«Двойные звёзды»

      Мирончик [12:45]: Ты уже уехала?       Вера нехотя перевела взгляд на экран телефона, зачем-то убавила музыку в наушниках и, написав короткое «да», снова прикрыла глаза. Однако задержать их в таком положении ей не удалось, поскольку телефон снова тихо пискнул очередным уведомлением от Алины.       Мирончик [12:46]: А беседу читала?       Конечно, не читала! Делать ей больше нечего, кроме как заниматься этой ерундой. Но после этого сообщения Фигуровской все-таки пришлось откопать эту несчастную беседу среди бесконечного множества диалогов. Просматривать все пятнадцать тысяч сообщений она, ясное дело, не собиралась, поэтому пролистнула диалог в самый низ.       Впрочем, таким образом она попала в самую точку.       Дарья Сафонова [11:30]: Семина просила передать, что за эту неделю Змеева должна будет провести у нашей подгруппы две онлайн консультации. В какие конкретно дни — скажут в ближайшее время. И если кто-то куда-то уехал из города без ноутбука — всем насрать.       Алина Миронова [11:32]: А почему две за неделю?       Виктория Серова [11:32]: И в смысле «всем насрать»? Какой тогда смысл от этих консультаций?       Дарья Сафонова [11:35]: Блять, я откуда знаю? Звоните Ирине Викторовне и спрашивайте.       Вера вздохнула со всей тяжестью и заблокировала телефон. Везение это, или же что-то другое — она не знала, но неосознанно провела ладонью по шероховатой поверхности чехла для ноутбука. Она взяла его с собой. Без причины. Просто подумала, что может пригодиться. И не прогадала.       Чуть отвлекшись на тихое звучание песни в наушниках, девушка оперлась щекой о холодное стекло. За ним медленно кружился редкий, легкий снег — такой, что будто за окном не зима вовсе, а какая-то её сонная репетиция, вкрадчиво затянутая меланхолией. Линии деревьев, обочины дорог и крыши станций покрывал тонкий, рыхлый слой снега, похожего на сахарную пудру. Красиво, но не грело. Ни внешне, ни внутри.       Она ехала в деревню к бабушке на практику — две недели долгожданного уединения. Но мысли её, вопреки всему, остались далеко позади. В аудитории, где пахнет ею. В городе, среди асфальта, окон и стен. В кабинете, где Вероника поставила ей зачёт с таким «молодец», после которого Вера до сих пор не могла прийти в себя.       Она не увидит её целых две недели. Четырнадцать дней без взгляда, без этих странных диалогов, наполненных напряжением, смыслами и недосказанностью. Только эти чёртовы онлайн-консультации по диплому — сухие, формальные, нужные, но холодные. Без живого присутствия. Без той еле уловимой вибрации, которая возникала, когда они оказывались в одном помещении.       И это сводило с ума.       Вера никогда бы не призналась никому, даже себе раньше, как сильно она нуждалась в этих встречах. Как долго ждала момента, чтобы просто увидеть Веронику — даже если та делала вид, что совершенно не замечает её. Даже если смотрела поверх, мимо, сквозь. В этом тоже было что-то. А теперь не будет даже этого.       Она чувствовала, как внутри что-то щемит — не больно, но устойчиво, тянуще. И от этой тяги не было спасения. Хотелось, чтобы поезд шёл обратно. Или чтобы можно было хотя бы просто… написать. Без повода. Просто спросить: «Ты не замёрзла утром? Сегодня как-то слишком уж холодно…»       Но она не писала. Только смотрела в окно и уже считала дни до возвращения. Ведь только она знала, как сильно будет скучать.       — Привет!       Вера проскользнула в теплую квартиру, попутно стряхивая с мокрых волос уже подтаявшие снежинки, и крепко обняла бабушку, к тому моменту ожидающую её возле двери. Наверное, она увидела её в окно, и вышла навстречу, как делала с самого Вериного далекого детства.       — Какая высокая стала, Вера! — Расхохоталась бабушка, стискивая внучку в руках, — Летом ниже была! Мамины гены берут свое, да?       Фигуровская невольно улыбнулась, расстегивая куртку, и окинула бабушку взглядом. Действительно — летом она была ей по подбородок, а сейчас оказалась аж по плечи.       — А может, это ты вниз растешь? — Не удержалась девушка, расхохотавшись.       Бабушка тоже рассмеялась, так тепло, по-родному, а за этим скрылась на кухне, попутно ругаясь на путающегося под ногами кота.       Вера немедленно подхватила Пушка на руки, и тот сначала недовольно фыркнул, но, узнав гостью, тут же сменил враждебный тон на мягкое мурчание и даже слегка прикусил Верин палец в каком-то странном порыве. Наверное, от радости.       Фигуровская тоже проследовала на кухню. Бабушка суетилась у стола, разливая по двум чашкам ароматный малиновый чай. Только сейчас Вера почувствовала, что в квартире пахнет выпечкой и несказанно обрадовалась — очень уж она любила бабушкины пироги. Притом в любом их виде.       — Да брось ты его! — Отмахнулась бабушка, заметив своего питомца у внучки на руках, — Лучше садись давай, кушай. Специально для тебя пекла. Знаю, что любишь.       Вера осторожно опустила кота на пол. Он взглянул на нее полными непонимания глазами и предпринял попытку вернуться назад, но на этот раз девушка оставила его на коленях, усевшись за широкий стол. Впрочем, Пушка вполне устроил и такой вариант, что дало понять возобновишееся громкое мурчание.       Закончив раскладывать пирожки, бабушка выдохнула и села напротив Веры, сложив руки под подбородком.       — Ну, рассказывай.       — Что тебе рассказать? — Поинтересовалась Фигуровская, уже вовсю уминая румяный пирожок с луком и яйцом.       — Как учеба? Как Дима?       — Да по-старому, — пожала плечами девушка, — учеба задрала, Дима тоже. Сказал, что приедет на зимних каникулах.       — А ты теперь когда приедешь?       — Ой, бабуль, не знаю… — Вера мотнула головой, задумавшись, — Надеюсь, что весной. А если нет, то летом постараюсь. Хотя, я хотела на работу куда-нибудь устроиться…       — Успеешь еще наработаться! — Махнула руками бабушка, — С работы уж точно никуда не вырвешься, так что не торопись.       Вера кивнула, мысленно соглашаясь со словами бабушки. Ей бы сначала диплом получить, первая за неделю консультация по написанию которого, как выяснилось полчаса назад, у них уже завтра.       

***

      Ночь была холодной и длинной. Вера долго не могла уснуть — переворачивалась с боку на бок, то сбрасывая одеяло, то натягивая его до самого подбородка. Ветер гудел за окном, где-то вдалеке скулил пёс, а в ногах у нее, тихо посапывая, спал Пушок. Всё это сливалось в глухой шум, на фоне которого мысли становились только громче. Она вспоминала лицо Вероники, её голос в последнюю их встречу — чуть уставший, но такой ровный, почти стальной. Вспоминала, как она смотрела на неё. И как не смотрела — намеренно избегая взгляда.       Когда сон всё-таки пришёл, он не был лёгким. Он был, как вязкая вода, как туман, через который с трудом пробивается свет.       Во сне она снова оказалась в кабинете на третьем этаже — там, где проходил зачёт. Сидела за тем же столом, в том же стуле. А напротив — Вероника. Только теперь между ними не было ни бумаг, ни компьютера, ни отчуждённого тона. Только они. Две фигуры, разделённые каким-то хрупким, почти прозрачным пространством.       Во сне Вероника была другой — не сдержанной, не холодной. Она смотрела на неё… открыто. Почти ласково. И, самое главное — она тянулась к ней. Медленно, будто сквозь воду, поднимала руку и касалась её пальцев.       Вера чувствовала этот сон почти физически. Чувствовала тепло. Щемящее, проникающее под кожу. Она хотела сказать что-то — что именно, она не помнила потом — но губы не слушались. А когда наконец осмелилась, когда сделала шаг навстречу, всё вдруг стало таять, рушиться, растворяться. Кабинет исчезал, Вероника исчезала, и вместе с этим — нарастало то самое чувство: будто её лишают чего-то жизненно важного.       Она проснулась резко. Как будто кто-то выдернул её из воды.       Комната была тёмной, только слабое желтоватое сияние от уличного фонаря ложилось на потолок. Сердце бешено колотилось. Воздуха казалось мало. Вера села на кровати, тяжело дыша, и провела рукой по лицу — влажному от пота и слёз, которых она даже не заметила во сне.       