Сквозь зиму

      — Сир? Все уже разошлись.       Джадис оборачивается через плечо, тонко улыбается приблизившемуся Питеру. Закат золотит море, и ласковое жёлтое солнце краснеет, скатываясь к линии горизонта, напоминая крошечную копию солнца Чарна.       — А корона тебе к лицу, сын Адама, — замечает мужчина со смешком. Питер отводит взгляд, смотрит на блестящий песок вниз с балкона. Джадис не успевает продолжить, когда он вдруг указывает вниз. — Ах, да. Не страшись, он скоро вернётся. По крайней мере, он так сказал.       — Зачем он уходит? — спрашивает Питер осторожно, наблюдая, как сверкающий в лучах лев неспешно удаляется вдоль берега к щерящимся зубьями хребтам. Джадис тоже провожает супруга взглядом, жмёт плечом.       — Ему нужно закончить некие дела. Волне возможно, что это правда.       — Вы ему не верите, — догадывается Питер, всмотревшись в светлое лицо. Приподняв уголки губ, Джадис отмахивается:       — Верю или не верю, не столь важно! Если не вернётся, как обещал, я ведь всегда могу устроить ещё одну вечную зиму… — и хохочет тут же, заметив, как белеет юный король. — Ну что ты, что ты, — качает головой, устроив прохладную ладонь на чужом плече. — Я лишь шучу, моё дитя. Не беспокойся. И ступай, тебе нужен отдых, — и подзывает одного из нескладных волчат, чтобы тот проводил Питера в его покои. Тот склоняется слегка на прощание, желает:       — Доброй ночи, сир, — и удаляется, одёргивая рукава камзола.       Джадис посмеивается ещё какие-то минуты, уперевшись локтями в мраморный балкон, и смотрит, как море слизывает темнеющие пятнышки львиных следов с песка. Аслан уже скрывается из виду, а из-за холма выскакивает лёгкая фигурка в развивающихся светлых одеждах. Бежит что есть мочи, преследуемая тёмной тенью, и вырывается, пойманная, бьётся рыбкой в объятиях, пока не затихает.       Накрыв пальцами губы, Джадис прячет улыбку.

