скоро закончишь? Его голос пробрался под кожу, вызвав болезненные мурашки. Сегодня он поставил её на четвереньки, медленно обводя пальцами каждый позвонок, пока его руки не вцепились в её волосы. Вытолкав из неё всё, кроме грязных стонов и застилающей глаза похоти, Леви сказал ей, где лежит аптечка. На её руках остались царапины от жесткой ткани не застеленного дивана. Хороший вопрос, подумала она, отворачиваясь от зеркала. Микаса не обработала раны. Как скоро она прекратит эти навязчивые посещения его квартиры? Ещё пара таких раз и это превратится в привычку. Неправильную привычку, такую же, как и его курение. Тренироваться она могла и дома (что, кстати, уже начала практиковать), а самоудовлетворение уже не казалось постыдном делом. Она не зависима, говорила она себе. Движимая яростью на весь мир, это было просто логично - не чувствовать ничего, кроме редкого удовлетворения, редких увечий. И если это убьёт её - на прощание она лишь скажет Леви спасибо. Угораздило же связаться с мазохисткой. Кажется, он сказал это, когда прикоснулся к красным линиям на тонких руках. На колени. Но похоже Леви решил, что раз ничто её не беспокоило, то можно оставить потертости и на других частях женского тела. *** Поехавшей была. Вечно хуйню творила. Поэтому и сдохла. Мне ничуть не жалк… Ты любил её. Лекаря тебе подсказать? Видимо, мозги у тебя тоже иссохли. Хватит злиться. Ты не знаешь, что я чувствую. А ещё хоть раз прервёшь - пеняй на себя. *** Влажные тела. По-настоящему мокрые, ведь Леви, судя по всему, вообще не собирался останавливаться. Микаса перестала считать. Тело уже было не просто чувствительным - оно стонало и просило непонятно чего от каждого резкого толчка, на которые мужчина был излишне щедр. Но вопрос, который мучил её уже множество дней, так и не слетел с языка. Как у него хватало сил часами избивать её, а потом с тем же упорством драть на диване? Видимо, ранее она шибко недооценивала самого сильного воина человечества. *** Вчера они обсуждали детство. Леви рассказывал о нем как о так и не произошедшем, она - как о чем-то давно позабытом. И вот сейчас уже у себя ей вдруг стало дико одиноко. Хоть волком вой, как те псы за окном, хоть на стену лезь. Но что, кроме далекого солнца, сейчас дарило ей тепло? Хотя сейчас такие метафоры казались мелочными - она никогда не была в Подземном городе даже. А Леви был. Жил, почти буквально выгрызал путь наружу. Чтоб просто искупаться в солнечных лучах… но всё же. Это не отменяло то тянущее желание всматриваться в чужое горе, будто это было самой яркой картиной в её жизни. Это даже не оправдывало его маниакальное желание с каждым разом дарить ей всё больше цветных отметин, делая Микасу ещё одним болезненным шедевром в стеклянных глазах. Это вообще не объясняло ей, почему вся эта чушь так засасывала. Четыре месяца. Двадцать «я, кажется, забыла…», прерванных его холодными губами. И ни одного чертова ответа. Лишь вязкое одиночество, о котором она забывала лишь с ним. *** Ей казалось, она позволяет ему слишком много. Эта мысль приходила к ней иногда, примерно раз в неделю, как по расписанию. Возможно, это было напрямую связано с тем, как часто она у него бывала. Но всё же. Видимо, мне больше не нужно тебя избивать. Молодец. Мужские ладони были грубыми, но ощущения - приятными. Она чувствовала скольжение на вновь округлой груди, бёдрах. И всё бы ничего, если бы это оставалось обычным сексом - ей даже нравилось. Но не в этот раз. Садись. После пяти месяцев, за которые она успела выучить все кроме одной горизонтальные поверхности его дома, Микаса всё же не могла назвать себя мастером в этом деле. Их переплетения рук и ног часто повторялись, но изредка случалось нечто такое, и она начинала краснеть больше, чем обычно. Это какие-то его эксперименты. Как бы Леви не отзывался о Ханджи и её опытах, в глубине души он тоже был тем ещё изобретателем. Так Микаса и думала, садясь на диван. Усмиряя лёгкую панику. Ноги. Раздвинь. Ладно, думала она. Что он там не видел - она даже