В теле — слабость, как после болезни. Всё казалось слишком громким, слишком резким. Даже стук её собственного сердца. Она чувствовала себя не просто уставшей.— опустошённой. Словно этот сон забрал у неё все силы. Словно ей показали то, чего она никогда не сможет получить на самом деле.       Пушок, будто почувствовав что-то, принялся ласково тереться о ее ноги. Вера мягко взяла его на руки, принявшись поглаживать теплую шерсть. Глаза рассмотрели в темноте дисплей электронных часов. Половина седьмого утра.       Фигуровская перевела дыхание и тихо опустилась на подушку, продолжая удерживать кота в руках. Но мысли о Веронике не отпускали. Напротив — теперь, после сна, они стали только ярче, плотнее, болезненнее. Она представляла, как та сейчас просыпается — медленно, с усталостью, на которую давно махнула рукой. Вера знала: Вероника не из тех, кто позволяет себе утро, как утро. У неё оно всегда в форме: быстро, по делу, собранно. И с горечью думала — наверняка она так и не ушла от этого урода. Наверняка так и продолжает удерживать то, чего уже нет.       Вера зажмурилась. Почему она не уйдет? Почему продолжает терпеть? Но в то же время с горечью понимала, что не имеет права требовать, осуждать, ждать. Однако именно это и делало боль ещё острее. Это бессилие. Невозможность вмешаться.       В момент она взяла в руки телефон. Зашла туда, где могла связаться с Вероникой — в инстаграм. Открыла чат и долго смотрела на пустую строку сообщения.       Доброе утро. Просто хотела узнать, как ты.       Нет. Стерла.       Ты мне снилась…       Снова стерла, стискивая зубы до глухого скрипа, а затем перевернулась на бок, давая коту свободу действий. Однако тот не ушел — продолжил тихо мурчать, укладываясь у Веры под боком.       Через несколько минут Фигуровская снова взялась за телефон. Пальцы почти на автомате снова вывели строку:       Ты ведь так и не ушла от него, да?       И снова стерла.       Раз за разом. Пять, десять, двадцать попыток… Это не её дело. Не её право. Не её роль.       Она будто сражалась сама с собой, втиснутая в небольшую бабушкину квартирку, в свою одежду, в учебную практику, которая должна была отвлекать, но только подчёркивала отсутствие самого важного.       И вдруг под фотографией женщины загорелась зеленая точка, оповещая о том, что та зашла в сеть.       Вера немедленно вышла из диалога, будто испугавшись, что Вероника каким-то магическим образом может узнать о ее жалких попытках написать, зажмурилась и прижала телефон к груди с бешено колотящимся сердцем.       Хватит.       Полчаса. Час. Вера так и не заснула. Разглядывала светлый потолок, стены, фотографии на них, развешенные бабушкой, играла с котом, но к телефону больше не притронулась — незачем.       Когда часы выбили ровно девять утра, села на постели и закрыла руками лицо. Консультация. Сегодня чёртова консультация, к которой Фигуровская не была готова от слова совсем. Пусть не физически, но морально точно.       — Доброе утро!       Вера дернулась, не заметив появления бабушки в дверном проеме.       — Доброе, бабуль. Ты чего не спишь?       — Да разве уснешь тут? Собака соседская никакого покоя не дает! А ты что вскочила так рано?       Вера нахмурилась. Она не слышала ни собак, ни кого или чего-либо еще, но решила не придавать этому значения и медленно поднялась с постели.       — Да не спится просто. Тем более до двенадцать надо успеть в Сельпо сходить насчет практики.       Бабушка всплеснула руками:       — Так давай я тете Вале позвоню! Она тебя устроит.       — Не нужно, бабуль, — Вера невольно улыбнулась, — я прогуляться хочу. Сама все сделаю.       — Ну смотри, а то давай…       Но Фигуровская не дала бабушке закончить, прерывая речь мягким касанием к ее теплым рукам:       — Спасибо.       Едва переступив порог квартиры, Вера ощутила, как волнение сковывает все внутренности.       