Огонь огнём

Отец не слышал. Он и раньше мог не слышать, но всегда это было похоже на шутку. Потом отойдёт и выслушает. Придёт в себя и выслушает. Поймёт, что ошибался. Это же отец. Но вот сейчас отец воздевал факел. Чёрная тень на рыжем, чёрная на красном. Майтимо показалось вдруг, что тень отца дёргается и движется сама по себе, отдельно от него. Вот-вот заметит, повернётся и оскалится. Сжечь корабли! За которые и так уже… И которые, кстати, обещал сперва вернуть. Но теперь он как будто совсем не ведал, что творил. Злое торжество. Да этому ли надо радоваться? Чему тут радоваться? А вот ему, Майтимо, надо было бы вступить в спор давным-давно. Сглаживал, да? Пережидал? Думал — само наладится? — Такой красивый, — сказали вдруг из темноты, — и такой грустный. О, лето и весна, да он ещё и рыжий. Смотри, стечёт улыбка с лица — не найдёшь потом. Майтимо выхватил меч и развернулся на голос. Меч зашипел и дёрнулся, и сделался змеёй. Ну да что уж теперь! Майтимо только сжал рукоятку — хвост? — ещё сильнее. Змея кинулась в лицо, но Майтимо успел перехватить поближе к горлу. Хуже эта ночь не станет. — А ты упрям, — сказали с уважением, — ладно уж, покажусь тебе, хоть ты и не просил по правилам. Меч снова стал мечом — Майтимо едва пальцы не поранил. Из темноты вышел некто в красном и зелёном. Тоже рыжий, тоже высокий, и волосы вьются, а глаза зелёные. На голове венок из незабудок, и даже в полутьме этот венок как будто сам излучал свет. — Вы кто? Рыжий уставился на него с укоризной. — Забыли, забыли, совсем забыли старые обычаи! Нельзя такие вещи спрашивать прямо. Что же у вас тут за суета? — Отец жжёт корабли. — Жечь то, что плавает? Он бы ещё море избил. Ну нет, бить море — это ведь не имеет смысла. То ли дело жечь корабли, за которые сам же дрался и на которых должны были бы прибыть твои же товарищи. Твои же подданные, кстати. Не говоря уж о братьях. — Огонь огнём гасишь? — спросил незнакомец у отца. Отец смотрел на Майтимо и факел пока так и не поднёс. Теперь отвлёкся на незнакомца, а факел сделался пучком ромашек. Незнакомец повторил: — Я говорю: зачем огонь огнём гасить? Я бы и так к вам вышел, всё-таки потомки. Мог бы меня и не удивлять. Ещё башмаки на уши надень. Слова были такие нелепые, что отец явно слышал их не сразу. С задержкой слышал. Ещё дольше подбирал свои. Тень его затаилась, вот-вот кинется. Но всё-таки он ответил: — Что ты вдруг говоришь? Огонь огнём... Нет же, огонь и дерево! Огонь и лишнее! То, что отжило! Отец отбросил ромашки и выхватил у Морьо ещё факел. Этот сразу сделался бубном. У остальных в руках тоже вдруг оказалась ерунда — дырявый башмак, цветущая ветка, колокольчик, у кого-то даже ящерица. — Огонь, — пояснил незнакомец, положив руку себе на грудь, — бушует у тебя вот тут, как в горне Врага бушевал много-много вёсен подряд. И тот же огонь ты плеснул наружу. Для чего? — С кем ты сейчас меня сравнил?.. В одной руке у отца всё ещё был бубен, вместо ножен на поясе теперь висел длинный носок, ещё и в полоску, и всё равно отец был страшен. Страшен и… растерян тоже? Может, стоит его обнять. Пока все спят. А братья всё равно глазам не поверят. — О! — восхитился незнакомец. — Хочешь драки? Клянусь цветущим вереском! Столько звёзд сбросили хвосты с тех пор, как мне в последний раз попадался противник хоть сколько-нибудь достойный. Выбирай ты! Хочешь в загадки? Хочешь петь? Можно сперва загадки, а потом петь, а потом ещё в происхождение слов, а потом, может быть… — Никто никогда не сражался на лингвистических задачах. — Ну так что же? Станем первыми! — Верни мой меч. — Но ты же тогда всё испортишь! И зачем мне это нужно? Бедные птички. Корабли и