Платок был покрыт слоем запекшейся крови.
Это была такая простая вещь, испорченная никчемной сентиментальностью и воспоминаниями о человеке, застывшем во времени, но Изуку все еще сжимал это в окровавленных пальцах. Теперь это было бесполезно. Оно было грязным и уродливым и могло служить только для того, чтобы вырывать сердца тех, кто был достаточно беспечен, чтобы заботиться.
Это был просто кусок ткани.
Тем не менее, сидя на спине Гигантомахии, направляясь к битве, победа в которой не была гарантирована, Изуку не мог отпустить его.
Было бы так просто позволить ему порхать среди разрушений и хаоса внизу, чтобы забыть о ней. Он мгновенно исчезнет, и его больше никогда не увидят. Он будет втоптан в грязь, погребен под войной и кровопролитием, просто еще один кусок мусора, который нужно сжечь. Его потеря не сделала бы его особенно огорченным, но все же что-то мешало ему разжать руку.
Может быть, дело было в жесткости лица Тоги, в опасном блеске ее глаз, которые казались слишком старыми и усталыми, чтобы принадлежать семнадцатилетней девушке. Может быть, это были слишком свежие образы человека, застывшего во времени, с которого капала алая жидкость среди синего пламени и разбитого бетона.
Может быть, это была та маленькая искорка чего-то в его груди.
(Чего-то болезненного и сломанного, обернувшееся вокруг его грудной клетки, сокрушительное, усталое и такое сильное.)
Изуку посмотрел на розовую ткань, тело болело от воображаемых ран. Не его ран. Но Изуку важно помнить, что у него есть хозяин.
И Изуку не мог позволить себе такого настроения.
Молча, без слов, даже без дрожи в дыхании, Изуку повернулся к Тоге и протянул носовой платок. Теперь это было такое маленькое, уродливое действо, но ее глаза расширились, ярость сочилась из ее золотых радужных оболочек, вроде крови и слез.
На мгновение, единственное мгновение, которое никто, кроме Изуку, не помнил, Тога была просто маленькой девочкой.
Маленькая девочка, сломленная годами, потерями и неутолимым желанием вернуть все назад, таким, каким оно было вчера. Когда смех наполнял гулкие коридоры и победа, казалось, не имела последствий. Когда они могли греться в простой радости, как в летнем солнце, мерцающее над ними, и они были все еще целы.
Все еще немного сломаны, немного повреждены, потому что злодеи стали злодеями по какой-то причине, но все еще вместе, все еще полноценная команда, чтобы лечить сколы и синяки друг друга.
Вчера было так давно.
И вчера больше никогда не наступит.
Это уже было высечено на камне, во времени, в истории, но в этот единственный момент Тога выглядела так, словно вчерашнее звало ее, умоляя исправить невозможное.
Но в мгновение ока момент закончился, и их снова засосало в реальный мир, в настоящее.
Ее пальцы осторожно взяли ткань из его рук.
И неизвестная тяжесть упала с плеч Изуку.
Тога кивнула в знак благодарности, прижимая ткань к груди, как будто это было ее самым ценным достоянием. Изуку моргнул, наблюдая, как эмоции кружатся вокруг ее заплаканных щек, словно калейдоскоп цветущих красок. Было увлекательно наблюдать за злодеем, сломленным от потери, от чувств.
(Сколько героев, должно быть, перевернулись в гробу.)
Изуку отвернулся, наблюдая, как размываются разрушения. — «Делай, что считаешь нужным, Химико.» — сказал он ей, скрестив руки на груди, не обращая внимания на странные взгляды остальных. - «Я уверен, что ты сможешь найти нас снова, и тебя не поймают, верно?»
Он не слышал, как она ушла, но решил, что это к лучшему.
«Ты просто отпустишь ее?» — закричал Спиннер, перекрикивая свист ветра и эхо, отдающиеся у них под ногами. Хаос прокатился по земле: рухнувшие здания, бессмысленная смерть, брызги крови на бетоне. Изуку никогда не понимал привлекательности, но если это то, чего хотел Томура, то кто он такой, чтобы сомневаться в этом?
Существование Изуку было посвящено исполнению воли Томуры, и если он хотел уничтожить все, Изуку должен был обеспечить выполнение этой цели.
«Она большая девочка, может позаботиться о себе,» — выплюнул Даби, но часть яда ушла из его голоса. Кровь все еще была размазана по его коже, но он, казалось, даже не замечал этого. Возможно, ему просто было все равно. Возможно, он даже не знал, что она там.