успела хмыкнуть. Только вот его как-всегда-слишком-горячие ладони прибили её уверенность в зародыше. Женское тело будто кинули в сугроб - настолько Микасу прошибла волна возбуждения. Каждая мышца напряглась, каждая клеточка наэлектризовалась, а его язык так неспешно двигался, будто слизывая мороженое. Смешно даже, а она ведь думала, что ярче быть не может. Ей было так хорошо, что, кажется, она что-то сказала. Бред, как всегда в такие моменты. Но не тут-то было. Она раскрыла глаза, едва уловив. Мозг просто понятия не имел, что делать в таких ситуациях. Леви смеялся, морщинки собирались в уголках глаз, а губы непривычно блестели и изгибались. Звук был простым и оглушительным. Микасе не удалось сместиться, он не позволил. Вцепился в её бёдра, а потом - показательно, играючи - широко прошёлся по ней языком. Она искренне не понимала, да и не хотела больше пытаться понять, пока он, в последний раз улыбнувшись уже собственным усилиям, не процитировал её слова. Как можно есть мороженое зимой?.. Ох уж эти розовые пятна на щеках. *** Микаса не виделась с друзьями, лишь отсылала письма. Не выходила из дома без необходимости. Тренировалась. Начала читать, взяла даже что-то марлийское о религии. Чушь полная, как оказалось... К слову о чуши. Микаса купила и парочку бульварных романов, заглядывалась на воображаемых героев, как-то неосознанно краснея каждый раз, когда там описывались слишком уж откровенные сцены. В книгах всё было иначе. Не так грубо, слишком текуче и скользяще. Приторно, наверное, без трагедий. С четкими разграничениями, понятиями «девушка» или «жена». Не так, как с ним. Значит, это не греет. Это пустое, думала она. Перекошенное войной и травмами влечение хоть к кому-то, кто разделит с тобой хотя бы вечер и постель. Возможно, ещё и оставив пару синяков, горячим чаем напоит, но толка-то от этого… Нет, Леви не Эрен и даже не герой одного из таких романов. Он просто выживший, а с такими не разглагольствуются о рамках морали. И её иррациональное желание возвращаться в его дом с натягом подходило даже под определение «любовников». Да, она могла даже в темноте отыскать каждый из его шрамов, рассказав при этом парочку историй, которыми Леви нехотя, но иногда делился. Да, секс с ним выбивал всю почву из-под ног во всех смыслах, а они оба получали удовольствие. Да, она обожала его косые мышцы, да и вообще всё, что люди обычно скрывают под одеждой. И нет, ни разу она не чувствовала к нему жалости. Друзьями они не были. Никогда. Лишь разбитыми зеркалами. И эта мысль почему-то сильнее прочих убедила её в том, что они не поддаются классификации. Застрявшие между жизнью и смертью, хорошим и плохим - лишь полулюди. Полумеры. Для таких нет названий. Убедившись в этом, Микаса выкинула все эти бестолковые книжонки - всё равно их авторы ни черта не понимают в жизни - и предпочла больше не возвращаться к этому вопросу. *** Микасе нравилось, что в прошлом он был её капитаном. Нравилось в том извращенном смысле, будто она лишь выполняла неозвученный приказ, против воли и через титаническую силу. А ей всегда хватало сил выполнить любую работу, продраить сколько угодно полов, продежурить на кухне бесконечное количество ночей. Только вот она больше не разведчица и даже не его подчиненная. Раскованные движения женских рук, ног исходили не из принуждения. Из улыбающегося кровавой улыбкой, но желания. Быть нужной. Быть использованной. Да что угодно, на самом деле. Леви никогда не говорил ей, что ему действительно необходима эта разрядка, эти откровенные разговоры. Он вообще избегал обсуждения их взаимоотношений, как и она сама. Его взгляд не выражал радости, только напряженное удивление, когда она приходила с этой глупой неуверенной рожей. Но руки, которыми он буквально хватал её у порога… Она исправно держалась по два дня. День на третий у неё появлялись мысли сорваться и уехать в этот пыльный дом, к нему. На четвёртый день она часами размышляла, не сходить ли ей в магазин за новой заколкой. Пятый-шестой-седьмой дни