впрямь кричали — по-лебединому, с тоской. Хоть кто-то здесь мог себе позволить нормально кричать. — Давай отпустим их? Ну, что им тут! Пусть летят! И корабли принялись мыть перья. Да нет же, уже лебеди, а не корабли. На берегу росла груда вещей, топтались лошади, а лебеди мыли, мыли красные перья солёной водой. И улетали. К незнакомцу на берегу подходили другие — высокие и низкие, в ярком и в тёмном. Кто-то, кого ни Майтимо, ни братья, ни отец не ждали. — Это сыночек Мириэль, — сказал незнакомец и кивнул на отца, и отец замер, хотя до этого сперва смотрел на лебедей, а потом воевал с носком, а тот кидался, — это сын нашей Мириэль. Смотрите, как горит. *** — Питьо, — позвал Майтимо очень, очень спокойно, — я тебя очень прошу. Не мог бы ты всё-таки подбирать свой хвост? Питьо фыркнул, но хвост подхватил локтём. Хвост был зелёный с золотом — не какой-нибудь там коричневый. Насколько Майтимо мог понять, младшие очень хвостами гордились и избавляться от них пока что не собирались. Ходили, волочили по полу, мусорили чешуйками. И хвосты, кстати, были у них разные, — у Питьо-то зелёный, а у Тэльво чёрно-рыжий. Нужно придумать что-то с платьем, а то неудобно — хвост выходит не поднять толком. — Тебе так шло быть оленем, — сказал Кано. — И отчего ты им не остался? Ненадолго. Может, и правда лучше было бы быть оленем, чем всё бродить тут, спотыкаясь о хвосты. Олень, по крайней мере, идёт, куда ему хочется. Или бежит. Сам Майтимо помнил только, что волосы близнецов вдруг стали серыми, а сами близнецы, да и другие братья, словно размылись немного. Будто какой-то мастер растушевал наброски. И чтобы всё разглядеть, приходилось как дураку вертеть головой. — Мы думали, не сделать ли тебе золотые рога, — сказал скольки-то-юродный дядюшка, который всё ещё не открыл им своего имени. Их прозвища он тоже отбраковывал, одно за одним, и в результате оставался безымянным. — Но не стали пока. Скажи, у нас тут очень много света? Правда ведь, красиво? О да, под этим холмом было очень много света. Вспышка тут, вспышка здесь, ряд факелов слева, ряд факелов справа. Не освещение, а какой-то олений кошмар. Ещё и белые кристаллы. Майтимо всерьёз задумался, сможет ли он теперь когда-нибудь охотиться на оленей. Да и вообще на кого бы то ни было. — Ты так укоряюще смотрел, — не унимался Кано. Конечно – сам-то ещё ни во что не превращался. Очень красиво пел, кажется, ночь без перерыва – новые родственники отвлеклись и развлеклись. — Просто, я бы сказал, художественно призывал нас всех к порядку! Жалко, никто тебя сейчас не изваяет. А как ещё было смотреть, если эти родственники всерьёз решили предложить отцу выспаться в — как это — в хрустальном пристанище для мёртвого тела? Выспаться под холмом. Сказали — у них уже и гроб подходящий есть, как раз на днях кто-то из него недавно выбрался. Майтимо та затея не понравилась, и к отцу он родню на сей раз не пустил. Пытался не пустить. И уже будучи оленем, среди всех этих факелов, на непривычной высоте — олень-то всяко ниже его самого! — тоже пытался никому не дать пройти. Примеривался, не лягнуть ли. Очень хотелось солёного. — Вот сделаешься каким-нибудь лососем, — огрызнулся на Кано, — тогда и поймёшь! — Ну зачем же сразу лососем. Может, малиновкой. — И твой голос придётся помещать в какой-нибудь отдельный инструмент, и будет он наигрывать печальные мелодии, или весёлые, пока все не устанут плясать. Они ведь говорили — основная черта остаётся при носителе. — А при тебе что оставалось? — Ты не понял? Упрямство. Всё-то тут было словно не по-настоящему, с подвохом, с подковыркой, и всё-таки — отец здесь дышал не так судорожно, и уж наверняка с яростью отказался