Каменное сердце

      Для жуткой легенды, известной на сто миль окрест, Каменный город выглядит на удивление нормально. Издалека. А вот подъехав поближе, уже начинаешь задумываться — чего это не слышно надоедливого людского шума, почему не воняет какой-нибудь дрянью, и куда вообще все подевались?       Да никуда. Стоят себе как миленькие, и с места их не сдвинуть.       Бакуго Кацуки ухмыляется, въезжая в город через главные ворота, и еле сдерживает мальчишеское желание постучать по шлему одного из стражников — а чего, он же всё равно ничего не почувствует. Но с каждой улицей, оставленной позади, ему становится всё более жутко. Вон какая-то тётушка машет знакомым, высунувшись из окна — сколько она так стоит уже? А те знакомые — женщина и цепляющаяся за её руку маленькая дочка — куда они направлялись в тот день? И внутри домов, наверное, тоже много кто остался. Остался навсегда.       А уж сколько народа на главной площади… Как в легенде и говорится — праздник был. Но лица у всех присутствующих застыли в ужасе. Кто-то пытается закрыться руками, сжаться в комок, спрятаться. Не получилось.       Впрочем, даже здесь есть те, кто будто бы ничего не заметил. Кацуки понимает это, спешившись с коня, и побродив между замершими фигурами. Вот эти мужики — кто знает, из-за чего тогда поругались, но так и продолжают друг на друга орать. Ближе к краю площади в толпе плачет потерявшийся ребёнок. Ох и надолго он потерялся… Широко улыбается пляшущая девушка — слишком уж увлеклась.       Всё это, конечно, магия-шмагия, но больно уж хорошо выглядят статуи. Чистенькие, будто и дождь на них не льёт, и птицы не гадят. Самое странное — на некоторых, вон как на той плясунье, висят гирлянды из цветов. Свежие. И цветы живые.       Кацуки слышит испуганное ржание, и вздёргивает голову. На небе видно нехорошее пятнышко, становящееся всё больше. Скоро слышатся мощные хлопки крыльев.       Кацуки чувствует дрожь — но не от испуга, а скорее от боевой задорной злости. Он обнажает меч.       Может, обо всяких умных способах снятия проклятий ему мало что известно, но, говорят, иногда достаточно избавиться от первопричины.       Убить одну зловредную крылатую ящерицу.       ***       Позже, в тот же день, Кацуки корчится от боли в одном из заброшенных домов, пытаясь понять, все ли кости у него целы. Хорошо, что жив остался — тварюга не стала дышать огнём или разрывать его когтями. Хватило одного взмаха хвостом, чтобы Кацуки тоже полетал высоко и красиво.       В довершение всех бед, верный конь оказался не очень-то верным и ускакал ещё раньше. Возможно, где-то там снаружи дракон уже обгладывает его косточки. Хотя, кто знает — вдруг безмозглой конине повезло даже больше, чем хозяину.       Кацуки поднимается на ноги со злобным шипением, и клянётся больше никогда, никогда так не тупить. Ну кто его просил лезть в одиночку на эту кровожадную лягушку? Только его же глубокая, но не очень-то умная обида.       Виноват был, как обычно, Его Льдышечное Высочество Тодороки Шото. Ладно, не только он. Ещё были замешаны дурацкие традиции королевской семьи, невероятная любовь короля Эндевора к этим самым традициям, и дракон. Куда же без дракона.       Короче говоря, была устроена охота, какой при дворе давно не видывали. И эта часть Кацуки даже понравилась. А с той, где честь нанести последний удар и прикончить гадину предоставили Его Высочеству наследному принцу… С этой частью Кацуки мог смириться. Если бы Тодороки не был Тодороки.       Конечно же, он проделал всё идеально. Ни капли крови на белом плаще. Ни тени сомнения в глазах. Лицо, бесчувственное и ровное, как заснеженное зимнее поле. Столько народу корячилось, и ради чего? Ему будто бы оно и не надо было!       