сливались в кашу из непрошеных сомнений, бессонных ночей и нелепых предположений. Ей хотелось, чтобы он сам начинал разговоры. Чтобы, когда она спит, он обнимал её, а не наоборот. Чтобы то, как он рассказывает о своём прошлом, не заставляло её нечасто, но вздрагивать. Ей нужен был повод не просто приходить, а приходить чаще. В её обособленном мирке, где она жила на пособие герою войны и ничем особо не занималась, пахло чище, никакие собаки не выли за окнами и совсем не нужно было что-то чувствовать. Но почему-то её это перестало устраивать. Раньше ей казалось, что капитанские замашки так и остались с Леви, ведь он так часто общался как будто скупыми приказами, даже вне теперь уж совсем редких тренировок. Пей. Не урони. На диван. Слезь с подлокотника. Начни есть, пока я тебя не прибил. Сегодня без разговоров. И вот спустя полгода она наконец услышала что-то, что почему-то перевернуло её мир. Просто потому что она попросила, а он согласился. Согласился не курить в квартире, хотя бы перед её приходом. На улице было слишком холодно, чтобы трахаться с открытым окном, не рискуя заболеть. И, казалось, это ничего. Это просто нормальная коммуникация. Но у них всё было ненормальным, слишком резким и грубым - будь то секс или молчаливо выслушиваемые монологи. Она не то чтобы нуждалась, но какие-то вещи стоило утихомирить, например, её оживающее вслед за телом сердце. Она явилась через три дня с их последней встречи. Он открыл дверь и одарил её тем самым взглядом, что она увидела, впервые кончив с ним. *** Забирай заколку. И приходи просто так. А ты меня впустишь? У меня дома нет такого вкусного мёда, было бы жалко навсегда распрощаться с ним. Поняв, что Леви с накинутым на голое плечо полотенцем не отвечает слишком долго, ей вдруг стало странно. Он молчал, а Микаса постепенно осознавала всю серьезность его слов. Как только до неё дошло, она даже не знала, как реагировать: на короткий миг захотелось глупо улыбнуться или даже расплакаться. Но она пересилила это желание, хотя пересилить желание всё же уточнить не смогла. Подожди… Она даже не успела закончить предложение. Леви захлопнул дверь в ванну, а, когда вышел, ни Микасы, ни заколки уже не было. *** Она согласилась пойти на свидание с Жаном. Черт бы её побрал, Микаса чувствовала, что не нужно было. В это воскресенье, как и все предыдущие, она могла быть уже в объятьях не особо церемонящегося Леви, а не в какой-то полупустой кафешке. Ловить губами его вдохи, все шершавости и грубости. Но она была тут. Сидела напротив Кирштайна. То ли на них было слишком много выглаженной одежды, то ли слишком мало. Она не понимала, почему, но всё это не работало. Пара приветственных фраз и он пустился в рассказы о своих помпезных планах. Самородок чертов. И вот она кивает, и вот она уже стоит на пороге своего дома, совсем не понимая, что здесь не так: голос, глаза, да хотя бы чертов рост Жана - был бы он хоть чуточку не собой. Изменил бы хоть что-то - всё заиграло бы подходящими красками. Но нет, и ей работать только с этим. Целовать это, трахать это. Тело, знакомое и не желанное. Но Кирштайн неуверенно тянется к ней, слегка нагибается. И она позволяет ему - вылизывать свой рот, будто Жан до этого совсем не целовался. Так неумело и неправильно… так, что её уже и не особо пугает перспектива каких-никаких осознанных отношений с Леви, как это было ещё вчера. А потом - звук. Невесомый какой-то, даже далекий. Она ненадолго отрывается, но улица пуста. Им никто не помешает. Её никто не спасет. Хотя спасать её надо было до момента, когда она уже подстроилась именно под человека с волосами жесткими, ростом невысоким и глазами слегка потухшими. Они умели расширяться и хотеть очень сильно, она знала. Только это каждый раз казалось ей чудом - этот его чистейший блеск, искорки, заполняющие серостью пустоту внутри обоих. У Жана же… она не вглядывалась. Когда Кирштайн уходит, она находит банку мёда около калитки. *** Это первый раз, когда она приходит в платье - вот что она думает, чтобы