До консультации оставалось целых полтора часа. Она успела все — дойти до Сельпо, поговорить с той самой тетей Валей, которой намеревалась позвонить бабушка, подписать бумаги о начале практики, заполнить предоставленные ей бланки и договориться о днях, в которые ей будет необходимо появиться на ее новоиспеченном месте работы на ближайшие две недели. Но Веру это совершенно не радовало.       Она попыталась заняться обычными делами — помыла тарелку, по какой-то причине лежавшую в раковине, насыпала коту корма, затем поиграла с ним, параллельно рассказывая бабушке о том, каково ей учиться на эту специальность — той всегда нравилось слушать подобные рассказы, — но руки всё равно дрожали. Сердце то замирало, то начинало колотиться с такой силой, будто отбивало ритм собственного беспокойства. И Вера изредка поглядывала на бабушку в надежде на то, что она не замечает того, чего видеть ей не нужно.       Последние полчаса тянулись медленно, почти издеваясь. Вера ловила себя на том, что смотрит в экран телефона каждые пять минут — проверяет, не перенесли ли консультацию, не написала ли Вероника, но ничего. Тишина.       За это время Фигуровская переоделась раз пять. Сначала в удобный свитер, потом в футболку, потом снова в свитер, но другого цвета. «Это же просто консультация!», — говорила она себе. Но нет, это не «просто консультация». И от этого было до безумия страшно.       Когда до начала оставалось десять минут, Вера включила ноутбук и подключила зарядку. Встала, отошла, вернулась. Села. Вновь встала. Сердце било так, что гул его противно отдавался в ушах.       Пушок удобно пристроился рядом, посматривая на девушку прищуренными глазами, будто что-то понимал.       И вот в беседу группы прилетает ссылка. Вера незамедлительно нажимает на нее, но решает не включать камеру. Может, наличие включенной камеры необязательно? Хотелось бы ей надеяться, что это так.       Первым делом она заметила сонное лицо Кати, которая, в отличие от Веры, включила камеру сразу. Следом за ней, в левом нижнем углу возникло лицо Вики. Затем удрученное Сафоновой.       — А где Змеева-то? — Спросила она, и Вера быстро пробежалась взглядом по экрану.       Действительно, вся подгруппа была на месте. Вероники же среди присутствующих не было.       — Может, она забыла? Вот бы реально… — Мечтательно протянула Серова.       Неожиданно на экране появился шестой квадрат, в котором Вера сразу увидела её.       На фоне полупустой квартиры. Не её квартиры.       Фигуровская резко напряглась, всматриваясь в незнакомую обстановку и саму Веронику в тёмной водолазке и собранными заколкой волосами. Глаза всё такие же внимательные — холодно-сдержанные.       Женщина поправила наушник, мельком проверила, включена ли камера, и прознесла нейтральное, но такое знакомое:       — Добрый день.       — Добрый… — Произнесла Вера беззвучно, все еще пытаясь понять, где находится Вероника.       — Катя, включай демонстрацию. Начнём с тебя.       Исакова не возражала. Вывела изображение своего ноутбука на экран и открыла файл с сухой подписью “Д”. Диплом, что ли, так обозначила?       И началось, но Вера больше не могла сосредоточиться. Казалось, слова Вероники и Кати проносились мимо — они переговаривались о первой части диплома, о значении бухгалтерского баланса в финансовой отчетности, Вероника просила переписать вступление к разделу, уточняла формулировки, — но всё это звучало как в вате. Глухо, будто через стекло.       Потому что внимание Веры снова и снова возвращалось к фону. К комнате, в которой находилась Вероника. К светлой, аккуратной, незнакомой квартире.       И это не отпускало.       Она не знала, сколько просидела вот так — изучая доступную глазам часть комнаты. Не заметила, как Пушок забрался к ней на руки, громко мурча, и не сразу расслышала, что Вероника зовет её.       — Вера? Ты нас слышишь?       — А? Да, да… Конечно, я слышу. — Спохватилась та.       Вероника прищурилась. Слегка, неосознанно. Наверное, она что-то чувствовала. Вера отвела взгляд, но не смогла остановить поток мыслей.       «Где она? Почему не дома? Что это за квартира?..» Вот же дерьмо! Только этого не хватало…       Никаких следов Михаила. Ни голоса, ни шагов. Даже ни одной его вещи. И всё же, от этого было не легче. Потому что неизвестность — худшее из ощущений. Когда ты не знаешь, с кем человек, который для тебя значит всё, проводит день. Почему она вообще где-то, а не в универе?       «Глупо. Абсолютно глупо», — пыталась уговаривать себя Вера, — «Это не твоё дело. Это вообще не твоё право. Ты никто ей. Просто студентка».       Но внутри клокотало. Горело. Хотелось остановить всё и спросить: «А где ты сейчас? «Чья это квартира?»       — Ты можешь кота убрать? Мы тебя не очень хорошо видим. — Вновь раздался голос женщины, и кто-то из девочек тихо хохотнул.       — Ой… — Вера растерянно захлопала глазами и немедленно опустила Пушка на пол. — Извините…       Затем она подняла взгляд в экран — и неожиданно для себя застыла.       В глазах Вероники мелькнули смешинки. Самые настоящие, тёплые, живые, почти озорные. Будто на одно короткое мгновение вся эта сдержанность, холодная строгость и профессиональная дистанция — всё исчезло. Остались только глаза. И в них — свет. Не насмешка, нет. А, скорее, что-то вроде тихого понимания. Того, что между ними витало, но так и не было произнесено.       — Можем продолжать? — Уточнила женщина.       Вера кивнула и с некоторым удивлением отметила, что из девочек остались только они с Дашей вдвоём. Какого чёрта?       Вера Фигуровская [13:40]: А вы куда все делись?       Виктория Серова [13:41]: Так она отпускает после корректировки же. Ты не слышала, что ли?       Фигуровская не ответила. Лишь моргнула пару раз, глядя на сообщение Вики, и снова взглянула на экран ноутбука.       — …К следующей консультации переделай… — проговорила Вероника, на что Даша уверенно кивнула, — Тогда можешь отключаться.       — Ага, до свидания! — Бросила Сафонова и незамедлительно пропала с экрана.       Тишина. Вера сжала челюсть, не в силах пошевелиться. Даже в их несчастной подгруппе она идет в конце списка.       — Включай демонстрацию. — Чуть хрипло сказала Вероника, откидываясь назад в кресле. — Ты доработала первый и второй пункты?       — Да… — Вера вывела изображение своего рабочего стола на общий экран, открыла документ, но пальцы все равно еле заметно дрожали. — Только во втором я не уверена…       Да и в первом тоже, — хотела добавить она, но сдержалась.       — Для этого и нужны консультации, — Вероника снова вернула себе тон преподавателя, но глаза её оставались мягкими, как будто слова, сказанные минуту назад, продолжали звучать между строк.       Вера вносила правки по ее наводке, а сама женщина комментировала формулировки, терпеливо объясняла, где нарушена логика, где не хватает обоснования. Говорила мягко, но точно, местами критично, но не так, чтобы ранить — скорее так, чтобы подтолкнуть к росту.       — Вот здесь, смотри, — сказала она, подсвечивая абзац с теоретической частью. — Ты написала «основную часть расходов будущих периодов в организациях составляют расходы на подготовку и освоение производства». А ты уверена, что это так? Может, можно добавить что-то еще? Или, может, что-то уточнить?       — Ну… — Вера нахмурилась, — я у Татьяны Васильевны книгу просила, там так написано…       — Не спорю, — кивнула Вероника, — но ты сама как думаешь? Уверена, что это все?       — Н-нет… — мотнула головой Вера, и её голос чуть дрогнул. — Или да… я не знаю…       — Давай так, — женщина подобралась, — помимо этого, что еще относится к расходам будущих периодов?       Вера задумалась. В общих чертах она поняла, к чему клонит Вероника, но боялась ошибиться, поэтому неуверенно проговорила:       — Может, расходы по ремонту и аренде объектов?       — Все верно. А еще расходы на рекламу, приобретение лицензий и расходы, связанные с оплатой услуг. Разбей это на пункты и добавь к основной информации.       — Хорошо, спасибо. — Сконфуженно кивнула Вера.       Она знала, что их беседа подходит к концу, и невольно поджала губы. Ей не хотелось завершать её, пусть говорили они исключительно о дипломе.       