Изуку это особо не волновало.
Он не знал, каково это.
Потому что чувства были сложными и могли нарушить логику в мгновение ока. Чтобы эффективно выполнять свою работу, ему нужно было быть объективным, ему нужно было остыть. Ему нужно было разорвать на куски этот тихий голосок, который эхом звучал, как церковные колокола, в его затылке, и топтаться по окровавленному телу, пока оно не превратилось в кровавое пятно на земле.
(Прямо как Джин)
Изуку уже давно убил эту часть себя и похоронил ее гниющий труп под землей.
Сейчас он просто устал.
Изуку мог видеть конец за кроваво-золотым горизонтом, просачивающуюся тьму, стекающую по небу, как масло и искусственные звезды, вырывающиеся из эпицентра. Умирающие лучи солнца извергались в пространство между землей и небом, не беспокоясь и истекая кровью. Взрывы света и хаоса, загрязнившие воздух сильнодействующими токсинами, жгли Изуку ноздри. Металлический запах смерти подружился с едким дымом и приторно-сладким ароматом, окрасившим последнюю главу фамильярностью и детскими заблуждениями.
Конец оформился в виде битвы.
Герои против злодеев, такие банальные, утомительные и безнадежные. Просто еще одна страница в древнем комиксе, еще одна история с одним и тем же концом, написанная тысячью разных способов. Ничего особенного в этой концовке не было.
Объективно, ничего особенного в этом не было.
Но Изуку узнал эти вспышки света и кошмарно сладкий запах, пронизывавший поле битвы. Он мог видеть, что ждет его в конце, кто ждал его прихода, и желчь подступала к горлу.
Изуку не понравилась эта концовка.
Но его мнение по этому поводу было неважным.
Томура сражался с героями в одиночку, а Изуку знал только, как выполнять приказы.
(Деревянная кукла с железными нитями и слепыми стеклянными глазами.)
«С каких это пор герои бросают детей на передовую войны?» — спросил Спиннер, в его голосе звучала недоверчивость, когда Гигантомахия пробила последний барьер, отделявший их от Томуры.
Изуку считал секунды между надеждой и отчаянием, победой и поражением. Среди разрушений были разбросаны четыре студента UA, горстка профессионалов, которые, казалось, стучались в дверь смерти, и, может быть, несколько безжизненных душ тех, кому не посчастливилось потерпеть неудачу. С этой высоты трудно было сказать, дышат ли еще упавшие или уже умерли.
(Человек, застывший во времени. Кровь красная, красная, красная.)
Когда-то Изуку, возможно, и был бы убит горем, но сейчас он был просто разочарован.
Герои должны были преодолевать свои слабости, демонстрируя силу, побеждая злодеев, пока они не победили бы окончательно. Они должны были побеждать, побеждать.
Как грустно было видеть падение.
Но Изуку всегда нравилось ломать нерушимое.
(Беспричудный? О чем, черт возьми, ты говоришь, Изу?)
Даже если это означало вонзить ногти в поток нерешительных воспоминаний, которые плескались под его веками, вырывая из его мыслей радостные улыбки и звонкий смех. Даже если это означало противостоять буре, назревающей в его слишком пустой груди, и сокрушать дрожь, грозящийся овладеть его руками.
Нет места слабостям. Изуку был лучше.
Даже в лице Кацуки Бакуго.
Особенно в лице Кацуки Бакуго.
Изуку должен быть лучше.
Для Томуры.
Для Сенсея.
Сжав челюсти, Изуку уменьшил тело Гигантомахии, несмотря на призывы, преследовавшие его со стороны его союзников. Его внимание не покидали пепельные волосы, которые танцевали на поле боя, устремляясь вперед к неизбежному.
Всегда вперед.
( Бесполезный.)
Всегда устремлены в будущее, каким бы неопределенным и запутанным оно ни казалось.
Он не мог вспомнить время, когда Кацуки когда-либо оглядывался назад.
Но...
Если он чему-то и научился у Даби, так это тому, что прошлое по-настоящему никогда не умирает.
Он тонет под волной одного мгновения, меньше, чем время, которое нужно, чтобы моргнуть, и тонет в течение короткой жизни. Он закапывает себя под десятилетием скрученных теней и кровавых криков, которые Изуку все еще может слышать, как только тишина переходит в статику. Прошлое было болезнью, которая никогда не была излечимой, просто исчезала в лекарствах и лечении, перенесенных забывчивыми дураками.
На это можно было бы не обращать внимания, но пулевое ранение все еще кровоточит под повязкой.