отвлечь себя от другого толка тревог. Микаса завидует двери в его дом - бездушный предмет не может душить чувство вины. А её, как оказалось, ещё может. Стучась, она кусает губу и запрещает себе бегство. Мнет края юбки, оставляя некрасивые заломы. И жутко боится. То же мне почти сильнейший воин человечества - вот что он бы сказал. Это даёт ей силы вздернуть подбородок и опустить руки по швам. Хотя кто вообще сказал, что он продолжит общение с ней после такого… Ей правда хочется, чтобы он не говорил с ней больше. Разрушил эту связь, которой нет названия. Оставил бы Микасу давиться собственным гневом, лицо которого - о, оно определенно изменилось. Абсолютно точно - теперь это был не его силуэт, а её зеркальное отражение. Кажется, у него такое же представление о гневе. Потому что, едва она видит его лицо, Леви больно сжимает её запястье - не думай сейчас о вашей первой ночи, не надо - и рычит. Чертчертчерт. Блин, нет, он точно знает… Его голос заспанный, но злость быстро берет своё. Зря. В руках колет, а в груди трепещет что-то, о существовании чего она давным-давно забыла. Ты. Волосы застилают ей обзор, он тоже это видит, но не двигается. Правильно, он же не будет её целовать. Больше никогда. Это сделала. И она впечатывается в него. С размаху, слету. Фитиль подожжен, губы сомкнулись. Чем они горят - стыдом или желанием - в её случае сложно понять. Да и не нужно ей это. Его зубы точно нацелены разорвать губы на ошмётки. Сильные руки рывком поднимают её бёдра, но он отдергивает шею от её рук. Чего он хочет? Она только и успевает что цепануться за его плечи - Микаса знает, они все в её засосах и синяках - и вдохнуть побольше воздуха. Перед тем, как… Стол. Нет. Пол. Легкие опустели, её головой явно от души приложились. И единственное, что она ещё в состоянии видеть, - это он. Везде и всюду. Запах сигарет, его ярость. Ему даже не нужно раздевать её, просто придавливать собой, кусать туда, куда - они договаривались - нельзя. И дышать шумно-шумно, так, чтоб ноздри раздувались. Ей было больно. Правда больно. Так, будто до этого боль была лишь океаном, в котором она безнадежно тонула, смирившись и привыкши, а теперь… теперь в ней появились оттенки. Боль стала плетью в руках её любовника, тембром его голоса и застарелым сигаретным воздухом. И в кои-то веки Микаса видела разницу. Как она могла этого не видеть… да они же помешанные. Свихнувшиеся механизмы, что пытаются разорвать друг друга до молекул. Просто потому что больше некому. Это ранит. Даже хуже - правда разрывает. И звук рвущейся ткани на её груди тому подтверждение. Микаса пытается пошевелится, прикованная его поцелуями к полу. Нет, так быть должно. Но эти холодные губы… они - анестетик и адреналин. Самое ужасное и желанное, что когда-либо происходило с ней. Она пытается освободиться от лишней ткани, но… Не смей. Трогать. Леви мнет её грудь пальцами, как недавно сама Микаса - полы юбки. Скрывая чувства за закрытыми глазами, он срывается телом. И её щеки вспыхивают. Не похотью. Осознанием. И то, как он проходится по её рёбрам, груди, бёдрам - это собственнические жесты. Широкие и грубые. Почти кричащие, и от этого… Ей хочется видеть, трогать, умолять. Микасе нужно было хоть что-то: переключение, избавление или - Имир, помоги - прощение. Но Леви не входил. Просто истязал её тело, показывая, доказывая, что может. Леви… Заткнись. Я не выдержу больше. А я, по-твоему, бездушная марлийская машина?.. Она тонула в бездне. В стекле его серости, в осколках его души, режущих её глаза острыми частицами. Серость - всего лишь выцветшие воспоминания, думала она в начале. Теперь это самое яркое, что она когда-либо видела. И её взгляд явно кричал об её мыслях. Эта гримаса равнодушия - ему некомфортно. Он только что сам поставил себя в это положение. И она знает, почему он не может ни остановиться, ни сдаться ей. И пускай всё понятно, она всё равно боится. Но говорит. Нет. Он долго смотрит на неё. Так долго, что ей кажется, что он тоже думает. Думает-думает-думает, пока