бы от всяких там гробов. А значит — можно посмотреть, что будет дальше. *** Они и сами, кажется, успели позабыть, кто они все друг другу. Говорили: мы ветви одного куста. Откликались на «братец» и «сестричка». В один миг превращались в змей и шипели друг на друга, а в другой эти же змеи сплетали хвосты. И тут всегда кто-нибудь с кем-нибудь на что-то спорил, и в пиршественной зале всегда пели. Когда они только-только входили в этот холм — усталые, настороженные — неизвестный дядюшка сказал вот что: — Сколько бы времени вы тут ни провели, снаружи будет длиться тот же самый миг. Обычно у нас всё наоборот, но так уж и быть, — он покосился на отца, — ради Мириэль… — Почему ты зовёшь её по имени? — спросил даже не сам Майтимо, а Курво. Очень, очень подозрительно ко всему этому отнёсся, не мог простить самого факта: что меч и факел в его руках вдруг становились ветками, цветами, ящерицами — чем угодно, кроме того, чем должны были быть. Вещи для Курво были способом успокоиться. Что ты вложил, то и сработает. Что сделал, то и получится. А это… — Потому что она сама его вам назвала перед тем, как уйти туда, где света вдоволь. Сама его всем подарила перед тем, как уйти за море. Это было на прощание. — А почему вы не ушли? — Здесь наша земля. — Наш холм! — Наша песня! — Наши танцы! Танцевали они неутомимо. Руки взлетали, будто ветви на ветру. Женщины и мужчины в красном и зелёном. Платья шуршали. Когда они все только входили в этот холм, то долго, долго шли по сухим листьям. Уже казалось — вечно будут так идти, и вспоминались волны моря. Те шумели тоже. А тут был длинный, узкий тоннель, и под ногами иногда будто бы вспыхивало золото. А всмотришься — снова листья. Кано спросил тогда: — И вы так и живёте — под холмом? — Ну, во-первых, — дядюшка даже обернулся на них и замедлил шаг, — во-первых, я сам не так давно проснулся. Во-вторых, мы ждали вас. — Ждали нас? — Ждали кого-то, с кого новый куплет начнётся. *** Кано стал ивой и обратно превращаться не желал. Стоял себе на берегу местного озера, шелестел листьями, и в свете бледных кристаллов те листья казались серебряными. Любого выслушать готова была эта ива, любого обнять. Под сенью Кано уже полюбили играть на флейтах. Майтимо всё же не терял надежды увидеть всех братьев в первозданном облике. — Кано, — говорил он, и ива очень, очень внимательно слушала, ещё и листьями трепетала бледными и узкими, — не хочешь стать хотя бы кем-нибудь подвижным? Ива молчала на сей раз. Ни ветерка. Нет, явно Кано не хотел. А жаль. Можно бы носить его за пазухой, ну или на плече, или бок о бок с ним идти, если бы Кано вздумал стать лосём, к примеру. Хотя лось — это не о нём. Может, лисицей… — Кано, — проговорил Майтимо, — ивы вообще не могут расти под землёй. Вернись, пожалуйста. Что это ещё за страдания на берегу озера? Ива не в шутку расшумелась, будто в очень сильный ветер. Ещё и хлестнула ветками озёрную воду, а потом мокрыми же листьями шлёпнула Майтимо по щеке. — Ну ладно, — согласился Майтимо, — пусть не страдания, а раздумья. Но сколько же можно? Склонённые к воде ветви напоминали волосы. Как будто бы Кано сидел, занавесившись волосами и обняв колени. Совсем на него не похоже. Ладно бы валялся на спине, раскинув руки. — Эй, — сказал Майтимо и толкнул иву в плечо. Ну то есть в переплетение веток и в ствол под ними. И надо же, — смотрите, кто явился! — Страдания на берегу озера! — передразнил Кано, пошатываясь и вставая на ноги. Видно, затекли. — Да чтобы я ещё когда-нибудь… — Как ты додумался? — Это не я додумался. Мне предложили стать тростником, которому все шепчут свои печали, и потом этот тростник может их играть… — Каким бы