Изуку пролил достаточно крови за прошлое.
(бесполезный)
А сколько пролил Кацуки?
Теперь его восхищение превратилось в холодный пепел. Оно было мертво уже давно, и ничто не могло вернуть ту искру, когда они были маленькими детьми, играющими в Героев и Злодеев.
Но насколько на самом деле изменился Кацуки? Он все еще помнит Каччана? Помнит Деку?
Изуку было смертельно любопытно. Он хотел разобраться. В его слишком диком, слишком бредовом уме формировался список вопросов, пока он мчался по обломкам поля битвы, сжимая нож в опрометчиво покрытой шрамами руке.
На его руках все еще была кровь, пятна на коленях брюк, корка вдоль лезвия, но его тело было окрашено в красный цвет задолго до сегодняшнего вечера. Что такое еще одна капля, еще одна жизнь, когда ничего не приходит после конца? Что имело значение, когда у Изуку была работа, и он был злодеем в этой войне?
Все знают, что случается со злодеями в конце истории.
Но если Изуку сможет устроить небольшой хаос, уходя... может все это того стоило.
Светловолосый мальчик, всего лишь на несколько жестоких месяцев старше Изуку, откинулся назад, его правая ладонь нацелилась на открытый бок Томуры. Нитроглицерин пузырился и потрескивал по его коже, и Изуку хотелось задохнуться от этого карамельного запаха.
Теперь Томура не нуждался в спасении, но Кацуки принадлежал Изуку.
Проблема Изуку. Призрак Изуку.
Прошлое Изуку.
Агрессивное. Простое. Предсказуемое.
Всегда очень предсказуем.
Поэтому Изуку прыгнул между ними, уже сжимая пальцами предплечье Кацуки. Он смотрел Спортивный Фестиваль. Он видел, как его призрак побеждал снова и снова, как он всегда клялся делать.
Он видел, как Кацуки начинал с правого хука больше раз, чем мог сосчитать.
Изуку смог распознать клочок удивления, расцветивший на лице Кацуки только на долю секунды, прежде чем перебросить героя-стажера через плечо, подальше от Томуры.
Мальчик выкатился из него, подняв голову, чтобы встретить слишком зеленый взгляд Изуку.
(беспричудный)
Изуку видел момент, когда что-то щелкнуло в мозгу Кацуки, может быть, слабое воспоминание или осознание знакомого. Что бы это ни было, это было тихое узнавание, которое зародилось в его красных, красных, красных глазах и распространилось по его запачканному сажей лицу.
Прошлое никогда по-настоящему не умирает, и иногда, как бы ни старались его забыть, достаточно одного катализатора, и все возвращается назад.
Призраки могут замолчать, но молчание не равно небытию. Они все еще там, все еще ждут.
Изуку надоело ждать.
Потому что так же, как Кацуки был призраком Изуку, он был и призраком Кацуки.
Призраки должны были преследовать.
Так же, как Кацуки Бакуго должен был победить.
И Изуку Мидория... ну.
(Деку.)
«Изуку?»
Он должен был проиграть.
Мальчик с зелеными кудрями и слишком острыми, расчетливыми глазами выпрямился, стиснув зубы. Это была ошибка в системе. Ошибочное слово или имя из обычного письма, которое Изуку вырезал на своем черепе в хорошие дни. Момент легкомыслия, вызванный стрессом и потрясением битвы.
Имя звучало для его ушей неестественно, несмотря на то, что он произнес его всего несколько минут назад на базе. Конечно, он рассказал о нем Даби и Ястребу, но все это было частью плана, серии манипуляций, чтобы получить то, что он хотел. Но никто, ни Лига, ни Фронт освобождения от паранормальных явлений, ни даже Сенсей больше не называли его этим именем. Просто Деку.
Деку, аналитик Лиги, злобный монстр-ребенок, который слишком много знал и слишком мало чувствовал. Маленький мальчик без причуд, который предпочитал ному компании реальных людей, потому что у него было больше общего с этими искусственными зверями, чем с окружающими его людьми. Деку, маленький ребенок, который мечтал, пока его мозг не истек кровью, и рисовал лучшее будущее для того, кто всегда будет неполноценным.
«Нет,» — выдохнул Кацуки, его голос был тонким и невесомым, как поднимающийся вверх дым. — «Нет, т-ты не можешь быть… ты не можешь быть им. О-он... он бы никогда…»
(И разве не забавно, как часто Изуку был прав. Он действительно знал Каччана лучше, чем кто-либо другой.)