она тут, перед ним, и слаба, как самая обычная девушка. Как обычный человек, а не какой-то там выживший. Прости меня. Она ничего не решает сейчас, лишь подставляя своё тело под его очередной поцелуй-укус. Понимая, что наконец - его тело испускает долгий выдох - она слышит шорох ткани снизу. И её руки тут же тянутся к его обрубкам, шрамам, морщинам. Чтобы смотреть и видеть. И никогда уже не забывать. Целовать, трахать это тело. Подходящее просто потому что. Она шепчет всё это неосознанно, распыляя, падая на дно - может, наоборот всплывая?.. - с каждым его толчком. А он вколачивается, останавливая её сбивчивый шёпот. *** Она правда привыкла, что он всегда мрачный. Или задумчивый, что одно и то же. Или сосредоточенный на чем-то своём, будь то заваривание чая или её выбивающаяся из хвоста прядь, которая, если её не заправить, будет лезть в рот и мешать целоваться. Не суть. Леви снова улыбнулся. Она только сейчас поняла, что это была за улыбка, хотя поверить в такое было сложно. Но на его лице слишком уж явно читалось умиление. И ей было странно непонятно, почему сердце разрывается от желания то ли придушить его (потому что всё это точно неспроста), то ли поцеловать. Стоило ей только поинтересоваться, что он так на неё смотрит, он даже ничего не ответил. Микаса сама встала и прошла к зеркалу, увидев на своей голове тихий ужас - она заснула лицом в подушку, а вместо челки на голове красовался чей-то предсмертный крик. Её затопили странные чувства, что-то из разряда как он мог, и она, впопыхах придумывая, как сменить тему, посмотрела на подлокотник. Её спасение оказалось погибелью, потому что на вопрос, где же её чай, он лишь рассмеялся. Кто бы знал, как он смеялся… Наверное, ей всё же нравится этот изгиб губ. Только отчего-то становилось страшно, ведь, по всей видимости, такие вот ничего не значащие улыбки уже вплелись в их взаимоотношения… а она даже ни разу всерьез не пыталась задушить его во сне. *** Он вздрогнул, когда начался дождь. Пообещал рассказать потом, и это был первый раз, когда Леви лишь окинул девушку долгим взглядом, а не злобно отшутился на её «думаешь, я приду снова?» Чтобы заглушить звуки разбивающихся о крышу капель, она решила рассказать ему сказку. Одну из тех, что читала ей мама: про человека, что долго-долго шёл, преодолевая сказочные испытания, чтобы вернуться домой. Дождь уже закончился, а грозный с виду мужчина уже мирно посапывал на её коленях, не дослушав до конца. *** Хватит лыбиться. Один в один титан-переросток. Ты купил его для меня. Это лишь ликёр, Микаса. Не сочиняй. *** Леви спал чутко. Её глаза уже который раз закрывались раньше, а открывались позже, чем его. Он почти не двигался во сне, поэтому множество раз, когда она придвигалась к нему ночью, с утра жаловался на затёкшее плечо. Якобы он в жизни добровольно не пожертвовал бы остатками трёхпалой конечности ради комфорта своей… Микасы. Просто Микасы. Но в этот раз ему было не до недовольного бормотания. Увидев её открытые глаза прямо напротив своих, придвинувшихся почти вплотную, он искренне испугался. Так забавно, что улыбка сама-собой расцвела на её губах. А потом он свалил её со своего тела так быстро, что она едва успела среагировать. Пахло чистящими средствами и ядреной химией. Пыли не было, окурков в пепельнице, что привычно стояла на подоконнике, тоже. Где-то между его дрожащими зрачками, прямыми плечами и напрягшимися венами она и увидела. Смятение. Микаса знала причину. Но не думала о последствиях. В последнее время его слова часто размывались касаниями по её коже, они говорили и не только, совмещая. Он рассказал ей о Фарлане и Изабель, о Кушель. Синяков на теле почти не осталось, они все зажили, а вчера Леви впервые поговорил с ней не о прошлом. Сказал что-то о новой разведке, о том, как цвет её волос подходит этим новым крылышкам на парадиских нашивках. Когда она ответила, что у них вообще-то одинаковый оттенок волос, он замолчал. Микаса, какие бы тяжёлые мысли ни витали в её голове, всегда