Часы в углу экрана упрямо двигались к отметке «14:00», но для Веры это было почти невыносимо — как будто каждую минуту у неё отбирали что-то живое, важное. Что-то, что и без того приходилось ждать из раза в раз. И вот — вот сейчас — оно снова ускользало.       Вероника зачитала последние строки из готовой части диплома, медленно откинулась назад, как будто мысленно подводя итог.       — В целом неплохо. Первая часть стала цельнее. Меньше хаотичности. Но тебе нужно будет переформулировать выводы, особенно во втором пункте. Я пришлю комментарии в документе. — Сказала она, устало, но спокойно. —       — Угу… — кивнула Вера, хотя совсем её не слушала.       Все её мысли в этот момент были не о дипломе. Не о главах и формулировках. А снова об этой чёртовой квартире. Об этих незнакомых светлых стенах, металлическом торшере в углу и миниатюрных картинах на стене. Это было чужое пространство. И Вероника, сидящая в нём, казалась ещё более далёкой, чем обычно.       И всё это её злило. Сжигало изнутри.       — Ты… — Начала она вдруг и тут же запнулась. — Ты не у себя, да?       Вероника чуть подняла бровь, но не ответила сразу. Сделала паузу. Медленную, выверенную. И только потом:       — Это имеет значение?       Вере показалось, что у неё пропал голос. Она сглотнула.       — Я просто заметила…       — Заметила. — Вероника кивнула, и уголки её губ чуть дрогнули, будто она усмехнулась. — Ты всегда всё замечаешь.       Эта фраза прозвучала почти нежно. Почти с упрёком. Почти как признание.       — К сожалению… — Не удержалась Вера, думая о том, что быть в неведении в этом случае было бы намного лучше. Ресницы чуть дрогнули. — Мы всё?       — Да, Вера, всё. — Откликнулась Вероника, и на секунду её голос стал мягче. — Вопросы есть?       Фигуровская помотала головой. Женщина кивнула, но не отключилась.       — Ты не отключилась, — сказала девушка, как бы между прочим.       — Ты тоже. — спокойно парировала Вероника.       Ненадолго повисла тишина. Камеры продолжали гореть, интернет работал, но экран вдруг стал казаться почти интимным пространством, в котором не было ни преподавателя, ни студентки — только два человека, уставшие, уязвимые, по-разному молчащие о важном.       — Я… — начала Вера, и тут же замолчала, прикусив губу.       Вероника чуть склонила голову, не отрываясь от каких-то бумаг перед собой.       — Ты что?       — Ничего. Просто… — Она медленно выдохнула, — странно всё это. Видеть тебя через экран.       — Согласна.       — И непривычно. Не хватает… — Вера замолчала, подбирая слово, — реальности, что ли…       Не хватает тебя, — почти сорвалось с губ Вероники, но она вовремя сдержалась.       Только в её взгляде что-то мелькнуло — сдержанная усталость, тоска, которой она, возможно, и сама боялась дать имя.       — Как у тебя с практикой? Договорилась? — Спросила она вдруг, взглянув в экран, — Ты в деревне, да?       — Да, в деревне.— Вера слабо улыбнулась. Она помнит. Помнит о их разговоре в кафе. — Сегодня ходила устраиваться. Бумажки, расходники, приходники, накладные, но я всё время думаю… — Она резко замолчала, всматриваясь в чужие глаза.       — О чём?       — О тебе. — Тихо. Почти шёпотом. Но достаточно отчётливо, чтобы это не могло быть недоразумением.       Вероника не отреагировала сразу. Ни движения, ни слова. Только глаза — чуть глубже, чуть ближе.       — Вера, — начала она, — не надо.       — А ты? — Резко перебила девушка. — Ты не думаешь обо мне?       Вероника ничего не ответила, но взгляда не отвела. Молчание длилось уже почти полминуты — не глухое, не пустое, а наполненное всем, что застряло между строк: признаниями, страхами, нежностью, тревогой, запретами. Вера боялась шелохнуться. Она знала: если сейчас что-то сказать слишком резко — это исчезнет. Всё снова спрячется за холодной профессиональной маской, за ровным голосом, за «открой документ» и «поправь формулировку».       