Связанность рук и развязность ума

      Чем выше в горы — тем холоднее; гора Хулао встречает их пронизывающим ветром и ярким солнцем. Тарталья ёжится, спрыгивая со спины своего дракона, и из интереса подходит ближе к водоёму — опускает в него пальцы, чувствуя ледяной холод от кристально чистой воды.       — Мы ненадолго, не переживай, — Чжунли за его спиной успевает обратиться в свою адептальную форму — Тарталья не удивляется, но пялится во все глаза. От этого на лицо лезет улыбка, но Чжунли её сдерживает — исключительно из уважения к священной земле, которую не очень хочется порочить своими не-божескими мыслями. — В обители Хранительницы облаков теплее, если она, конечно же, не задумала там себе что-то новенькое…       — Мне не холодно! — возмущается Тарталья, возвращаясь и обхватывая пальцами предплечье Чжунли, которое, по ощущениям, стало твёрже и больше. Его острые рога уходят далеко вверх — солнце слишком слепит, чтобы задрать голову и рассмотреть Чжунли внимательнее. — Я просто немножко отвык. У тебя тепло, ты горячий, как тут не отвыкнуть…       Чжунли игриво щипает его в бок, и на этом их игры кончаются — большие врата пропускают их в обитель адепта. Моракс косит взгляд в сторону Тартальи — тот, очевидно, слегка нервничает, поджимает губы и старается скрыть свой интерес ко всему окружающему. Летающие платформы, механизмы и прочая удивительная атрибутика явно захватывают внимание Тартальи, но удивляться такому ему кажется чем-то невежественным — Чжунли мысленно улыбается таким забавным реакциям своего любимого.       — Людским духом пахнет! — Хранительница облаков вышагивает в их сторону, и в каждом её движении птичьих лап чувствуется осуждение. Тарталья ощутимо напрягается, и Чжунли опускает ладонь ему на поясницу, подтягивая к себе ближе и как бы говоря, что он рядом. — Хм, а я уже подумала, что ко мне Шеньхэ вернулась. Чем могу быть полезна, Моракс?       — Вежливости тебе не занимать, как и всегда, — Чжунли мягко улыбается, бросает тёплый взгляд на Тарталью сверху вниз, и материализирует в руках несколько печатей. — Можно сказать, я просто выполняю роль посыльного. Тарталья нашептал, что Ганьюй переживает подниматься на гору Хулао и уговорил её передать нам посылку для тебя — чем же ты так устрашила бедную цилинь?       Тарталья краснеет — и Чжунли понимает, что, вероятно, сказал немного лишнего. Сколько среди людей не живёт, а граней ощущать не может. Но Хранительница облаков лишь громко фыркает, протягивает своё крыло и притягивает печати к себе.       — Никто не хочет навещать меня! Одна лишь… Ха! — печати перед ней сгорают белым пламенем. — А мне и не нужно, между прочим. У меня проекты!.. Моракс, твой смертный понимает, что такое «проекты»? Моя Шеньхэ понимает, о, она хорошо меня понимает… Способная смертная.       Птица выдыхает, щёлкая клювом, и Тарталья сжимает губы в полоску — очевидно, чтобы не захихикать. Чжунли бросает на него наигранно осуждающий взгляд, но тот отворачивается, чтобы скрыть своё настроение.       — Тарталья очень смышлённый смертный, — в тон отвечает Моракс, слыша, как Тарталья не сдерживает смешка. Птица, кажется, вообще никакого внимания на него не обращает. — А Шеньхэ сейчас в городе?       — Да! Ей нравится проводить время со смертными сильнее, чем раньше… — Хранительница облаков недовольно хлопает крыльями, и Чжунли приходится чуть сжать руку на талии Тартальи, чтобы он успокоился. Тот утыкается лбом ему в предплечье и проводит пальцами по ладони Чжунли, как бы говоря, что всё в порядке. — Мг… я чувствую, как нити её души слабеют. Не могу сказать, плохой ли это знак — если не будет происходить регрессии в сдерживании, значит, всё в порядке.       — А что за нити? — подаёт голос Тарталья, и Чжунли еле сдерживает тяжёлый вздох. Не в сторону самого Тартальи, но теперь от болтливой Хранительницы облаков просто так они точно не отделаются.       — О, наивный смертный… Судьба Шеньхэ — злой, ужасный рок, стремящийся сгубить всё живое и её саму, — Тарталья вновь напрягается, и Чжунли подсознательно хочет завершить этот разговор как можно скорее и забрать его отсюда. — Мы, адепты, связали её душу красными нитями — сдержали её ярость и бесстрашие, а вместе с тем — любое человеческое.       — Красными верёвками? — Тарталья исподлобья смотрит на Чжунли, но тому не удаётся уловить его настроение. — Это очень интересно… А где именно в городе она проживает?       — Я думаю, нам уже пора, — Чжунли находит ладонь Тартальи и переплетает их пальцы, мягко поглаживая. Невозможность увидеть его эмоции прямо сейчас почему-то злит, и драконий хвост, вторя настроению хозяина, недовольно подметает пол.       — Уходите, — взмахивает крылом Хранительница, улетая прочь, пока за ними захлопываются тяжёлые ворота.       Снаружи Чжунли тут же опускает на него взгляд, но глаза Тартальи не выражают никакого испуга или расстройства, как могло бы ему показаться, но он видит… отголоски вины и замешательства.       — Тебя заинтересовала история ученицы адептов? — спрашивает Чжунли как можно аккуратнее. Тарталья угукает и бодается в его плечо — выше достать не может из-за нынешней адептальной формы. — Когда будешь в подробностях рассказывать Ганьюй, какой участи она избежала, спроси у неё про Шеньхэ — мне кажется, она должна знать, где та находится.       Тарталья светлеет и кивает, тянет Чжунли на себя за воротник и коротко целует в щёку. Почему ему вдруг это понадобилось и что за странные реакции нахлынули в обители адептки — вопросы, которые Чжунли решает оставить на потом. Если Тарталье что-то будет нужно — он придёт, и лучше его с этим не торопить.       Со дня, когда они наведывались в обитель Хранительницы облаков, проходит недели две — и, если честно, Чжунли забывает о произошедшем там. Тарталья пропадает в банке, бегает по гавани в делах и по вечерам уставшим падает в его объятия — и это волнует его куда больше. Некоторая его нервозность не ускользает от взора Чжунли, но он не спешит расспрашивать, позволяя Тарталье самому прийти к нему.       Моток ярко-красных верёвок, шлёпнувшихся ему на колени, вызывает неправильный эмоциональный отклик — Чжунли медленно откладывает книгу в сторону и поднимает взгляд на смущённого Тарталью. Тот мнётся с ноги на ногу, а затем плюхается рядом на кровать и рвано выдыхает.       — Я просто подумал… Ты разбираешься в узлах? — Тарталья поднимает на Чжунли взгляд, в котором мешается отчаяние и вина, и Чжунли, дабы его успокоить, тянется вперёд и оставляет короткий поцелуй на лбу. Это тому даёт сил продолжить мысль. — Шень — очень интересный собеседник, во многом со мной похожа, и во многом отличается. Не она подала мне идею, но у неё я узнал чуть больше. На самом деле, я просто ткнул пальцем в небо после нашего разговора с Хранительницей облаков, потому что не ожидал, что «скреплённая верёвками душа» — не метафора…       — Аякс, — Чжунли сжимает верёвку меж пальцев, изучая, — ты хочешь, чтобы я тебя обездвижил, правильно?       Румяное лицо Тартальи белеет, затем становлясь ещё более красным и смущённым, чем до. Он настойчиво отводит взгляд, и такие реакции забавляют Архонта в хорошем смысле, заставляя думать о том, какой же Тарталья хорошенький.       — Я… Да, я бы хотел попробовать, — он тянется рукой к концу верёвки и тянет её на себя. — Не уверен, как это получится, но… да.       — Как я рассказывал, у меня довольно большой жизненный опыт, и разбираюсь я во многом, — Чжунли говорит медленно, упиваясь тем, как Тарталья расслабляется по мере его слов. — Поэтому мы можем попробовать. Что ты хочешь вложить в это?       — Я пока не знаю, — Тарталья подсаживается ближе и ластится, чтобы его обняли — это Чжунли и делает. — Меня правда зацепила история Шеньхэ.       — Я это понял, — Чжунли подтягивает его на себя, обнимая за талию. — Посмотрим, что у нас получится.       Тарталья нервничает, но его настроение не передаётся Чжунли — тот предельно спокоен, и всеми силами старается разделить это с Тартальей. Начинают они с совместной ванны, чтобы расслабиться и влиться в повседневность жизни, потому что ожидание дня «х» явно вымотало. Стоп-слова они не выдумывают, взяв пока под основу обычные цвета — зелёный-жёлтый-красный, и Тарталья делится, что обязательно придумает потом что-нибудь повеселее.       Чжунли целует его в лоб и бережно раздевает, и Тарталья бормочет что-то о том, что он не хрустальный, хотя на деле смущается.       — Садись, — Чжунли усаживает его на колени на мягкий пол — его обитель может меняться в зависимости от пожеланий хозяина, и это лучший вариант для уединения. — Руки вперёд.       На Тарталье только бельё, и красные верёвки ложатся на светлую тонкую кожу кровавыми прочерками — Чжунли проверяет натяжение и довольно улыбается.       — Сокровище, — он садится сзади совсем близко, позволяя Тарталье почувствовать лопатками ткань его рубашки и прохладные пуговицы из янтаря. Верёвка обходит грудь, возвращается, минуя соски, и закрепляется сзади.       — А?.. — Тарталья шумно выдыхает носом, когда Чжунли, сняв свои перчатки, касается прохладными руками талии. — Порядок, пока что.       Чжунли перемещается вперёд, укладывает Тарталью на спину и мягко разводит его бёдра, сгибая ноги в коленях. Он внимательно следит за чужими реакциями: за сбившимся дыханием, румяным лицом, дергающимся кадыком и глазами-бусинками.       — Мне даже не хочется спрашивать, где ты этому научился, — тихо бормочет Тарталья, не отрывая глаз от происходящего, словно совсем не может расслабиться. — Расскажешь как-нибудь потом…       Чжунли хмыкает и кивает, но на очередном витке на голени замедляется, вновь изучая сидящего Тарталью. Его живот напрягается, и Чжунли, наклонившись над ним, в успокаивающем жесте ведёт пальцами от груди до пупка.       — Аякс, цвет.       — Я… — он прерывисто выдыхает, глаза блестят нездорово и он быстро облизывает сухие губы языком, прежде чем глубоко вдохнуть. — «Жёлтый». Но продолжай, пожалуйста.       — Пытаешься узнать, зачем тебе это нужно? — Чжунли вяжет дальше неспеша, чуть ли не лениво, больше касаясь бёдер, лодыжек и коленей Тартальи. — Шеньхэ связана, потому что иначе сгубит себя и остальных. Почему же ты хочешь связать себя, милый?       Тарталья хмурит тонкие брови, мотает головой и отворачивается. Чжунли оставляет поцелуй на коленке и закрепляет узлы, ведёт выше — и это всё под аккомпанемент рваных вдохов-выдохов Тартальи.       — Аякс, цвет.       — Я не знаю, — он жмурится, и Чжунли наклоняется к нему, ведёт большим пальцем под глазом и по скуле. — Это так… странно. Наверное… я поспешил.       — Всё в порядке, сокровище, — Чжунли материализует между пальцами маленький заточенный янтарный клинок и медленно разрезает верёвки сначала на руках и груди Тартальи, затем уже на ногах. Тот, тихо хныкнув, сразу утыкается ему в грудь, позволяя себя обнять и приласкать. — Разнервничался немного?       — Всё хорошо, — он вздыхает раздосадовано, и бросает грустный взгляд на разрезанные верёвки. — Жалко их… может, у нас бы получилось попробовать ещё раз позже.       — Новые купим, — безжалостно отвечает Чжунли, затем оставляя короткий поцелуй на виске. — Мы никуда не спешим — мы осторожно пробуем новое.       Тарталья мягко жмётся к нему, не желая уходить с объятий. Возможно, хитросплетения верёвок напугали его, напомнили о чём-то плохом или же он просто не смог справиться психологически — в этом нет ничего постыдного, но… зная Тарталью — он может загрустить, что «не справился», хотя принёс верёвки из своей инициативы.       — Милый, — Чжунли задумчиво ведёт носом по его шее и коротко дует, вызвав смешок у Тартальи. Тот издаёт короткое заинтересованное «мг?» и поднимает на него голову. — Можем сделать чуть иначе. Свяжешь меня. Но командовать буду я.       Голубые глаза Тартальи расширяются в неприкрытом удивлении: Чжунли ловит в них и восторг, и интерес, и вспыхнувшие фантазии.       — Давай… Я куплю ещё верёвок! — быстро тараторит он, словно боится, что Чжунли передумает.       Тот только коротко улыбается.       Верёвки вновь перед ними в обители — Тарталья сверлит их взглядом и, кажется, боится поднять голову на Чжунли. Тот не спеша вытаскивает пуговицы из петель на пиджаке, ловит скошенный заинтересованный взгляд Тартальи и не удерживается от лукавой усмешки. Его уши очаровательно загораются, и Чжунли может поспорить, что больше всего в мире сейчас Тарталья хочет вытереть свои влажные ладони о штаны.       — Хочу, чтобы ты остался только в своей красной рубашке и ремнях. Хорошо? — Чжунли довольно улыбается, когда Тарталья быстро-быстро кивает и сбрасывает с себя лишнюю одежду, украдкой таки стирая нервную влагу с рук. — Не переживай за свою неопытность, я полностью проконтролирую процесс.       — А если я что-то завяжу не так… тебе не будет больно? Или если ты не сможешь освободиться? — Тарталья принимает ласку в виде руки у него на щеке и ластится, как кот, прикрывая глаза и дрожа рыжими ресницами.       — Моё тело всё ещё бессмертно, — Чжунли не ограничивает себя в порыве коротко поцеловать Тарталью, успокаивая шёпотом в губы окончательно. — И ты правда думаешь, что обычные верёвки станут мне преградой?       То ли Тарталья смущается сказанного, то ли своих мыслей, но после этих слов он тупит взгляд в пол, краснея щеками, но больше явно не нервничая, как до.       — Обвяжешь мне руки и торс, а дальше посмотрим. Управляю я, — Чжунли кивает в сторону верёвок, подначивая Тарталью взять их в руки. — Мг, не бойся. Давай. Сначала заведи обе кисти в петлю.       Чжунли подставляет ему спину, и, судя по короткому замешательству сзади, Тарталья подвисает на рассматривании. Руки у того — мягкие и едва шершавые меж верхними двумя фалангами — от тетивы горячо нелюбимого лука. Тарталья действует осторожно и мягко, словно не этими руками душит и вспаривает тысячи врагов, не этими руками приносил жертв другому Богу и не поклонялся ему ими же.       — Я не спешу, чтобы не запутаться в узлах, — бормочет он, словно узнав, о чём думает сейчас Чжунли. Он коротко целует его в перекат плеча и перекидывает концы верёвок через кисти. — Правда. Я доверяю Вам.       Уважительное обращение греет душу, распыляясь порочным, сладким пятном на сердце и расцветая ещё ярче, когда Тарталья задумчиво поджимает розовые губы.       — Следующую обмотку делаешь на два пальца выше, — ведёт Чжунли, и продолжает тоном куда мягче: — И я тебе, сокровище.       — Есть, — Тарталья повторяет движения по указу Чжунли и наконец подсаживается к нему лицом к лицу. — Так расскажите, где Вы понабрались такого?       Чжунли усмехается и дёргает бровью. Тарталья издаёт смешок на этот его забавный флирт и игриво ведёт кончиками пальцев по груди.       — Бывал в Инадзуме несколько раз, изучал местную культуру и был весьма заинтригован местным искусством обвязки. Знаешь, люди там используют верёвки и обездвиживание ради психоэмоционального удовольствия, ради красоты или же чтобы разнообразить свою сексуальную жизнь.Что тебе ближе, Аякс? — Чжунли опускает на него взгляд, и Тарталья, до этого старательно вязавший узел, краснеет ушами. — Этот конец продеть в петлю, что ты только что сделал. Нет, чуть левее его отведи. Правильно.       — Я занервничал, когда Вы меня связывали, хотя мне всегда нравится, когда Вы меня контролируете или управляете мной, — Тарталья подползает ближе и не удерживается от короткого чмока в шею. — Наверное… негативный опыт захватил. Когда меня связывали мои враги — это не кончалось чем-то хорошим для них.       — Я не хочу заставлять тебя делать то, что тебе не нравится, — Чжунли чуть склоняет голову, и Тарталья целует его куда-то по линии челюсти. — Поэтому я здесь — доверяю тебе таким образом.       — Подаёте пример, — Тарталья коротко улыбается. — Куда дальше?       — Заведи хвост вокруг и оберни, чтобы получился новый узел, — у него голос ровный, но не строгий — достаточно, чтобы Тарталья безропотно следовал указаниям. — Под грудью. Поправь немного — смести её.       — Она почти кончилась, — Тарталья поддевает пальцем верёвку, которая красиво и мягко входит в кожу — Чжунли ни капли не больно, и, судя по задумчивому виду Тартальи, тот примеряет подобное натяжение на себя.       — Через спину, к плечам — вот так, — он угукает, довольно наблюдая за тем, как Тарталья подчиняется. — Над грудью — и дальше вниз, переплетай.       Тарталья завершает свою работу и немного отстраняется, чтобы оценить её. Судя по горячим щекам и горящему взгляду — ему нравится и нравится сильно, но что-то всё равно не даёт покоя Чжунли в его голубых глазах.       — Ближе. Подставь мне своё розовое ушко, давай.       Из него вырывается забавный смущённый звук, но несмотря на это, он делает сказанное. Чжунли хитрит — сначала оставляет влажный поцелуй на ухе, и только потом говорит:       — Ну же, говори, что ты уже задумал.       Тарталья словно бы испуганно оглядывает Чжунли — его словили с поличным. Он поджимает губы, жмётся ближе, вылезая на чужие колени и зарывается рукой в волосы Чжунли.       — Хочу вот так оседлать Вас, — шепчет он, прикрыв бесстыжие глаза. Тарталья ищет ласки сам, потому что руки у Чжунли связаны — гладит пальцами его плечи и утыкается носом в шею.       — Хорошо, — получается немного более лукаво, чем хотелось до, но не менее, чем сам Тарталья нафантазировал. — Встань и разденься до конца.       Глаза Тартальи расширяются в удивлении, но он не говорит ничего, снимает с себя ремни на груди и расстегивает рубашку. Он поддевает пальцами бельё, мнётся и украдкой бросает блестящий взгляд на Чжунли — тот удовлетворённо кивает, подначивая продолжать, и Тарталья раздевается совсем, падая между бёдер Чжунли на колени и обнимая его за шею.       — Я разрешал своевольничать? — Чжунли усмехается и жалеет, что не может обхватить руками его щёки и поцеловать в губы, сейчас принявшие идеальную форму буквы «о». — Ты не готовился?       — Готовился, — Тарталья, несмотря на слова Чжунли, в быстром жесте проводит пальцем по верёвкам. — Я ничего не планировал, честно.       — Я поверю. А теперь приспусти мои штаны.       Игриво — всё ещё слишком развязно для того, что согласился на передачу контроля — Тарталья исполняет указанное.       — Смотри мне в глаза. Поработай ручкой, сокровище, — Чжунли завлекает Тарталью медовым взглядом — и это работает, тот плавится и тонет, возвращаясь к прежней покладистости.       Ловкие пальцы Тартальи проезжаются насухо по нечеловечески чёрно-золотому члену Чжунли, и тот хмурит брови. Тарталья отвлекается на пару секунд — выхватывает с полочки баночку со смазкой и небрежно бросает её рядом.       Чжунли хорошо может держать и скрывать возбуждение, но рядом с Тартальей это становится бессмысленным. Если он думает, что движениями ладоней может управлять им, заставив просить что-то, то это даже забавно и мило. До поры до времени, конечно же, но это как давать котёнку поиграть со своей рукой, и если тот вдруг начинает кусаться слишком сильно — отдёргивать его острые зубки от себя.       — Господин Чжунли, — Тарталья заигрывает, улыбаясь, — а Вы хотите большего?       — Поставим вопрос иначе. Ты заслужил, Аякс?       У того коротко дёргается кадык, и у Чжунли вспыхивает желание поцеловаться с ним, вылизывая из его рта вязкую слюну — потому что у Тартальи наверняка пересохло в горле, язык липнет к нёбу, и поведение его меняется даже во взгляде, ставшему таким сладко виновным.       — М… — Тарталья бросает взгляд на баночку смазки, неуверенно к ней тянется и косит взгляд на Чжунли, как ища поддержки — тот кивает, и Тарталье берёт её, откручивая крышку. — Я сделал всё так, как Вы говорили.       — Но ты своевольничаешь. А мы договаривались, что ты меня будешь слушать. Что скажешь? — Чжунли жадно хватается взглядом за пальцы Тартальи, отрешённо собирающие смазку, едва пахнущую шелковицей.       — Простите, господин Чжунли, — выдыхает Тарталья и возвращает пальцы на его член, подползает ближе и, прежде чем уткнуться в порыве лицом ему в предплечье, шепчет: — А можно к Вам прижаться?       — Можно.       Пальцы Тартальи мягко ведут вверх-вниз, выбивая из Чжунли лёгкий стон. По нему видно — он уже почти взрывается от возбуждения, но что-то в его глазах блещет хитростью и коварством.       — Продолжай, — Чжунли непоколебим.       Да, рядом с Тартальей иногда хочется отпустить себя, не быть таким тысячелетним каменным ворчуном, и — совсем чуть-чуть, чтоб не обнаглел — передать бразды правления в его длинные красивые руки.       Но только не сейчас и не в таком щекотливом (очевидно, только для Тартальи) положении.       Тот же сжимает плечо Чжунли одной рукой, другой — осторожно, почти замедленно помогает себе.       — Молодец, — вырывается у Чжунли чуть скомканное, и этого хватает, чтоб Тарталья продолжил скользить вниз. — Я разрешал дальше?       Такая выдержка даже чуть удивляет Тарталью — и Чжунли ловит это удивление очень даже довольно. Только его уже не остановить.       — Нет, но, кажется, не я сейчас беззащитно связан, — улыбается, кусает губы и продолжает движения, запрокинув голову — Чжунли думает, что очень хочет сейчас его укусить за открытую шею.       И ещё думает, что Тарталья сильно нарывается своими развратными, непослушными действиями.       — Ты прав, Аякс, — хрипло выдыхает Чжунли, ловит его взгляд и скалится. — Но уже через десять минут я таковым не буду. Помни это.       Чжунли упивается выражением лица Тартальи, потерявшим всякую спесь. Но только отступать уже поздно — и оба это знают.       Поэтому тот запускает руку в волосы Чжунли, прижимает его ближе к своей груди, позволяя ему укусить себя прямо на нежном месте за сосок; ведёт быстрее, грубее, под аккомпанемент стонов собственных и тихих, приглушённых — от Чжунли.       Тарталья пытается затормозить — улыбается едва заметной растерянности Чжунли, принимая её за слабину, но сам, очевидно, не выдерживает совсем.       — Даже потерпеть, чтобы помучать меня не можешь, — улыбается Чжунли, смазка пачкает его торс и верёвки.       Тарталья откровенно хнычет и не выдерживает, взрываясь на члене Чжунли. Он полностью управлял сам — какая умничка, думает тот; да только он не знает, что именно пробудил.       — Все, кто нарушили со мной контракты, — Чжунли напрягает плечи, руки и спину — и верёвки лопаются и опадают одна за другой, оставляя разнеженого оргазмом Тарталью в искреннем шоке. — Тяжело за это поплатились.       — Я…       Чжунли подминает его под себя на кровать и улыбается, щекоча своими волосами шею и щёки Тарталью и заставляя этим улыбнуться в ответ.       — Не переживай, золото. Твоя кара будет менее жестока — но соответственна твоему ослушанию, — он раздвигает бёдра Тартальи, любуясь оставленным им хаосом на них, влажными блестящими следами и ловит себя на мысли, что хочет всё это слизать.       Тарталья вздыхает, отводит взгляд и тянется в объятия Чжунли.       — Так тому и быть, — говорит, — это того точно стоило.