оставалась сильной. И вдруг - вот так просто, медленно насаживаясь, держась за сильные плечи и откинув голову назад, чтоб он точно не увидел выражения её лица - захотелось дать сил и Леви, который не желал снова быть выше уровня моря. Снова летать, а не ползти по пыльным поверхностям своего дома. Ну да, усыпила. Благо в кармане завалялось её собственное снотворное. Но почему-то страх его осознания всё равно гладил её по спине, вызывая безостановочную дрожь рук, отмывавших комнату. Она смотрела в его спину, подтягивая одеяло выше. Он ходил-ходил-ходил по комнате, проверяя пыль, которой не было. И воздух выбило из лёгких одно-единственное слово, тембром напомнившее ей небо. Спасибо. А затем она рухнула так же быстро, как и взлетела. *** В её доме пахло стылостью. Такой же, как и медальки, украшающие грудь. В ушах звенели слова без срока давности. Проще не привязываться. А как же… ну, знаешь, привычки? Чай, например? А тебе нравится мой чай? Ты не ответил. Она вспоминала Леви по кусочкам. По обрывкам единственного, что у неё осталось. От меня мало что осталось, Микаса. В начале было пусто, так, словно я на войне не просто пальцы потерял. Я имею в виду материальную часть. Ту, что дышит. Ты теперь буддист или я что-то пропустила? Их разговоры, которые раньше казались бессмысленными, вдруг стали самым дорогим её сокровищем, не как все эти вшивые награды. Мне легче, когда ты рядом. Ты тоже выжила, тоже была потеряна. И по какой-то незримой причине я с первой ночи уже знал, что хочу заваривать тебе чай. Не такой, как люблю я. Как оказалось, она всегда пропускала очевидное. Неверие плохо сказалось на мозгах - они просто перестали замечать такие жирные намеки. Те, что начались после того дня, когда он уснул на её коленях. И что самое странное - мне нравится. Чувствовать, что хочу я и что хочешь ты. И медленно отдаляться от себя. Может, так я хочу стать ближе к тебе. Или дальше от того монстра, кем считаю себя. Он бы не стал так просто говорить о чувствах, но ей хотелось верить, что так бывает. Бывает, как в тех самых романах. Как в правильных жизнях. Но реальность настигла её слишком быстро. Прямо в тот - последний - день. Ты была такой смешной. Весь мир всё ещё считал нас демонами, на всех был груз вины размером с тонны, а ты всего-то лишилась любви. Той любви, что чуть не погубила большую часть человечества. И так страдала, будто это ты сошла с ума, а не Йегер. Будто ты была хоть в чем-то виновата, судя по твоему мироощущению. Мне казалось это ребячеством в высшей степени. Видеть так узко. Не оглядываться по сторонам. Я вообще удивился, что на том празднике ты заметила меня и подошла. Сейчас это выглядело глупо. В своих воспоминаниях она и вправду напоминала себе маленькую девочку, верящую в сказки. Ведущую себя так, будто держать перед ним лицо, это последнее, чем стоит заниматься. Но его слова действительно были неожиданными и ранящими столь сильно, что дрожь прорывалась сквозь тихий шепот. Но я подошла. Чего ты сейчас добиваешься? Я рассчитывал лишь выместить своё раздражение на тебе. Все те люди делали вид, что всё нормально, а ты хотя бы не строила комедию. Разговорами же… черт, это просто работало, вот и всё. А в итоге… Ты оказалась другой, глубже. Ты помогла мне. Потом вообще стала заваривать хоть и дерьмо, но несладкое. Помнила, как я пил чай без сахара ещё в Разведкорпусе, да? Да… Кажется, она навсегда запомнит ту его усталую ухмылку. И вот сейчас. И вообще каждую ночь, что ты приходила. Я даже не курю больше. Ты дала мне сил. Теперь мой черёд возвращать тебя. Возвращать?.. Так глупо. Она тогда ещё и смела надеяться. Даже после того, что уже было сказано. Не как игрушку в магазин, успокойся. Возвращать в нормальную жизнь, если у тебя вообще когда-то была такая… Я не понимаю… Понимание не пришло до сих пор, к слову. Но вот осознание… Уходи. Да что на тебя нашло? Тебе так будет лучше. Нет! Ты не можешь этого знать! И он вправду не знал. Даже не догадывался. Я вижу и я знаю. Твой этот щенячий взгляд, да