это образом? — Став дудочкой. — Не надо становиться никакими дудочками, Кано. Пожалуйста. — Да я и сам понимаю, что не надо, — отмахнулся брат. — Просто это так заманчиво: петь чужое всем собой… — Так не получится. Ты захочешь петь своё. — Я вообще решил сперва проверить, настолько ли я склонен к созерцанию. — И что? — Как видишь, не очень-то. Нет, ты подумай только: страдания на берегу! Это же надо было так сказать. *** — Если отца твоего не сожжёт ярость, то уж тоска точно иссушит. Будто Майтимо сам не знал! Прошёл ли день или много дней, и сколько бы раз дома свет успел смениться — нет, не чувствовал; а что отцу плохо — знал, и ещё как. Тот удалился в самые тихие покои, какие тут вообще можно было найти, и там закрылся, и как будто пытался переварить горе один. Но это было — будто почти потухший огонь всё лижет обгоревшее полено. Будто горе отца было сильнее, чем он сам. — Фу, — выругался дядюшка, — не огонь огнём пытается спалить, так сам себя жуёт. Этак он если тростнику попробует выговориться, так весь тростник завянет. Точно. Тростник должен был скукожиться и пожухнуть в один миг. Тут всё жило рывками: увядало, пока моргнёшь, расцветало, когда отвернёшься. — Мда, — сказал дядя, — тростником не обойдёмся. Отца все эти их игры сбили с толку. Сбили в полёте. Да, он не порывался больше ничего сжечь, но он и есть забывал. Может, полосатый носок его довёл. Может, хвосты близнецов. — Эх, — сказал дядя, — надо было сразу в гроб и пусть бы там отсыпался. — Нет! — возразили ему. Одна из местных леди, которая откликалась на сестричку, подошла неожиданно и, видно, собиралась спорить до конца. — Кто же ложится спать с разбитым сердцем, братец! — Пусть во сне бы и срасталось? — Угу, не той стороной, — эта, «сестричка», подмигнула Майтимо. У неё были светлые волосы, светлее, чем у Тьелко, и немножко светились, сами как кристалл. Тонкие руки и упрямое лицо. И вся она была тонкая, гибкая — как ветка, которую так просто не сломать. Возможно, кстати, ивовая ветка. Тут легко было научиться мыслить в терминах гибкости веток и звона ручьёв. — Ни в какой гроб не нужно твоему отцу. Я с ним поговорю. — Да, только он сейчас… — Да что вообще такое это ваше «сейчас»? «Сейчас» по отношению к какому когда? К таким дискуссиям Майтимо ещё не был готов. Сейчас по отношению к сейчас. Морьо вообще в какой-то момент сделался топором и потом высказался в том духе, что инструментом быть хотя бы просто. Курво не превращался ни во что, а только изучал здешние заколдованные вещи —кубки, в половину из которых вода лилась сразу из озера, и мечи, половина из которых не прочь были поговорить о посторонних вещах, и гребни, которые воображали себя лесом. А Тьелко уже обзавёлся свитой из змей и так с ней и ходил — по правую руку Хуан, по левую змеи. Хуана, правда, кто-то захотел себе присвоить и сделаться его всадником, но Тьелко не позволил. — В общем, — волосы этой ивовой сестрички попытались превратиться в ветки, и она дёрнула их сердито, сгребла в кулак пару листьев, — я пойду с ним поговорю. Гроб всё равно уже кто-нибудь да занял. В нашем семействе не так много способов побыть одному. *** — Мириэль-душенька наша. — Реченька! — Сестричка! — А сын её скучнее некуда. — И вышивать не умеешь? Феанаро поднял голову. Голосов было несколько, но перед ним стоял всего один… одна. Тонкие руки и серебряные волосы. — «Сестричка» ты сказала? Голос слушался с трудом. Самое яркое, что он помнил из последнего — это корабли, которые вернуться не должны были. Последний мост, последняя нить… А потом всё стало слишком похоже на сон, и Феанаро уходил всё дальше, глубже в темноту. — А вот мама твоя, — сказала эта