Мой чёрный нарцисс.

Мне едва исполнилось 7 лет. Я прекрасно помню тот день. Именно тогда всё началось. Это был ясный летний день, мама напекла блинчиков на завтрак, а я всё ещё лежала в постели. Мои темные волосы раскиданы по всей подушке, я смотрела в потолок, украшенный люминесцентными звёздами, что могли светиться в темноте неярким голубым сиянием. Рядом с кроватью тумба из дуба, на ней Бобо – моя любимая мягкая игрушка в форме белого пушистого кота. Я встала с постели, не посмотрела в зеркало, не умылась. Зачем? Я ещё ребёнок, мне это было не нужно. Иногда даже завидую той беспечности и отсутствию необходимости соблюдать банальные гигиенические правила. Спустилась по лестнице на кухню, заполненной ароматами блинов, шоколадной пасты и приятного, сладковатого парфюма моей матери. Она невысокая женщина с такими же тёмными волосами, как и у меня. Её разрез глаз более раскосый, но мы всё равно очень похожи. — Доброе утро, малышка, как тебе спалось? — не поворачиваясь, спросила она, продолжая жарить блинчик.       Эти милые обращения всегда отдаются теплом, когда я их вспоминаю, потому что это один из немногих светлых моментов, сохранившийся после того… как началось это. — Отлично, мам. Какао для меня? — я села на стул. Забавно, как я не доставала ногами до пола, ведь сейчас это даётся с такой лёгкостью. — Конечно. Для кого же ещё? — улыбнулась мама, но всё еще стояла спиной ко мне. Я взяла чашку какао в руки, выпила половину, а затем поставила на стол. Я обожаю какао до сих пор, но сколько бы я ни пробовала в других заведениях или от других, с маминым ничего не может сравниться. — О, мисс, кажется, у Вас выросли усы, — посмеялась мама и подошла ко мне, захватывая по пути полотенце. Затем она вытерла мои «усы», потрепала меня за щеку, и вдруг её зрачки расширились, когда она увидела что-то у меня на шее. Я помню, как сбилось её дыхание, она была слишком сильно удивлена, но не подавала виду, чтобы не напугать меня. Сейчас я прекрасно понимаю, почему она повела себя так, но в детстве это вызвало лишь недоумение. — Кажется, началось, — лишь тихо произнесла она, задумчиво отходя к плите, заливая новую порцию смеси на сковородку. У семилетней меня было столько любопытства и интереса. Что так могло удивить мою маму? Что именно началось? Я побежала наверх, в мою ванную, чтобы рассмотреть, что же такое увидела она на моей шее, долго пыталась разглядеть, что же это там красовалось, но это было сложно, так как это «что-то» было почти около затылка. Однако я догадалась взять ещё одно зеркало и посмотрела уже с помощью него. Сначала я ничего не поняла, была в некотором недоумении, но потом вгляделась и поняла, что это был цветок. Небольшой, совсем крохотный, но он действительно рос из моей шеи. В какой-то степени сейчас я понимаю, что это было даже красиво.

Фиолетовый нарцисс.

Однако тогда я подумала, что это какой-то уродливый цветок для моей шеи, и срезала его сразу же. Когда я вновь вернулась на кухню, моя мама увидела, что на моей шее больше ничего не было. И это её очень разозлило. Она была так зла на меня, что наказала домашним арестом, и я половину лета сидела дома, а это всего лишь из-за одного маленького цветочка! Я была очень возмущена, совсем не понимала этой несправедливости. Я её дочь, а это всего лишь цветок, но ей он почему-то был очень важен. Тогда она мне сказала одну фразу, которую мне пришлось запомнить на всю свою жизнь.

«Ни в коем случае не срывай цветы со своего тела, они часть тебя».

