Безъязыкая

Брезжит небо янтарным, на степь наползает вечер, под песчаной позёмкой ветвится мой узкий след. Два апреля назад я любила всё человечье, от душистых курильниц до ярких атласных лент. У меня было всё: крепкий дом, возведённый за́ год, изразцовый очаг, сад, разросшийся в полдвора, моя жизнь отдавала кислинкой заморских ягод — всё, что ты у меня вознамерился отобрать. Я храню много тайн, не узреть через сотню скважин, просверлённых в сердечке, ликующим, как дитя; а теперь в то, что прежде казалось большим и важным, нынче даже для виду поверить не захотят. Говорят, всё приятно звучащее — угнетает, мелодичное слово кощунственно и грешно. Барбарисово зёрнышко, спрятанное в гортани, придаёт моим песням десятки полутонов: бархатист и бордов каждый слог, обрамлённый трелью, перекаты регистров — велюровая печаль; так колеблется голос, так томно и вольно реет, выделяя оттенки едва уловимых чар. Ты один из немногих, кто был ко мне благосклонен, но, страшась пересудов, поверил клеветникам: мол, искусство моё богомерзкое вне закона, а созвучия терпкие — волосяной аркан. Что ж, язык мой уже не способен творить обряды, из согласных вить невод для прибыли и беды. Безъязыкий змеёныш неброский и заурядный, даже здесь я легко распознаю твои следы, отыщу аромат твой — иссоп, резеда и амбра, бальзамин, нотки боли, тщеславия и вина. Будь хоть трижды удачливым, злым, бесшабашно-храбрым, даже в недрах земных не укроешься от меня.