Позади него Томура мрачно захихикал, звук был хриплым, как будто он протер горло наждачной бумагой.
«О боже,» — выдохнул Томура, его веселье царапало плоть на спине Изуку. Кровь пузырилась, катясь алыми реками из воображаемых ран, которые мог видеть только Изуку. — «Это твой старый друг? Немного грубо, что ты так и не познакомил нас, не так ли, Деку?»
Кацуки чуть не задохнулся от одного только упоминания старого прозвища, его глаза расширились до размеров обеденных тарелок. Было немного забавно, как все всегда казалось застывшим во время таких сцен. Когда в разгар битвы пришло откровение, окровавленное, израненное и наполовину сломленное между отчаянием и возрастом, все, что они могли сделать в ответ, это остановиться. Перестаньте двигаться, перестаньте дышать, перестаньте думать.
Довольно легкий способ стать убитым, по крайней мере, так думал Изуку.
Рядом с Кацуки появился мальчик —
наполовину белый, наполовину рыжий, глаза гетерохромные, рубцовая ткань на левом глазу, возможно ухудшение зрения, Тодороки Тодороки Тодороки . Еще один студент UA. Еще один призрак, который просто преследует. — «Ты знаешь его, Бакуго?»
Изуку крутил нож вокруг пальцев, пытаясь понять реакцию Кацуки. Прошли годы с тех пор, как они виделись в последний раз, достаточно времени, чтобы лицо мальчика стало более четким с возрастом и зрелостью. Достаточно времени, чтобы его светлые шипы потемнели, а алые глаза наполнились новыми знаниями и опытом, которых у него не было в пятилетнем возрасте. Достаточно времени, чтобы Кацуки стал выше, сильнее, превратился в героя-стажера перед Изуку.
Изуку не упускал из виду иронии их ситуации: кто-то вроде Кацуки был героем, а Изуку — злодеем. Как они больше не были теми детьми, которыми были в последний раз, когда встречались.
Как Катсуки Бакуго застыл от чувств, а не Изуку.
«Мы...» — начал было Катсуки, но слова, казалось, застряли.
Как можно описать их отношения, эту старую, разрушенную вещь, которая не могла существовать?
Кацуки не мог.
Изуку просто не хотел тратить энергию, выражая свои мысли словами.
«Сейчас находимся на поле боя, пытаясь убить друг друга,» — закончил за него Изуку, направив свой все еще залитый кровью клинок на горло Кацуки. - «Предыстория может подождать».
Томура снова издал хриплый смешок, обнимая Изуку за плечи окровавленной рукой. Даже при 75% Все за Одного сила исходила от его потрескавшейся, полуразорванной кожи, удушая и мало чем отличаясь от самого Сенсея. Он задавался вопросом, сколько времени потребуется Сенсею, чтобы полностью запечатать сознание Томуры, столкнуть Томуру под волнами причуд и задушить его.
Останется ли что-нибудь в итоге?
Изуку действительно хотел знать.
(Сцена была установлена, персонажи на своих местах. Режиссеру нужно было только сказать «начали».)
Кацуки перевел взгляд с них двоих, его красные глаза застыли и закружились от парализующего шока. Для человека, который с дюжину раз сражался со злодеями и даже однажды был похищен ими, Кацуки не казался таким. Его руки болтались по бокам, он был слишком потрясен, слишком расстроен, чтобы быть полезным в драке. Он, вероятно, пострадает, если Изуку, или Томура, или кто-то еще возьмется за убийство. Но этот мальчик Тодороки — потому что он был Тодороки, Изуку был так уверен и так редко ошибался — стоял рядом с ним, заполняя тень, которую Изуку оставил десятилетие назад.
(Как легко его заменили на новую, лучшую модель.)
Горечь заполнила его горло, как кислота.
Кацуки — смелый, решительный Кацуки — похоже, не понял. Выражение его лица жалко рассыпалось, как обертка в слишком тугой, небрежной детской хватке, и, несмотря на то, что Изуку хвалил ум Кацуки, он просто не мог сложить два и два.
(Было ли это потому, что он был беспричудным?)
«Что с тобой случилось, Изуку?»
Это была мольба, отчаянный крик, требующий ответов, которые он на самом деле не хотел давать. Если даже Кацуки хотел, чтобы он удовлетворил свое любопытство, отвечал на вопросы с уверенностью… Изуку может просто сорваться.
(Каччан должен был знать все.)