В общем, Кацуки на него здорово разозлился. И ещё ему всё-таки было чуточку завидно. Так что тогда он твёрдо решил отправиться странствовать, и не возвращаться, пока собственными силами не заслужит титул Драконоборца. Или не погибнет по-геройски.       Сейчас погибать ему категорически не хочется. Геройски вряд ли получится, а он не собирается давать Тодороки повод для рассуждений в духе: «А я всегда знал, что этот Бакуго до ужаса тупой». И ещё, если он так опозорится, мама его потом из-под земли достанет, и второй раз прибьёт. Так что надо что-то делать. Поразмыслить над тактикой, например.       Кацуки думает-думает, и приходит к выводу, что на одной тактике далеко не уедешь. В одиночку-то. Даже без не особо верного коня.       Вот как он вообще дошёл до жизни такой? Да, ему ещё с детства сходить на дракона представлялось верхом героизма, но он же не собирался один на него лезть. Он хотел с друзьями. С одним там другом. С Изу…       Это направление мыслей Кацуки совсем не нравится. Он встряхивает головой, и решает заняться чем-нибудь полезным. Осмотреться, например.       Оказывается, его занесло в кузницу. Очаг, ясное дело, давным-давно потух. Кузнец стоит у наковальни с опущенным молотом. Почему-то Кацуки становится немного неловко — будто он забравшийся в дом воришка. Хотя он так и не находит ничего для себя полезного — меч у него получше будет, чем пара здешних железяк.       План в голове чудесным образом тоже не возникает. Снова Кацуки стоит на месте, будто решил стать добропорядочным каменным жителем Каменного города. И тут у входа раздаётся грохот. Он не успевает подумать — достаёт меч, несётся, бьёт. И клинок ударяется о камень. Очень твёрдый камень.       Кацуки роняет меч с раздосадованным воплем. Оглядывается на каменного кузнеца — но тот так и стоит себе совсем в другой стороне. А у дверей потирает лоб крупный красноволосый парень. Живой.        — Привет, — дружелюбно улыбается он, несмотря на то, что Кацуки только что пытался его зарубить. — Я тут коня нашёл. Это же твой?       Кацуки отводит взгляд от треснувшей притолоки и ошарашенно кивает.       ***       Коняга не очень-то рад видеть хозяина. Всхрапывает, косится, и вообще намекает, что пора бы двигать отсюда. Но Кацуки пока драпать не собирается — надо бы сначала с новым знакомым разобраться.       Пока он выбирает между двумя прекрасными фразами для начала разговора — «Кто ты, нахрен, такой?» и «Что тут, нахрен, происходит?», разговор начинают за него.        — А не хочешь… Ммм… оставить его? — неловко предлагает парень, переминаясь с ноги на ногу. Он босой, но почему-то и пятки у него не сбиты, и ногти не обломаны. — Тогда Алый Ужас точно тебя не тронет. Сначала съест коня, потом полетит спать в замок, а ты бы пока… Конь так нервно фыркает, будто понимает, о чём речь.        — Вот ещё, — Кацуки издаёт похожий звук, — Стану я прогибаться перед какой-то твариной.        — У него имя есть. Алый Ужас с Северной Горы, — серьёзно поправляет его парень.       Ну, у Кацуки это имя никакого ужаса не вызывает. Оно глупое, и здорово смахивает на геройские прозвища, которые он придумывал для себя в детстве. Сильнейший Лорд чего-то там с каких-то там земель. Над таким разве что похихикать можно.        — А у тебя имя есть? — недовольно спрашивает он, и наконец разглядывает парня повнимательнее. С виду — нормальный человек, разве что меч его не берёт. Диковатый только какой-то, обросший. Волосы на глаза свисают. Одет очень по-простому. Штаны латаные-перелатаные, а потрёпанная рубашка ему великовата. Тем не менее, представляется он именем бывшего лорда этих земель:        — Киришима. Киришима Эйджиро.        — Бакуго Кацуки, — коротко бросает Кацуки в ответ, и недоверчиво жмёт протянутую руку. Киришима стискивает ладонь крепко, но не до боли, и улыбается ещё шире.        — Ладно, друг, — говорит он, бросив короткий взгляд на небо. — Коня ты отдавать не хочешь, твоё право. Но тогда надо бы нам отсюда убираться.        — Зачем? — хмурится Кацуки. Во-первых, никакой он этому чудаку не друг, во-вторых, у него наконец начал вырисовываться план, и тактическое отступление туда плохо вписывается. — Я могу помочь. Точнее, ты мне поможешь. Пойдём лучше прибьём этого, как его, Алого Ужаса.        — Драконов так просто не убьёшь, — качает головой Киришима, и слышится в его словах горький опыт.       Ну да, прочная чешуя, острые когти и зубы, пламя из пасти, каменное сердце, и что там ещё говорят. Но если уж на Киришиме от меча ни царапинки не осталось, то и когти с зубами тут вряд ли что сделают. Кстати, о мече…       Кацуки вытягивает клинок из ножен и с гордостью предъявляет Киришиме. Тоже ни царапинки, между прочим!        — Закалён в кузницах короля Эндевора на священном пламени. С таким хоть на дракона, хоть на кого.        — О-о-о, — восхищённо тянет Киришима, но тут же мрачнеет: — Нельзя его убивать, Кац. Потому что тогда проклятие с города уже не снять будет.       Сначала «друг», теперь «Кац» — вот что это такое? Кацуки выдыхает через зубы и ехидно спрашивает:        — Это тебе кто сказал?        — Он сам и сказал, — как и ожидалось, выдаёт Киришима.       Вот поэтому и нельзя разговаривать с драконами. Нужно сразу бить. Желательно, в живот. И потом ещё клинок провернуть два раза.        — Да дурит тебя эта старая хитрожопая ящерица, — припечатывает Кацуки. — Ему просто помирать не хочется.        — А мне не хочется проверять, — говорит Киришима тихо и упрямо. Кацуки закатывает глаза, и уже готовится выдать очередную грубость, но что-то его останавливает. Уж точно не его мягкое сердце. Просто вдруг закрадывается мысль — а ты бы рискнул проверить? Если бы это был твой город, твои земли и твои люди? Кто здесь у Киришимы — мать, отец, друзья? Все сразу? Из-за кого он тут околачивается, да ещё и время от времени перетирает с драконом за жизнь? Кого отчаянно хочет вернуть?        — Ла-адно, — выдыхает Кацуки, неохотно убирая меч. — И что ты предлагаешь? Киришима снова смотрит на небо, уже занявшееся огненными всполохами — будто и тут им ящерица подгадила.        — Я расскажу. Но давай сначала всё-таки уйдём отсюда.       ***       Киришима приводит его на берег реки. Совсем недалеко от города — тот недружелюбной громадой чернеет на горизонте. Кацуки отворачивается — но выше по течению виднеются тоже не особо дружелюбные горы. Наверняка там всякая дрянь водится. Драконы какие-нибудь.        — А место не слишком открытое? Не опасно? — спрашивает Кацуки, видимо, у воздуха, потому что ни капли не верный конь уже довольно пристроился щипать травку, а Киришима вовсе полез куда-то под ветви ивы, склонившейся над рекой.        — Не, — довольно пыхтит он, — тут уже не его земля. Алый Ужас над рекой не летает.        — Понятно, — отвечает Кацуки, хотя ничего ему не понятно. Но ему не хочется глубоко задумываться о странной логике долбанной ящерицы и о странной логике Киришимы. Ему вообще ни о чём думать не хочется.       Он пытается сесть на траву, и морщится. Кажется, ему досталось сильнее, чем он думал. Это замечает Киришима, только выкарабкавшийся из-под ивы с ворохом тряпок, и тут же бросается к нему.        — Ты ранен? Где?       