хоть сейчас! Да хоть этой ночью! Ты помешана, Микаса, снова! Я не собираюсь быть зависимостью. Я не собираюсь быть заменой Йегера для тебя. Ей приходилось подбирать слова поменьше, покороче, потому что в горле уже стоял ком размером с титана, а вода крупными каплями стекала с подбородка. Ты не замена, и ты это знаешь. Ты всегда слепа, когда влюблена. Сейчас тоже. Тоже стоял ком. Но слез на почти-здоровом лице уже не было. Почему?.. Ты встречалась с Жаном не просто так, и мы оба это знаем. Ты убралась ночью, перед этим видимо усыпив меня, потому что ты не умеешь по-другому. Сама же испугалась чувств ко мне. А теперь вот это. Мне не нужна жертвенность. И тебе она в жизни не поможет. Так ты никогда не повзрослеешь. Теперь она не плаксивый ребенок, отнюдь нет. То есть ты прикрываешься заботой обо мне? Серьезно? Выключай ребёнка и проваливай. Сейчас Микаса видела в зеркале не себя, лишь бездушный предмет. Такой же, каким была дверь в его дом, которой она, уходив, хлопнула так сильно, что в ушах навсегда отпечатался тот звук. Всё вернулось к началу. Почти всё. Он тоже дал ей сил, хоть и не верит в это. Она опустила глаза на раковину. Там, кроме зубных принадлежностей, теперь обособленно стоял блеск для губ, который ей недавно подарил Армин. Вряд ли эта косметическая дребедень способна исправить ситуацию, но… Сегодня им будут вручать какие-то очередные бесполезные железки. Будет много людей и - да. Он должен быть там. И это не значило ничего ровно настолько же, насколько и могло изменить абсолютно всё. *** Её друзья наперебой спрашивали, как у неё дела. И все без исключения обнимали, а потом безудержно радовались, когда Хистория, вручая ей медаль, объявила, что Микаса вступит в новую разведку. Ещё никогда она так остро не ощущала себя на своем месте. Наконец на своем месте. И пускай всё изменилось, это больше не пугало и даже не вызывало рвотного рефлекса. Все эти награды по-прежнему казались ей дурацкими, но вот улыбки друзей, счастье на их лицах - нет. Это было тем, за что они боролись. И они это получили. Осознание приходило долго, но лучше поздно, чем никогда, ведь так? Награждение ещё продолжалось, но всех из 104 кадетского уже поздравили. Они спустились с небольшой сцены, такой же, как и в прошлом году. Встали в самую середину, туда, где для них от толпы было огорожено место. И стали смотреть. Она лишь на секунду оторвалась от руки Армина, ровно в том момент, когда на сцену вышел он. Серость - она полностью захватила его тело. И от этого должно было стать не по себе, и стало. Только не из-за серости. С ней весь вечер были люди, с ним - никого. И чужая тоска на дне серых глаз отозвалась таким щемящим чувством, что она уже не была уверена, что не подойдет к нему сегодня. Но она должна. Должна сдержать обещание, данное себе. Не идти к нему. Больше нет. Его наградили быстро, будто боясь, что Леви свалится в обморок прямо там. Затем он скрылся где-то за колонами. Когда официальная часть закончилась, все быстро разбрелись по огромной площади. *** Все мысли были лишь о том, что Леви остался. Даже после конца награждения, даже после того, как половина людей уже ушла. Он остался. И всё бы ничего, если бы спиной она не чувствовала его взгляда. Снова. Это нервировало, но не как в прошлый раз. Сейчас ощущения были на грани, в то время как в прошлом году ей было всё равно. И Микаса действительно гордилась собой в этот момент. Даже шла с прямой спиной. Правда долго думать об этом не пришлось. Микаса. Только не это. Жан. Не хотелось навсегда отвергать его сейчас. Она только отошла от одного разрыва, дайте ей хотя бы дойти до чего-то алкогольного. Её догнали размашистыми шагами. У того, кто сейчас был ей нужен, совсем не такие длинные ноги, подумалось ей. Но это было лишь по привычке. Ну не иди за мной. Не иди. Не… Хочешь вина? Нет. Но сказать об этом - только дать лишний повод для беспокойства. Все итак осторожно обращались с ней весь вечер, потому что слишком долго не видели. Не знали, что у неё на уме, но