«Как вы близки!» — воскликнул Томура, маниакальная мелодия пронизала его слова болезненным ликованием, которое Изуку до этого слышал лишь несколько раз. Его рука сжалась на шее Изуку, почти удушая, но не совсем. — «Если бы я знал, я бы обеспечил вам встречу еще тогда, паршивец! Может быть, ты мог бы убедить его.»
Изуку подавил желание сглотнуть ком в горле. Томура почувствовал бы это, почувствовал бы слабость, дрожь, которая вот-вот охватит его тело. Слабость была недостатком.
Изуку не был неисправным.
Он был анализатором, оружием в арсенале Сенсея.
«Я говорил тебе, что он не вступит в Лигу,» — пробормотал Изуку, на долю секунды отводя взгляд от героев, и на его лице отразилось хмурое выражение. — «Ты не слушал.»
«Но если бы я знал, что вы друзья…»
«Но мы не друзья.»
Томура откинул голову назад, смех сорвался с разбитых губ, его шрам выделялся на бледном лице. — «С каких это пор ты стал таким бессердечным?» - Наконец он отпустил Изуку, оттолкнув его в сторону. Изуку споткнулся на шаг, чтобы поправиться.
(Ожоги на его груди и плече пульсировали.)
«Деку — мой второй игрок с тех пор, как Сенсей вернул его в виде рыдающего маленького отродья,» — выплюнул Томура, как будто Изуку исчез, как только он снова увидел героев. Гнев вернулся, та горящая лужа сочащегося огня, которая заставила его алые радужки сиять смертоносным светом. - «Он не переключится, чтобы присоединиться к вашей группе, так что даже не пытайтесь».
Кацуки метнулся к Томуре, его руки искрились маленькими вспышками света. Он мог легко сделать их больше, сжечь их ярче. Изуку видел, как он сражается на Спортивном Фестивале, видел его во время тренировочного лагеря UA; Кацуки мог бы добиться большего, если бы захотел.
Но это лицо…
Изуку действительно не понимал его.
«Все за одного сделал это?»
Это было рычание, едва напоминающее человеческое. Что-то вроде звука, который издавал один из меньших ному перед тем, как разорвать свою добычу, сдирая кожу с мышц и мышцы с костей. Изуку вспомнил этого Ному. Это была порочная мелочь, всегда попадавший в беду, но Изуку играл с ним, когда был моложе.
Ему было почти грустно, когда Доктору пришлось избавится от него.
Но Кацуки выглядел одним неправильным движением, чтобы не броситься вперед.
Только мальчик Тодороки — Шото, это был Шото, Даби никогда не упоминал о нем, но Изуку
знал — удерживал его, нерешительно схватив Кацуки за локоть.
Изуку хотел оторвать его.
(Искра умерла. Искра умерла. Искра умерла.
Деку больше не восхищался Каччаном.)
«Что, черт возьми, ты с ним сделал?!»
Томура ухмыльнулся, когда Кацуки вырвался из хватки Тодороки, но не бросился на верную смерть. Позволит ли Томура драться Изуку? Кацуки был прошлым Изуку, призраком Изуку, проблемой Изуку. Было бы несправедливо, если бы Томура забрал это у него.
(Это было бы несправедливо, если бы Деку не доказал, что Каччан ошибался.)
«Почему бы тебе не спросить Деку?»
«Заткнись!» - Кацуки, наконец, надоело, используя свои взрывы, чтобы продвинуть его вперед, несмотря на предупреждающий крик Тодороки. Это было почти оглушительно, звездные взрывы и дым вспыхнули в воздухе.
— «Он никогда не стал бы одним из вас!»
Изуку почувствовал жар, изменение давления, прежде чем стена синего пламени прорезала опасную линию в грязи. Катуски громко выругался, отскакивая от огня, от Изуку и всех злодеев, с которыми он стоял.
«Мне жаль говорить тебе малыш,» — задумчиво произнес Даби, голос трещал, как остатки огня, догорающего на поле боя. — «но наш маленький друг ударил мистера Номер Два ножом в спину. Это больше, чем может сделать большинство злодеев».
(Кожа вокруг его скоб скручивалась, слишком хрустящая, обесцвеченная и шелушащаяся. Засохшая кровь покрывала его скобы. Он разваливался, падал. Пешка падала, ломалась, умирала. Один неверный удар, один неверный ход, одно неправильное дыхание... слишком много перерезанных нитей, слишком много кукол, падающих на землю грудами конечностей и пустыми глазами.)
(Джин уже был мертв. Должен ли Даби тоже умереть?)