Взволнованный Киришима — штука мощная. Он бесцеремонно лезет к Кацуки под рубашку и отпихнуть его удаётся еле-еле.        — Да он всего-то хвостом засветил, там разве что синяки. Я же в кольчуге. Я же не дурак, — отбрехивается Кацуки. Вообще-то, как неоднократно показали события этого дня, он вполне себе дурак. Но не настолько же!       Киришима с облегчением смеётся.        — Ой, он тогда тоже хвост об тебя отбил. Он у него шипастый такой, но не очень крепкий.       Что ж, может, Кацуки мелочный, но его это правда радует. Киришима тем временем беспокоиться не перестаёт.        — Синяки тоже бы надо намазать какой-нибудь мазючкой. Только у меня нету. Ну… Потому что…        — Посмотри у меня в сумках, — говорит Кацуки, кивая в сторону коня. И начинает раздеваться.       Пока он снимает грёбаную кольчугу (спасибо за защиту, но она, блин, тяжёлая), Киришима воодушевлённо выполняет поручение. Он находит в сумках и «мазючку», и целебные травки, и еду, и запасные тёплые носки, которых там вроде не было. Он даже рассёдлывает коня — а эта неблагодарная скотина пытается его лягнуть.       Успешно уклонившись, Киришима возвращается к Кацуки, и уважительно присвистывает. Ну да, это не «разве что синяки». Это впечатляющие синяки. Лиловеют, прям как вечернее небо над их головами.        Конечно же, Киришима самовольно назначает себя главным намазывателем. Чисто по-дружески. И плевать, что знают они друг друга хорошо если пару часов.       Первый порыв Кацуки — отобрать у него мазь от греха, да ещё и прикрикнуть. Но тогда получится, что дракон тут не единственная мерзкая тварь, да и конь — не такая уж неблагодарная скотина. Так что он просто старается размеренно дышать. И придумывает, на что бы отвлечься.        — Рассказывай, — морщится Кацуки. Киришима непонимающе вскидывает глаза.        — Чего рассказывать-то?        — Почему ты такой… некаменный. И почему такой… каменный, — Да-а, даже Двумордое Высочество поразилось бы красноречию Кацуки! — И какой там у тебя план есть, что нам дальше делать.        — А, ну тут всё просто, –Киришима широко улыбается, почти с гордостью. — Алый Ужас всех в городе проклял, а меня проклясть до конца не получилось. Это всё стараниями матушки, точно говорю!        — Что, она тебя в детстве бултыхнула в какую-нибудь волшебную речку, держа за пятку? — Кацуки пытается ухмыльнуться, но выходит как-то недостаточно нагло. Потому что, несмотря на всю твердокаменность, касания Киришимы довольно… нежные? Кацуки прямо млеет, и ему это не нравится.        — Не-ет, — смеётся Киришима, и наконец-то заканчивает с намазыванием. Вот уж слава небесам. — Она рассказывала, что меня в детстве благословил дракон. Другой, если что, не Алый Ужас. Это у нас семейная традиция. Ну, её на мне возродили.       В гробу Кацуки видал древние семейные традиции. Особенно те, в которых замешаны драконы. Рожа у него становится такая кислая, что Киришима, видимо, решает, что ему не поверили.        — Во, — он закрывает правый глаз, и показывает на веко. — Видишь шрам? От дракона остался!       Вот тому, что какой-то дракон не выколол глаз, а просто поцарапал, Кацуки точно ни в жизни не поверит. Но не всё ли ему равно, честно говоря.        — И что дальше? — Кацуки проверяет, впиталась ли мазь, и натягивает на себя рубашку. А то что-то Киришима очень уважительно пялится на него во все глаза. Мало ли, какие у них тут ещё семейные традиции.        — А, ну, — Киришима хлопает себя по коленям, собираясь с мыслями, — Говорю ж, не смог меня Алый Ужас в камень превратить. И съесть не смог. И сжечь не смог. Пришлось договариваться.        — И на чём сошлись? Ты приводишь ему чужих лошадей, а он? — поддевает Кацуки, и Киришима правда смущается.        — Не, ну с лошадьми не было, но я для него охотился, это да. И самое главное — есть дракон, с которым они враждуют. Он в пещере выше по реке живёт, рыбу ловит. Алый Ужас сказал, если я его одолею, сердце вырежу, и Алому Ужасу принесу, то он проклятие с города снимет. Во-от, он пообещал.       Чуется тут какое-то неслабое кидалово. Да не то что чуется — прям воняет им. Но Кацуки молчит, сам не зная почему.       А что толку, если сказать Киришиме, что он тупица одураченный? Он, кажется, и так об этом знает. Просто не видит другого выхода. По крайней мере, в том, как он тихо заканчивает свой рассказ, Кацуки слышится именно это.        — И с тех пор я всё сражаюсь с тем драконом. Но в одиночку одолеть его что-то не получается.       Вообще-то, сердце у Кацуки твёрдое, как у этих клятых тварей. Из во-от такого булыжника сделано. Или из драгоценного камня — тут легенды расходятся чуток. Не дрогнет, ни на что не поддастся. Но тут оно почему-то предательски ёкает.       Как-то знакомо звучат слова Киришимы. И ещё чертовски одиноко.        — Ну, может вдвоём получится, — неохотно произносит Кацуки, и ободряюще похлопывает Киришиму по плечу. Осторожно — кому охота об него ладони расшибить. Но, конечно, и такой малости хватает, чтобы этот дурак снова разулыбался. Приходится немного отрезвить его насмешливыми словами:        — Получается, завтра мы пойдём убивать какого-то левого дракона, вместо того, чтобы прикончить Алого Хренужаса, из-за которого все проблемы?        — Ага, — кивает Киришима так, будто это самая очевидная вещь на свете. Кацуки просто смиряется. Спать пора. Да и если он что и понял за первый свой день знакомства с Киришимой Эйджиро — это то, что его логику понять невозможно.       ***       Ложатся они всё под той же ивой, на Киришиминых тряпках. И снится Кацуки какая-то неимоверная гадость. Не потому что неудобно — просто ему последние года четыре только одна гадость и снится. Киришима тут ни в чём не виноват.       Ветки — не ветви ивы, другие, кривые, сухие и острые, пронзают Кацуки насквозь. Гнилушки светятся зеленью. Завывает ветер над пустошами. Ухмыляется Тодороки — «Ну вы же знали, что он тупой». Круглолицая — да откуда здесь Круглолицая? — кричит: «Трус!». Тётушка Инко смотрит на него горестными глазами, и спрашивает, и вопросы её острее ножа, и глаза её страшнее драконьей пасти.       А самое пакостное — голос. Голос, который всё зовёт, и зовёт, а до самого человека не дотянуться. Кацуки тоже зовёт.        — Изуку! — кричит он. — И-зу-ку!       Но это не помогает, ничего не помогает, ничего не исправить, ничего и никогда нельзя будет исправить, и он виноват, он так виноват…        — Кац, — говорит другой голос. Он совсем не тот, что нужно, но он такой… надёжный. И настоящий. — Кац, это просто сон. Проснись.       Руки, уже знакомые руки — твёрдые, но такие бережные — осторожно трясут его за плечи. И Кацуки просыпается.       И Кацуки отшатывается нахрен от Киришимы. Потому что он видел. Потому что он слышал.       Вот ещё не хватало — незнакомому человеку слабости свои выдавать.       Но Киришима ведёт себя так, будто ничего особенного не случилось. Он просто сидит рядом в темноте, и дышит. И дыхание Кацуки выравнивается, подстраиваясь под него.        — Я же ничего не говорил? — хрипло спрашивает он.        — Нет-нет, ничего, — крайне убедительно врёт Киришима. — Ты просто дышал так тяжело, я подумал, что тебе что-то плохое снится. Извини, если зря разбудил.        — Да ничего, — хмурым эхом откликается Кацуки.       