сереброволосая и села рядышком на смятую постель. Он ведь даже не спал. Он, кажется, просто сидел?.. — Мама твоя давно бы вышла и всем нам что-нибудь сказала. Что-нибудь не очень лестное. Феанаро отодвинулся: — Да что ты… как ты… в том-то и дело, что она не вышла. — Ха! Почём тебе знать? — Да потому что я её всю жизнь жду. — Да кто тебе позволил-то наш холм ещё сильнее открывать, — она прошлась по комнате, отдёргивая занавеси, впуская свет кристаллов. Тусклых и бледных — не чета его лампам, даже и сравнить нельзя. Не говоря уж о… — В самую глубь уходишь, в самую темноту. Чтоб пол здесь треснул? У тебя сердце так болит, что камни воют, — сообщила женщина. Как бы её назвать? Что-нибудь о ручьях должно там быть. Эти, местные, кажется, своих имён не называли, и вообще имена не жаловали. Как можно? Самое главное… — Пойдём, сын Мириэль, я тебе что-то покажу, — она взяла его за руку. Пальцы у неё были сухие и прохладные. — Пойдём, пойдём. А то как мышь лесная в спячке. — У тебя кто-нибудь умирал? — Засыпали навсегда. Один так и сидит в дупле. Уже и дерево устало жить, а он всё спит и спит. Ох уж эта мне привычка куда-нибудь забиться… — Забиться?.. Она махнула рукой: — Ну спрятаться, уйти, чтоб все замолкли! Она когда с нами жила — всё время занимала гроб, стучаться приходилось. — А она тогда что? — Ну как же! Выходила и ругалась. Очень изобретательно и чётко. А ты-то где растерял слова? — Они сгорели. — Да ну? Покой, куда они пришли, был полон вышитых рубах и платьев. — Ну, видишь ли? Вот здесь она работала, пока отец твой не напел ей про нездешний свет. — Она его любила. — Разумеется! Иначе разве бы ушла. Никто больше не ушёл. Да ты смотри, смотри. Он будто попал в сад, где было всё на свете. Лозы и ежевика. Травы высокие и взъерошенная, укороченная трава. Розы и одуванчики. И недоделанный набросок – тёмные волосы, гордая стать, и рядом — волосы серебряные. Двое, на холме, стояли рука об руку. Смотрели на море. *** — И вы хотели поместить меня вот в это?.. Отцовский голос и так было ни с чем не спутать, а уж тем более — когда отец чему-то удивлялся. Да, пусть не радостно пока, а обескураженно, но всё-таки он ожил. Выбрался из комнаты и принялся всё тут изучать, в этом холме. Всё и всех, кто под руку попадался. Высказал близнецам, что хвосты у них собирают пыль. Поинтересовался, можно ли таким хвостом удержать молоток и меч. Высказал дядюшке, что свет у них в холме довольно тусклый и вторичный, не чета ни его, отцовским, лампам, ни уж тем более его камням. Дядя спросил только: — Так что же вы нам до сих пор ни одной не подарили? Хвастаться-то все горазды! Отец пообещал ему сколько угодно ламп, было бы о чём говорить. Вот так всегда он – сотворит что-то прекрасное, а мысли уже о другом, и от того, от прежнего, только отмахивается. Вперёд, всегда вперёд. Интересно, в кого бы он превратился? Дядюшка будущим подаркам ужасно обрадовался и тут же предложил отцу всё-таки выспаться хорошенько, в хрустале. — Ты что же, — уточнил отец, — желаешь оскорбить меня? — Если бы ты был лампой, — ответил дядюшка, — ты бы сейчас чадил так, что мы все закашлялись бы. — Мои лампы не чадят. — А я и не о твоих лампах веду речь. — Ты мне — мне! — предлагаешь выспаться, и это при том, что вы все уже знаете, что случилось с матерью! — Так ведь поэтому и… Надо же. Новый сделаешь. Это надо же было так суметь! Тут Майтимо к ним всё же заглянул. Двери и покои тут свободно менялись местами, и потому каждый мог заглянуть к кому угодно — кроме тех комнат, которые специально запирались. И замки были хитрые — кому загадку загадай, чтоб он не смог ответить, кому-то кровь пожертвуй, в какой-то палец сунь и