Я не понимала, что такого важного может быть в этом цветке, что это НАСТОЛЬКО вывело из себя мою маму, а затем и отца, когда она ему рассказала об этом. Не понимала до того, как мне исполнилось 10. В тот осенний день я шла по улице, громко шлёпая по лужам, расплёскивая воду на прохожих. Мой путь всегда занимал не больше 20 минут, поэтому я даже не взяла зонт, и шла под мелким и моросящим дождём. Это та погода, когда хочется остаться дома, потому что все люди вокруг тебя резко становятся невыносимыми или слишком язвительными. Конечно, вам не нравится эта погода, но это не повод быть такими сердитыми на жизнь. Помню, как я была действительно зла. Как она вообще посмела? Эта маленькая мерзкая девчонка! Она назвала меня зазнайкой! Я помню, как я разозлилась настолько, что даже не заметила впереди стоящий телефонный столб и врезалась в него, рассекая лоб в районе виска. Но в тот миг я даже не заметила этого! Я просто продолжала идти домой, злясь ещё сильнее и чувствуя себя при этом ужасно неловко. Когда я вернулась, обнаружила, что моя белая блузка в крови. Мама очень испугалась, долго причитала, пока обрабатывала место ранения зелёнкой. Помню, как тряслись её руки, когда она убирала аптечку на место, как отец слегка приобнимал её за плечи, чтобы немного успокоить. — Первая ранка за 10 лет, надеюсь, он не отомстит тебе за случай, что был три года назад, — лишь повторяла она из раза в раз, пытаясь отвлечь себя от мыслей рутинными делами. Я совсем не понимала, о чем она говорит, почему так волнуется, пока не наступил ужин. Тогда мы ели, кажется, пасту с курицей и соусом, таким вкусным, томатным, на столе стоял ещё салат из свежих овощей, мы молчали, только звон посуды и громкий тик настенных часов нарушали тишину. А затем я почувствовала острую боль в месте своего недавнего ранения. Она пробирала буквально до костей. Когда что-то происходит впервые, всегда такое испытываешь… Эти яркие и незабываемые ощущения, но приятнее, когда они положительные, а не те, что пришлось испытать мне. — Дорогой, неси лёд! — лишь крикнула мама, взволнованно вскакивая с места и подхватывая меня, чтобы я не упала со стула. Я никогда не видела отца настолько испуганным, как в тот день, он всегда был стойким мужчиной с яркой улыбкой и широкими плечами. От него мне передались дурацкие веснушки и голубой цвет глаз, который мне никогда не нравился, и иногда я думала, что лучше бы мои глаза были глубоко карими, как у мамы. Помню, что задавала различные вопросы, пока корчилась от боли… Почему эта ранка так болела? Я не так сильно ударилась, чтобы она болела настолько сильно! Да и так резко, ни с того ни с сего! Я лежала на полу, мне было если не отвратительно, то как минимум плохо. Я не забуду эту боль, думаю, никогда. На месте раны вырос черный, как смоль, нарцисс. Он был прекрасен, его запах был не менее чудесен, однако он был очень твёрд, словно сталь. Я проснулась в своей постели на утро, видимо отключилась от болевого шока, а отец заботливо отнёс меня наверх. Не на полу же мне лежать, в конце концов. Я свесила ноги, надела тапочки, с тяжелой болью в виске дошла до зеркала. У меня был очень измученный вид, что неудивительно, а нарцисс так и был на моём лбу, как яркое напоминание того ужина. Я умылась, так и упершись взглядом в «украшение», затем вернулась в комнату, надела школьную форму, попыталась отрезать этот чертов цветок, однако только попортила мамины ножницы. Спустилась вниз, где меня уже ждали. — Что ж, дорогая, кажется, нам нужно тебе всё рассказать, чтобы такого больше не повторилось, — сказала мама, сидя на диване в гостиной, куда и вела лестница. Она была взволнована, нет, конечно, она всегда была немного эмоциональной и иногда слишком сильно реагировала на что-то, но в тот день я могла буквально почувствовать, как потеют её руки и как тщательно мама пытается подбирать слова. — Да, дочь, присаживайся, — своим басом