Но Вероника вдруг сама нарушила тишину. Тихо, как будто кому-то на ухо:       — Слишком много.       Вера вскинула взгляд. Сердце подскочило к горлу.       — Вероника…       Но женщина перебила:       — Нет, не говори ничего. Так не должно быть. — Её голос чуть дрогнул. — Я каждый божий день себе обещаю: ничего личного, только работа, только диплом. И каждый раз, как вижу тебя… я уже нарушаю это обещание.       Вера не знала, что сказать. Она чувствовала, как сжимается грудь. Всё внутри стало таким хрупким, будто любое неловкое слово способно обрушить ту тонкую, зыбкую нить, что их связывала.       — Я не прошу тебя ни о чём, — Проговорила она с усилием. — Только не отталкивай меня. Не делай вид, что ничего нет. Ты не обязана ничего делать. Просто… оставайся. Вот так. Рядом. Хоть немного.       Вероника посмотрела в экран так пристально, что Вера почти физически ощутила этот взгляд на себе.       — Ты ведь не понимаешь, что это ненормально? — Прошептала она.       У Веры перехватило дыхание.       — Ненормально? А что тогда «нормально», по-твоему?       Вероника отвернулась от камеры. Провела рукой по волосам.       — Нормально — это держать дистанцию. Нормально — не создавать себе и тебе проблем. Не нарушать границы.       — Разве можно сделать вид, что ничего нет, только потому что это «не по правилам»? — Тихо проговорила Фигуровская.       — Нужно, — выдохнула Вероника. — Иначе… я потеряю работу. А ты — ты запутаешься ещё больше, чем сейчас.       Вера замолчала, уставившись в экран. Грудь сдавило так, будто воздух в комнате исчез.       — А может, я уже давно запуталась? — Еле слышно проговорила она. — Не потому, что ты что-то нарушила, а потому, что я впервые встретила человека, к которому я чувствую… такое? Что-то действительно настоящее?       Вероника закрыла глаза.       — Вера…       — Не обесценивай. — С горечью прошептала она. — Пожалуйста.       Вероника не ответила. Она словно боролась сама с собой — между тем, что хочется сказать, и тем, что дозволено. Линия дрожала — не интернет, нет, — дрожала та самая нить, на которой они обе балансировали уже несколько недель. Один шаг — и всё либо рухнет, либо изменится навсегда.       — Я… думаю, нам стоит остановиться, — тихо сказала Вероника, выпрямившись в кресле. Голос чуть срывался на хрип, но выражение лица было выстрадано спокойным. — На сегодня.       — Хорошо, — ответила Вера, и сама не узнала свой голос. Сухо, почти безжизненно. Хотя внутри всё кричало: не уходи, не сейчас, не так.       — До следующего раза, — выдавила женщина, не глядя в камеру.       — Пока, — откликнулась Вера и нажала на красную кнопку.       Звук щелчка — и тишина. Абсолютная. Вера осталась сидеть перед экраном, как выброшенная на берег.       Она не помнила, как закрыла ноутбук, как встала, как прошла в ванную. Всё было, как во сне — без цвета, без формы. Руки сами включили воду, лицо обожгло от холода, но это не вернуло её в реальность.       В голове снова и снова звучало одно и то же: Ты ведь не понимаешь, что это ненормально?       Пожалуйста, не обесценивай. Я впервые чувствую что-то настоящее.       Эти слова не складывались в диалог. Они были будто обрывки сгоревшего письма — слишком важные, чтобы выбросить, слишком больные, чтобы перечитывать.       Она легла в кровать, свернулась калачиком. Снаружи шёл снег. Где-то лаяла собака. Но в её мире всё стихло. Осталась только Вероника. Её взгляд. Её голос. Её признание — и отказ.       И тогда Вера села. Взяла телефон. Пальцы дрожали, но она больше не могла молчать.       Она открыла инстаграм, затем чат. Долго смотрела на экран, как будто проверяла себя: точно ли?       Но после, медленно, но уверенно, набрала:       fgrvskvr [14:30]: Я понимаю, что ты боишься. Потому что я тоже. Но я больше не могу так. Я люблю тебя, Вероника. И мне не стыдно за это.       Секунду смотрела на текст и резко нажала отправить. Экран снова стал тёмным. Только её отражение и дрожь в пальцах.       И сердце, бьющееся так громко, что, казалось, его слышно даже через города.