проверни. Сам Майтимо не пробовал, это младшие рассказали. С ещё одним замком накрепко поругался Турко, а почему — так и не рассказал. Теперь тот замок вовсе ни на что не откликался. Вместо хрустального гроба на полу блестела лужа. Цепи повисли бессильно — больше им нечего было держать. Лужа переливалась и нет-нет да вспыхивала радугой. Это, вообще-то, очень светлый был покой, и воздух тут был прохладный. — Как же ты всё-таки сумел? — Представил, будто это лёд, — сказал отец. — Наверное. Прости, я просто очень… — Мысли не допускал о том, чтоб хорошенько отдохнуть, я понял, понял. Пусть никто не отдыхает теперь! Дядюшка этот качал головой — и всё-таки ему было смешно. *** — Почему ты не хочешь нам помочь? Зачем тебе иначе все эти чары? Конечно, они не могли сидеть тут вечно. Переплыть море, чтобы остаться под холмом? Отец бы никогда не согласился, и сами они — тоже. Там, снаружи, лебеди-корабли устремились назад, домой, и привезут ли кого — кто знает! И там, на берегу, в одном-единственном застывшем миге оставались верные, которые знать ничего не знали ни о каких родичах. А ещё где-то дальше в темноте таился Моринготто. Вот уж наверняка он их не ждёт! Отец пытался уговаривать, и снова у него не получалось. — Вы бы столько могли!.. — говорил он, и родственники, против обыкновения, не смеялись и не шептались. Замерли, как листва в безветренный день, и слушали во все уши. Кто-то специально вытянул их, сделал похожими на мохнатые трубочки. Кто-то застыл и от усердия потихоньку каменел. Его толкнули под рёбра. Хотели на ногу наступить, но нога была уже каменной. Отец смотрел на них на всех. — Для чего вам иначе ваши чары? Чтобы вечно сидеть тут в темноте? Когда мы одержим победу… Ого. А отец раньше не думал о будущем настолько далеко. На мести всё заканчивалось. — Не одержите. — Почему ты говоришь так? — Время ещё не пришло. — И вам всё равно, что станется с теми, кто снаружи? — Наши двери для них всегда открыты. — Но выйти и помочь вы не решаетесь, да? — Это изменит песню, — сказал дядюшка терпеливо, как будто они с отцом уже об этом спорили не раз и не два. — И какой она станет – мы не ведаем. И если выйдем на битву, то обратно в холм, за рамки истории, мы уйти уже не сможем. Поэтому мы ждём. И тебя призываем подождать. О, бедный отец, и все-то его призывают ждать! Да что они, в самом деле? — Тогда я пойду один, — отец в последний раз обвёл их взглядом. Со всеми их листочками, хвостами, ветками, лишними пальцами и говорящими мечами. — Только верните мне моё оружие. — Ты не один, отец. — Мы с тобой! — И все, кто шёл за тобой – все с тобою же. — Да, да, — сказал отец. Снова мыслями был уже не здесь. — Да, да. Сейчас и двинемся. Вот только меч мне отдадут вместо носка. *** — Держи, сын Мириэль. — Ты мне даёшь с собой на битву полотенце?.. Родственники не изменяли себе. Сестричка с серебряными кудрями, которую наверняка должны были звать как-нибудь похоже на «ручеёк», и впрямь протягивала отцу вышитый, плотный, но мягкий тканевый прямоугольник. Майтимо захотелось толкнуть отца под рёбра. — Спасибо, — сказал отец и полотенце всё-таки взял. — Я после битвы обязательно умоюсь и вспомню тебя добрым словом. — Да всё вам надо объяснять! Зачем же после? Вот как почувствуешь, что сил не остаётся, как увидишь, что догоняют… у-у-у, и представлять не хочу. Как увидишь, что не твоя взяла, сын Мириэль, так кинь его на землю позади себя. — Спасибо, — сказал отец и улыбнулся нехорошо. По-новому улыбнулся. Не как тогда с кораблями, но и не как дома. — Спасибо тебе, сестра ты матери или не сестра. Только вот мы ещё посмотрим, чья возьмёт. *** Эти, приплывшие на обагрённых лебедях, конечно, знать