«Ястреб?» - Тодор… Шото вздохнул, кожа вокруг его губ напряглась в том, что могло быть похоже на гримасу.
«Деку, иди», — прошипел Томура, его пальцы дернулись по бокам, когда он опустился на колени. - «Ты не возродишься, если проиграешь».
Изуку усмехнулся. — «Бакуго не может меня убить.»
Затем земля раскололась, как стеклянная ваза, разбивающаяся о бетон.
Отвлечение, возможно, серия неудачных событий, ведущих к кульминации без реальных победителей. Душевный финал для героев, последний акт перед закрытием занавеса, душераздирающий поворот.
Это не имело значения.
Этого было достаточно.
Изуку воспользовался своим шансом, бросившись вперед.
Всегда вперед, всегда в будущее.
Это то, для чего он был разработан.
Когда разложение Томуры прекратилось, горы льда пронзили вздыбленную грязь, образовав ряд зазубренных гребней и мерцающих стен. Даби уже прикрывал его спину, еще одна волна пламени столкнулась со льдом Шото.
Пар валил из-под обломков белым облаком. Достаточно, чтобы затруднить зрение, чтобы получить преимущество. Несколько мгновений назад это было бы более эффективно, пока у Кацуки не было времени перефокусироваться, но Изуку был гибок.
Планы могут измениться. Предсказуемые люди могут удивить. Могут появиться непредвиденные переменные.
Но Изуку редко ошибался, и он определенно не собирался прерывать свою серию этим боем.
Сенсей был бы так разочарован в нем.
Изуку перебросил нож в левую руку, а Кацуки отпрыгнул назад, уклоняясь от длинной дуги первого удара Изуку. Паника была непредсказуемым аспектом человечества, но инстинкт был прост. Инстинкт был опрятен, упорядочен,
натренирован.
Люди не думали, когда им было страшно.
Они просто реагировали.
(Изуку знал Каччана лучше, чем кто-либо другой.)
Контр-атака.
Правый хук.
Всегда правый хук.
Кацуки поднял правый кулак назад, неуравновешенный и дрожащий. Это не был бы сильный удар, едва ли стоящий того синяка, который образовался бы.
Но не похоже, чтобы Изуку все равно планировал позволить атаке быть успешной.
Изуку нырнул под руку Кацуки —
зеленая перчатка - граната, она хранит пот, не попади, не попади, не попади — и лезвие последовало за движением, скользя под его защитой. Это будет глубокий порез на его груди, может быть, и на животе, но это не убьет его.
Недееспособный, ослабленный.
Удержит Кацуки подальше.
Но нет, это не убьет его.
«Деку!»
Все, что ему удалось сделать, это ударить по черным доспехам, когда серая ткань устремилась вперед.
(слишком близко, слишком быстро, слишком раздражительно.)
Изуку стиснул зубы, когда оружие захвата обвилось вокруг его запястья, оттягивая его от Кацуки. Когда его отпустили, что-то хлопнуло, покатилось по неровной, неровной земле и вызвало вспышку боли в руке. Он чувствовал, как камни и обломки впиваются ему в кожу, но это не имело значения.
Вывихнутое запястье не имело значения.
(То, как его волдыри и ожоги лопались и просачивались под одежду, не имело значения.)
«Бакуго, аккуратнее!»
Он был так близко.
Так, так, так близко.»
Изуку встал на колени, сжав кулаки, и посмотрел на голос.
Сотриголова.
Переменная, не неожиданная, но быстрее, чем думал Изуку. Это не значит, что Изуку был неправ. Нет. Это не означало, что все разваливается, что исход неизбежно изменится. Просто требовалась адаптация, небольшие изменения здесь и там, чтобы приспособиться к текущей ситуации.
Изуку хорошо адаптировался.
(Это не было провалом с его стороны.)
Сотриголова, Шота Айзава, стоял рядом с Роклоком и Мануалом за паром, под его горящими глазами плавали небольшие скопления воды. Его причуда была активной, глаза другого оттенка красного, которые Изуку надоело видеть, и черные волосы, танцующие над его головой. Шрам, маленький сувенир от анти-Всемогущего Ному, которого Изуку не смог увидеть, вырезан на одной из его щек, блестел серебром в тусклом свете.
(Они пытались продлить причуду Головы-ластика? Предотвратить высыхание его глаз, увеличив время между морганиями? Удержать Томуру от использования своих причуд для победы героев?
Рукоять ножа неловко впилась в ладонь Изуку.
Ожидаемо. Ожидаемая переменная.
Вот и все.