проговорил отец. Я села в кресло напротив. — То, что с тобой происходит, совершенно обычно, однако… у меня и твоего отца это началось в 15 лет, удивительно, что с тобой это случилось раньше, — издалека начала мама. — Ты помнишь тот цветок на твоей шее, а затем парочку на коленях, локтях? Ты ведь с ними ничего не делала больше? — Кажется… нет, — я действительно не состригала их, однако дети во дворе смотрели на меня странно каждый раз, когда я приходила с новым цветком. Было очень неловко, но я помнила наказание за то, что я сделала, поэтому ничего с ними не делала. — Это хорошо, однако нельзя ожидать, что он не будет отстригать цветы каждый раз… Что ж, цветы, что растут на твоём теле, проживают свой цикл и увядают, – это место ран человека, с которым ты свяжешь свою жизнь. Как ранка сначала яркая и болит, так и цветок в своём расцвете, но, по мере заживания ран на теле соулмейта, цветы на твоём теле так же вянут и исчезают, — задумчиво, с волнением сказала мама. — Мы не хотели говорить тебе об этом хотя бы до начала полового созревания, однако, похоже, вы связаны с ним очень сильно. У цветов так же есть особенность, что, если твой соулмейт вырвет цветок со своего тела, то на месте твоей раны очень… болезненно появится бутон, который не отвалится, как обычный. Так же и у него, если вырываешь ты, по этой причине мама строго запретила тебе делать это, ведь это буквально как напоминание тебе об ошибке, которую совершила твоя родственная душа, — продолжил отец. — Но, если честно, человек, который тебе предназначен, будет буквально твоей душой, вы будете дышать друг другом, как мы с твоим отцом, поэтому прими эту ошибку, милая, и жди встречи с ним, — улыбнулась мама.       В моей голове было очень много мыслей, несогласие, недоверие, даже некоторый скептицизм, по крайней мере, максимальный, на который способен десятилетний ребёнок. — А что, если я не хочу этого? Разве его мама и папа ему не рассказали об этом? Мне было больно, а он сделал это нарочно! — с недовольством сказала я и потёрла руки. — Что ты, все хотят, это же счастье — иметь кого-то, кто предназначен именно для тебя, а он мог сделать это случайно, — настаивала мама.       Случайно причинить мне такую боль несмотря на то, что три года назад испытал то же самое? Не верила и не верю до сих пор. Он не глупый, я уверена, поэтому абсолютно убеждена в том, что он сделал это совершенно сознательно и специально. — Мам, я отказываюсь от такой судьбы, — я вскочила с кресла, мне было не по себе. Тогда я ушла от них и этого безумного рассказа о моей судьбе в свою комнату и не выходила до следующего дня, открывая дверь лишь на тихий стук мамы, означающий, что мне принесли еду.       Сейчас мне 17, я стою перед зеркалом своей комнаты полностью голая, моё худощавое бледное тело покрыто нарциссами черного цвета почти полностью в местах, которые обычно калечат люди. Например, коленки или локти, когда я училась ездить на велосипеде. Или некоторые части лица, когда я давила прыщи. Наверное, ему было стыдно ходить с цветами, поэтому он их срезал, но зато теперь мое лицо в районе щёк и лба в маленьких цветочках. Моя лучшая подруга говорит, что это даже стильно. Со временем я научилась не раниться, последний раз он вырвал цветок около года назад, но это была не моя вина, мой одноклассник случайно порезал меня листом бумаги, когда передавал его мне.       Я правда знаю, что такое боль, ведь не раз моя «судьба» подвергала меня ей. Ему было неважно, какое время суток или сезон, он вырывал цветы даже глубокой ночью, чтобы я проснулась от резкого приступа боли, от которой невозможно избавиться. Со временем стало легче её переносить, но, если быть максимально честной, я все равно каждый раз захлёбываюсь в слезах, особенно если ранения были большими.       Я забыла представиться, моё имя Маринетт, и я веду тихую, но очень болезненную войну со своей второй половиной.