не знали, сколько же честного доброго народа сейчас собралось посмотреть на битву. Кто-то обвил балки и свешивался. Кто-то даже предлагал сразу несколько мисок наполнить водой, а не в одну смотреть, но Король-под-холмом не согласился: так всё рябило бы. Поэтому все принесли побольше факелов и смотрели в одну. Правда, это была очень большая миска. Нигде не сказано, какого наблюдательная миска должна быть размера. Они думали ещё, не сделать ли эту ерунду, простейшую привязку: как кровь пойдёт из гребня, — значит, всё, беда. Но с этим так и так случилась бы беда. Слишком горячий. Мириэль перестаралась. Всё-то ей нужно было делать лучше всех. А легко ли было выносить того, кто превращаться не умеет, да ещё в земле, которая светом залита от края и до края? Разве легко ей было там? Они все любили свет, и всё-таки — с любого света должно быть можно удалиться в сумерки. То-то, наверное, сестрёнка удивилась, когда поняла, что у этих-то, вечно одинаковых, даже уйти некуда. Уснуть на время — и то нельзя. Можно, верней, но как все удивились! И поцелуи не сработали. Может, всё потому, что этот её муж заранее знал, где её искать, а не спасал. Загадки не отгадывал. А может быть, просто она была упрямая, и в новой земле сделалась ещё упрямей. А может, у неё началась другая песня — та самая, которой не перепоёшь уже. А может быть — просто она очень устала. А теперь сын её, пылающий так, что самому больно — сын её вырвался вперёд и мчался к Вражьей крепости. — Огонь огнём, — пробормотал король. — Огонь огнём. Ничего-то мы с вами не смогли. — А мы пытались? — Я думал, он отдышится здесь. — Он и отдышался. Вон как резво бежит. Сын Мириэль смеялся. А вокруг него теперь тоже плескался огонь, только чужой. И даже если сейчас вывернуть песню наизнанку и поспешить на помощь — не успеешь ведь уже. Сын Мириэль дрался отчаянно. И что было снабдить его заговорённым мечом? Хотя они предлагали. Он сказал, что обойдётся. — Дурак, — сестрёнка-Речка сжала кулаки, вот-вот ударит по столу. Ну-ну, и всё расплещешь. — Дурак, побег зелёный, и что только Мириэль в тебя вложила! Да вспомнишь ты про полотенце или нет?! — Какое полотенце? — Я ему дала с собой. Речка была бы. — Да ему некуда развернуть речку, видишь? Он не бежит ведь. Они там повсюду кругом, эти огни. — Огонь огнём! Вот верно ты сказал. Постой, кто это там летит? А кто там летит?.. Почему-то миска теперь не Феанаро показывала, — вот уж додумалась сестра дать имя так додумалась, — не Феанаро и вообще не поле битвы, а небо со всеми его звёздами. И по этому небу кто-то летел на огромном лебеде. Волосы развевались, отражали звёздный свет. Сами были как звёздный свет. — Смотри, — Речка теперь улыбалась, — смотри, сестрёнка возвращается. Как вовремя-то. *** — Как же я зла, — сказала новоявленная бабушка, стоило им выйти из шатра отца, чтоб не мешать целителям. — Как же я злюсь! Вы что, хотели, чтобы мы ещё раз разминулись?! Лично Майтимо ничего не хотел кроме того, чтобы отец был жив, и отец оставался жив. Был ранен тяжело, но судя по тому, как живо только что спорил с собственной матерью — уходить в Мандос он не собирался в ближайшее время. — И что за история с этими кораблями! Финвэ бы… Она и впрямь была похожа на этих, из холма. Тонкая талия и тонкие запястья, а отец сказал, что один из балроговых бичей она переломила об колено. Они так и дрались с отцом вдвоём – с одной стороны новая река, и дым, и пар; с другой – огонь и бичи. Ну, а потом-то они все подоспели тоже. — Как можно было одному, — сказала бабушка, — надо было додуматься! Семеро сыновей, целое войско за спиной, а сам туда же! Сама она так никому и не дала себя осмотреть.