«Умно,» — простонал Изуку, позволив своему ножу со звоном упасть на землю, чтобы вернуть запястье на место с резким
щелчком. — «Но не совсем эффективно, Сотриголова, не очень рационально или логично. Разве не в этом вся твоя фишка?»
Краем глаза мелькнуло желтое пятно, маленькое и слишком быстрое, чтобы быть кем-то другим, кроме как героем. Капля приземлилась на груду обломков, слишком далеко, чтобы Изуку мог прочитать выражение их лиц.
Гран Торино.
Сотриголова, Роклок, Мануал.
Шото Тодороки и Кацуки.
Еще немного, и Изуку будет полностью окружен.
(Не хорошо, совсем не хорошо. Слишком много переменных, слишком много результатов. Выше риск, лучшая награда, лучший результат, больше шансов на побег. Слишком много точек, чтобы соединить, слишком много концов, чтобы связать.)
Это не был просчет.
«Ты Деку?»
Изуку поднялся на ноги, сжимая нож в левой руке. Сотриголова не смел сузить глаза, но что-то в сжатой челюсти, в напряжении в плечах… от этого Изуку захотелось вырвать себе волосы.
Это было слишком близко к жалости, что бы
это ни было. Изуку это было не нужно; ему это было не нужно.
(Уж точно не от героя, который пришел слишком поздно и по совершенно неправильным причинам.)
«Он действительно еще ребенок,» — фыркнул Роклок, разочарованно качая головой.
(«Ты мог бы добиться гораздо большего, Деку. Ты мог бы стать намного лучше, если бы только старался усерднее».)
(«Ты беспричудный, а не бесполезный, веди себя соответственно».)
«Ты слишком много знаешь обо мне для человека, которого я никогда не встречал,» — выкрикнул Айзава, его голос почти заглушен приливом крови, ревущей в ушах Изуку, и визгом ломающегося льда.
(«Ну и черт с этими блокнотами? Ты что, сталкер? Как крипово».)
Он
не ошибся.
Он не просчитался.
(«Ты не можешь разочаровывать, Деку. Разочарования заканчиваются смертью».)
Все необходимые куклы были все еще натянуты.
Еще танцевали.
Ненужные были вырезаны.
(Тогда Джин был ненужным?)
Сцена все еще продолжалась, финальные поклоны все еще приближались, как и планировали Изуку и Сенсей.
(Человек, застывший во времени. Столько красного. Он не двигался.)
Все было отлично.
Это должно было быть.
За его спиной раздался шорох отброшенных камней.
Дрожащий выдох, незнакомый и неуверенный, и все, чем Кацуки не должен был быть.
Это усилило жужжание под его кожей.
«Изуку…»
Изуку всегда больше подходил к ному, всегда предпочитал их компанию компании реальных людей.
Это был общеизвестный факт.
Если бы его спросили позже, Изуку сослался бы на этот момент, когда его в конце концов неизбежно допрашивали.
Иначе зачем бы он это делал?
***
Кейго никогда раньше не видел, как Деку сражается.
За те месяцы, что он был в Лиге, он был свидетелем потасовок, потрошений и драк, где кровь струилась по стенам, как дождь, стучащий по окну. Некоторые люди просто жаждали этого, насилия и выброса адреналина, которые давала борьба в эти маленькие моменты неопределенности. Они собирались выбраться оттуда живыми? Выиграют ли они? Проиграют? Умрут ли они от этого?
У Деку никогда не было такой жажды крови, как у других.
Его было что-то совершенно другое.
Он жаждал знаний, как наркотик.
Бесчисленное количество раз Кейго наблюдал, как Деку сгорбился над своими блокнотами, строча строчку за строчкой. Иногда ночью единственным звуком, наполнявшим комнату, было переворачивание страниц и яростный скрежет графита по бумаге. В такие моменты его глаза всегда были такими острыми, такими широкими и голодными, что Кейго был наполовину уверен, что ребенок умрет с голоду, если он не усвоит
больше, не узнает
больше.
И Кейго своими глазами видел результаты этих бессонных ночей, видел, как злодеи использовали информацию, которую производил Деку, чтобы
уничтожить героев. Он сам прочел несколько отчетов и увидел глубину, детализацию, беспристрастность, с которой Деку мог просто выстроить способы убить героев, уничтожить и сорвать их с их красивых пьедесталов.
Деку был похож на хорошо смазанную машину.