радовались искренне. Да и Жан просто пытается быть обходительным, и он уже открывает бутылку, и… Она успела произнести лишь одну неуверенную букву, и то прерванную. Она любит яблочный ликёр. От резкого поворота головы её короткие, вновь отстриженные волосы больно ужалили щеки. Розовеющие от подобного обращения даже не к ней. Она не видела почти ничего, кроме спокойствия. Даже сейчас, когда он так нагло приперся сюда, к ней. Это раздражало. Жана не стало очень быстро: Леви умел вот так, одним взглядом, прогонять. Вспомнив это, захотелось влепить ему пощечину. Но только не после того, как он сначала полоснул взглядом по её блестящим губам, а она услышала его обреченный голос. Мы можем поговорить? Пожалуйста. Стоит ли? Она не знала. Но отчего-то кивнула. Не здесь. Теперь она видела предельно четко. Яркое солнце, пыль под колесами, отстроенные за год здания. Они уезжали в карете, а он не выпускал её руку. Как неловко взял - так и держал вплоть до момента, пока ему не потребовалось открыть ключом дверь. Микаса не раз хотела отдернуть её, но что-то мешало. Они зашли, и первым, что она увидела, стал пес. Самый настоящий, рослый и очевидно уличный. Ей хотелось узнать, но она молчала. Лишь когда тишина стала засасывать, она сказала. Ты завел собаку. Он лишь хмыкнул. Нытики должны держаться вместе. И тут Леви стал серьезным. Начал говорить. Вливать в её уши такую извороченную правду, что хотелось их закрыть и уйти. Но она стояла, вглядываясь в закатный вечер. Я испортил всё. Из нас двоих ты была готова жить дальше, а я нет. Я… я лишь вел себя, как всегда. Заботился о судьбе других, не особо думая об их чувствах или о себе. Так странно было слышать от него оправдания, что пришлось даже зажмуриться. Пришлось даже понять и принять то, о чем он говорил. Но ты показала мне. То, как можно, как может быть. И этот чистый дом меня вправду напугал. До усрачки. И… и меня напугала ты. Чувства, которые я к тебе тогда испытал. Сердце слегла сбилось с ритма, но она не позволила себе обернуться. Лишь смотрела, как солнце сливается с горизонтом, розой опаляя небо. Я никогда ни к кому не привязывался в этом смысле, велась война - за выживание, потом против титанов, потом с Марли… Но война закончилась. По её щеке скатилась слеза, а Леви подошел к ней сзади, осторожно приобняв. Теперь я это знаю. Понимаю. И есть ещё кое-что, что я осознал слишком поздно. Она не оборачивалась. Настала его очередь жмуриться. Он наконец сказал, что любит. Как сильно любит её и… И я умоляю дать мне ещё один шанс. Ей хотелось верить, что ноги подгибались из-за усталости, а не от его слов. Но она никогда ни во что не верила. Только в одного человека. Теперь, видимо, в двух. Он ещё говорил. Говорил о том, как ей будет тяжело с ним, но как он будет стараться ради них, пока последний крохи её сопротивления скатывались водой по щекам. Хорошо… Хорошо, я… согласна… Я то… Он вмиг развернул её, зная, что она выражала чувства так же плохо, как и он. Осторожно положил свои руки на её хрупкие позвонки, держал так, пока вся вода на её лице не высохла. И он тоже дрожал. Дрожал, хотя за окном больше не было ни завываний, ни проливных дождей. Как только она потянулась к его губам, он обнял крепче. Хотя, казалось, крепче уже быть не может… Хватайся. Он взвалил её на свои сильные руки, отнес в спальню. В чистейшую спальню, в которой было место лишь огромной кровати с черными простынями. Хотя и это она увидела лишь сквозь мутную пленку. Он начал сцеловывать её слезы, а затем мягко - непривычно мягко, словно она была сделана из стекла - отпустил. И её пробрало… снова пробрало до мурашек. Я тоже тебя люблю. Их тела на кровати. Глаза открыты. Распахнуты. И он смотрит так ясно, без всей этой своей вечной бравады. И слова льются водопадом, разбиваясь о скалы принятия. Теперь я буду бороться за нас. До последнего. Мне этого достаточно. И вдруг всё обрело смысл. Слова Хистории, черные крылья разведки, собака… даже чертов чай. И они наконец пришли. От себя к друг другу.