***

      Годы — столетия — назад, едва родившись, Могрим получил своё имя. Он никогда не спрашивал, что именно оно означает. Он даже не задумывался об этом, пока однажды, столь же давно, не встретил её.       Она всегда была прекрасна, с самого первого дня, с самого первого взгляда. Она поприветствовала его простой фразой:       — Я Фелира, меня назвали в честь дочери Океана. А кто ты, незнакомец?       И тогда Могрим задумался, в честь кого был назван он сам, когда в ответ на её слова не нашёлся, что ответить. В тот раз он, развернувшись, молча ушёл, и подружки-нимфы звонко хохотали ему в спину, когда он скрылся в чаще. Фелира не смеялась, только смотрела изумлённо, гадая, чем обидела его и отпугнула.       — Откуда вы родом, Господин?       — Что? Ах. Из дальних земель. Они давно уже сгинули.       — Вы не тоскуете?       — Они противны мне. Я покинул их по доброй воле. Что с тобой, Могрим?       — Моё имя вы принесли из тех земель?       — Твоё имя? Так звали моего близкого друга когда-то. Первое, что пришло на ум, когда увидел тебя человеком. Ты желаешь другое?       — Нет-нет, сир.       — Тогда что же?       — Что оно означает?       — Это древнее наречие. Я не знаю точно. Кажется, мрачность. Или что-то в этом роде. Тебе подходит.       — Благодарю, Господин.       — Постой. На что тебе? Зачем расспрашивал?       — Мне стоит объясниться.       — С одной рыжей особой, полагаю?       — Сир…       Могрим помнит их первую встречу. Помнит и вторую, когда он, припадая на раненную лапу, вышел к ручью напиться, и она сперва приняла его за покалеченное животное. И завизжала от испуга, когда он обратился. Но визжала не долго.       Фелира красива и сейчас, после векового сна — безмолвствующей мёртвой зимы, сковавшей и уничтожившей лес, который она так любила.       Когда Лев Аслан поселился в сердце Господина стылой болью, зима сковала Нарнию, не пожалев ни клочка земли. Могрим, застыв среди вечного холода в облике волка, потерял и способность обращаться в человека, и Фелиру. Не раз и не два в первый год он приходил в её лес в немой надежде встретить хоть отзвук её звонкого голоса, но только выл, не находя ничего, кроме стужи и снега. Время шло, и волчье тело забрало его человечность. Он помнил Фелиру, помнил её имя и взгляд ласковых глаз цвета самой ранней листвы, но больше не приходил, не искал её.       Так прошла сотня лет.       И вот, когда леса очнулись ото сна, он, вернувшийся с того света, снова мог ходить на двух ногах и улыбаться губами, не обнажая кровавых клыков. Сердце его оттаяло вместе с сердцем Господина — и сразу же, оттаяв, болезненно заныло. Где та нимфа? Жива ли? Очнулась ли?       Увидев её во дворце, всмотревшись в её распахнутые в ужасе глаза, он чувствовал, что, будь он сейчас в теле волка, непременно взвыл бы. Потому, может, и бросился за ней, как ополоумевший, гнался, как за зайцем, как за добычей, а, потеряв из виду, носом рыл землю, чтобы взять след.       Словно одурманенный бродит по побережью, щурясь от слепящего закатывающегося за горизонт солнца, пока не замечает, наконец, как она, решившая, видно, что спряталась от него, выступает из воды, заправляя в узел потемневшие рыжие кудри. Вся белая, блестящая на солнце…       Видит его — и снова бежать. К лес бросается, а Могрим за ней, что было духу. Высокий, широкий в плечах, на длинных ногах, с налитыми кровью мышцами, за ней, тонкой и прозрачной, будто травинка, и полной ярости, горящей в строптивых глазах. К лесу бежит, а в лесу нимфу и сам Лев не отыщет.       Бежит, хватая ускользающий воздух руками, пока пальцы не смыкаются на крошечных веточках-ручках. Дёргает, рывком к себе прижимая, обвивает, сжимает и носом в рыжую солёную макушку утыкается, терпя все до единого удары маленьких кулачков.       — Забыл меня! — кричит Фелира обвиняюще. — Забыл, не приходил! Не пел мне! Я спала там, в одиночестве, а ты забыл меня! Животное! Только и мог, что полосовать добычу! Я видела, всё видела! Жестокий! Забыл! Забыл! — всё твердит.       Могрим только крепче её к себе притиснет и молчит, молчит, ни словом, ни дрожью не выдав, что слышит все упрёки.       — Люблю тебя, — рычит наконец, когда крик сменяется звенящим плачем. — Бей, режь, убивай — всё равно люблю! И не денешься ты больше никуда… Сто лет ждал, больше ни секунды не выдержу!       — Не любишь, — обиженно протестует. — Вот и не любишь. Почему не приходил?       — Не мог, — кается Могрим. — Хотел — не мог. Совсем разум потерял в этой шкуре…       Фелира толкает от себя, стоит перед ним, облитая сиянием заката. Волосы горят огнём, а в глазах шелестят леса, сбросившие оковы заклятий. Ветер треплет, рвёт мокрую льняную рубашку, поднимает длинные ленты, прячущиеся среди рыжих прядей. Могрим глядит на неё волчьими глазами на человеческом лице и всё не может наглядеться.

***

      Фелира, окунув гребень в тёплое масло, расчёсывает длинные тёмные кудри королевы. Та сидит перед зеркалом, но даже не рассматривает себя, и острый взгляд упирается в страницу книги.       — Кто тот мужчина, что приходил вчера под вечер? — спрашивает Сьюзен, сверкнув в отражении синевой глаз. Фелира прикрывает глаза мечтательно. — Это же был Могрим, слуга Колдуна, да?       — Он, мадам, — отвечает тихо. Королева лукаво улыбается. Фелира добавляет с поспешностью: — Не подумайте предосудительного, Ваше Величество! Он мой супруг с недавних пор. Колдун, он… Обвенчал нас.       — Вы, наверное, давно знаете друг друга, — предполагает Сьюзен. И в голове не укладывается, чтобы кто-то спешил под венец, едва очнувшись от многолетней зимы — к тому же, с капитаном Полиции. Фелира принимается забирать её волосы в косу, отвечает тихонько:       — Так давно, что уже и не вспомню, который идёт год…       — Ты очень красивая, — говорит королева. — Волку повезло с тобой.       Фелира польщённо кланяется. Королева, как ей кажется, красива вдвойне. Вероятно, совсем скоро и ей кто-то станет люб… Например, тот юный герцог, что приезжал на приём с неделю назад. Но нет. Она на него и не взглянула. Значит, кто-то другой.       Впрочем, иногда Фелире кажется, что старшая королева способна полюбить только хорошую книгу.