Кейго распознал признаки обусловленности, разрыва кого-то на части до тех пор, пока они не жили только для чьей-то выгоды. Шрамы на коже Деку были достаточным доказательством; он был создан для определенной цели, и Деку давно перестал с ней бороться.
Так что нет, Кейго никогда не знал, что Деку боец; он никогда не использовал кулаки или оружие, чтобы победить своих врагов. Его мозгов было более чем достаточно.
Он не думал, что Деку способен пачкать собственные руки, в отличие от Шигараки или Тоги.
Он был не прав.
Очень, критически неправ.
Тяжело прислонившись к Токоями, с беспорядочно обмотанными вокруг туловища бинтами, Кейго увидел обломки, ощутил их в прижженной колотой ране на спине.
Никто другой не мог видеть с такого расстояния, но у Кейго всегда было особенно острое зрение.
Он мог видеть свежую кровь, капающую с лезвия Деку. Он мог видеть бешеное дыхание, эхом отдающееся в груди мальчика, как он держал правую руку, как будто что-то сломалось. Он мог видеть слабое напряжение в плечах мальчика и то, как его зеленые глаза метались от оппонента к оппоненту.
Нет безопасного выхода, нет выхода без боя.
Все еще расчетливый, все еще манипулирующий невидимыми нитями, но теперь в его движениях было что-то дикое, что-то вроде первобытного отчаяния, которое делало таких людей, как Деку, особенно опасными.
Деку был злодеем, как и остальная часть Лиги, остальная часть Фронта освобождения от паранормальных явлений; Кейго знал это. Но в то же время он был совершенно другим.
Изуку, маленького мальчика, которым когда-то был Деку, может быть, под всей этой подготовкой, шрамами и разрушениями, никогда не было выбора.
Кейго должен был задаться вопросом, мог ли Изуку, до того, как несчастье постучало в его дверь, до того, как он утонул во тьме подземелья, когда-нибудь поверить, что он в конце концов окажется на поле битвы, сражаясь с героями и людьми, которые могли быть его друзьями в другой жизни.
Если бы Изуку когда-либо поверил, что сможет выстоять против профессионалов, несмотря на свою беспричудность, он бы когда-нибудь поверил, что зайдет так далеко, даже если это было не в том направлении, в котором он, возможно, хотел бы.
Или нет.
Изуку не был Деку.
И Деку точно знал, кем он был.
В разгар войны Деку знал свою роль, возможно, готовился к ней годами.
Знал ли Деку, что так все закончится?
Он предвидел все это?
Все ли шло по его плану?
Кейго не знал. Он не был Деку, знать не входило в его обязанности.
Но все же, он, должно быть, о чём-то таком догадывался, верно? Должен был знать, что герои нападут, что будут потеряны жизни, что все рассыплется у его ног, как стопка карт. Должно быть, по крайней мере, это пришло ему в голову один или два раза, пока он прорабатывал план.
Во что-то другое поверить было бы невероятно.
Это означало, что у Деку были планы на случай непредвиденных обстоятельств.
Герои не смогут так легко победить, да?
Обломки внизу были уже катастрофическими, почти разорительными. Кейго не был уверен, сколько еще они смогут вынести, прежде чем все будет уничтожено. Шигараки уже проснулся, Гигантомахия пронёсся по полю битвы, как смерч разрушения. Большая часть Лиги и ключевые члены Фронта освобождения от паранормальных явлений сбежали, и Кейго не был настолько глуп, чтобы поверить, что они будут схвачены к концу ночи.
Не тогда, когда у Деку был такой блеск в глазах.
Не тогда, когда мальчик, раненый и истекающий кровью из раны на лбу, склонил голову набок, оценивая, наблюдая,
видя …
Всегда видя больше, чем должен.
Кейго не мог расслышать последние слова Деку, не мог расслышать гром среди ясного неба, который он неизбежно оставит после себя.
Он просто смотрел, как двигаются губы Деку, когда он вытаскивал из кармана какое-то черное цилиндрическое устройство.
У ног Деку открылись знакомые пульсирующие черные порталы, закрученные фиолетовым и смоляным туманом. Они затягивали злодеев в свои глубины, смех эхом разносился по развалинам и кровопролитию.
Невероятный подвиг, учитывая, что Курогири все еще находился под стражей.
Герои ринулись вперед, как всегда, как их учили.
Деку только колебался в дыхании позади всех других злодеев, резкая, отчаянная злоба исчезла с его лица.
Кейго подумал, что он просто выглядел усталым, когда раскинул руки, падая назад в портал.
Это было так же некрасиво, как лебединый прыжок.
А потом Деку ушел.