Они ещё немного сидят в тишине, пока Киришима не начинает осторожно:        — Слушай, если тебе нужно с чем-то помочь…        — Сначала с драконами твоими разберёмся, — грубо отрезает Кацуки.        — Это да, но потом-то… Ты только попроси — и я за тобой. Мы же друзья.        — Мы не друзья, — огрызается Кацуки, и выбирается из-под ивы на свежий воздух. Потому что разговоры с этим тупицей — выше всяких человеческих сил.       Где-то под ногами плещется река. Где-то позади бродит конь. Города в темноте не видно, и драконов этих ваших тоже. Можно представить, что они все по реке за тридевять земель уплюхали. И Киришима, нахрен, может валить за ними!       Ух, как же Кацуки зол. На себя, на Киришиму, на весь белый свет. Хочется орать от бессилия, но это тоже проявление слабости. Поэтому Кацуки просто очень громко и раздражённо дышит.       Он вырывает траву пучками и рвёт на кусочки. Потом рвёт ещё и ещё. За этим занятием его и застаёт Киришима.       — Хорошо, мы пока не друзья, — говорит этот дурачина упрямый. — Но уж точно боевые товарищи. Кац, ну мы же на одного дракона вместе собрались.       Кацуки только хмыкает на это, и продолжает рвать траву. Киришима садится рядом. Он больше не пытается к нему взывать — просто смотрит куда-то вдаль. Через некоторое время он выдаёт, задумавшись:        — Знаешь, когда я здесь, и ночь на дворе, то можно представить, что с городом всё в порядке. Просто все спят. Разошлись по домам, и спят. Живые.       Кацуки хмыкает ещё громче. Ой, как трогательно, ёлки-палки! Любое сердце бы растаяло. Кацуки решает, что сердца у него вообще нет.       Так они и сидят, как два дурака, пока вдруг Киришима не чихает. Видимо, каменная кожа защищает от драконьих когтей и пламени, но бессильна перед ночным ветерком.       Вот же горе луковое. Кацуки всё-таки сдаётся.        — Спать пошли, боевой товарищ, — фыркает он, стукнув Киришиму кулаком по плечу.       И наверняка ведь этот дурень снова ему лыбится! Хорошо хоть, в темноте не видно.       ***       Утром Кацуки становится очень стыдно — то ли перед Киришимой, то ли из-за Киришимы. Он подозрительно косится на парня, но тот ведёт себя точно так же, как раньше. То есть, до дурацкого жизнерадостно.        — Ого! — выдыхает он, когда Кацуки отламывает ему кусок хлеба, уже немного зачерствевшего. — Хлебушек!       С другой стороны, кто бы тут ему булки пёк. Так что всё вполне понятно — и то, как Киришима вцепляется в ломоть, и то, как довольно урчит над ним, и то, как он после горячо благодарит Кацуки. Тому становится ещё более неловко. Будто было куда.        — Это же ждорово, да — делитша? — шпра… тьфу, спрашивает Киришима с набитым ртом. Кацуки кивает, потому что на самом деле без понятия, что тут надо отвечать.       Безжалостно уничтожив хлеб и стряхнув со штанов крошки, Киришима поднимается в полный рост, и воодушевлённо предлагает:        — Пошли? На дракона!        — Нет, — Кацуки мотает головой, потому что со вчерашнего дня он чертовски поумнел. И больше на драконов без плана не суётся.       План они придумывают после короткого, но плодотворного обсуждения (Кацуки предлагает, Киришима кивает). Он таков: Киришима держит дракона (потому что он каменный, и фиг что дракон ему сделает), а Кацуки протыкает клятую тварину мечом (потому что меч у Кацуки превосходный, и чешуя дракона против него фигня).       Потом они встают уже вдвоём. Кацуки при помощи Киришимы почти не морщась натягивает кольчугу, и их крохотный отряд выдвигается. На дракона.       Конь тоже плетётся за ними, хотя толку-то от него.       По дороге Киришима треплется о тварюке не затыкаясь. И Кацуки согласен, что пред битвой следует узнать о противнике как можно больше информации, но местами тон Киришимы такой, словно он говорит о любимой бабушке.        — Да тут совсем недалеко, сейчас пройдёмся вверх по реке, а там уже горы, и там у него пещерка. Он, наверное, так и сидит в ней, и дуется. Понимаешь, я вот недавно, пару дней назад, подстерёг его пока он рыбу ловил, ну и подрались мы, короче. Он всегда после этого обижается, и на реке с неделю не показывается. То в пещере киснет, то дальше в горы улетает. Я его и там выслеживал, он снег жрёт, представляешь? Во-от так вот — ам!       Киришима скрючивает пальцы, пытаясь изобразить драконью пасть. Кацуки закатывает глаза.        — А какого он хоть размера? — спрашивает он в тщетной надежде услышать хоть что-то полезное.        — Да не очень большой, такой же, как Алый Ужас! — обнадёживает Киришима.       Ну, ему так кажется, что обнадёживает. Когда на Кацуки неслась эта махина со всеми зубами-когтями, ему не показалось, что Алый Ужас такой уж небольшой. Но если оценить трезво… Ладно, Киришима прав. Эх, будь Кацуки таким же неуязвимым, он смог бы кре-епко обхватить Ужаса за шею, а там… А там — по ситуации.        — Я видел, как они дрались, ну, в тот день, — всё не затыкается Киришима, пока они пробираются через высокую траву у берега, и Кацуки обходит заросли крапивы, пока Киришима прёт напрямик. — Как Алый Ужас наложил проклятие, почти сразу прилетел этот дракон. И ух, они так яростно бились, но получилась ничья. Ни один не смог убить другого. И так и не могут, да, поэтому-то, наверное, Алый Ужас меня за сердцем и посылает.        — А правду говорят, что у драконов сердце каменное? — неожиданно спрашивает Кацуки. Так же неожиданно ему вспоминается Тодороки над мёртвым зверем, и что-то, что вынули из его груди — непонятное, всё в крови, да и стоял тогда Кацуки далековато.        — У Ужаса, может, и каменное, — Киришима сводит брови, задумавшись. — А у этого дракона — точно нет. Когда мы боролись, я чувствовал — бьётся.       И его рука сама собой тянется к груди. Проверить своё сердце — а бьётся ли. Почему-то в это мгновение Киришима выглядит совсем потерянным и беззащитным.        — Слушай, — срывается с языка у Кацуки, — а ты точно хочешь его убить?       Киришима тяжело вздыхает, и не отвечает ничего. И вообще затыкается.       Кацуки его не дёргает, но мысленно готовится к тому, что всё это ничем хорошим не кончится.       ***       Пещерка и правда оказывается пещеркой — вход в неё не особо большой, ещё и прячется за кустами — без Киришимы Кацуки бы и не заметил. До гордого звания пещеры не дотягивает.       А потом из полумрака выплывают два огромных жёлто-зелёных глаза с узким змеиным зрачком. И все ещё нифига не верный конь решает, что хочет прогуляться немножко подальше отсюда. А Кацуки сглатывает, и ему кажется, что пещерку он несправедливо недооценил. А ещё — здорово переоценил их план.       Кстати, а что в нём вообще было?        — Сиди тут, — азартно шепчет Киришима, которого мелочи вроде планов не волнуют. — Я позову.       И, выкатившись из кустов, он для начала зовёт дракона:        — Эй, ты, выходи! Выходи на честный бой!       Так в детстве зовут друзей поиграть в рыцарей, а те в ответ кричат, что их мама не пускает. Но дракон таки выходит на бой — а точнее, выползает.       Алый Ужас был здорово похож на то чёрно-красное чудовище, что убил Тодороки, вот Кацуки и решил по дурости, что все драконы примерно одинаковые. Но этот совсем другой. У него длинное змеиное тело, три пары коротких лапок, крылья поменьше, чем у Ужаса, и больше смахивают на плавники. Чешуя переливается серым, синим и зелёным — река под лучами солнца.       Кацуки покрепче сжимает меч. Он тут не на красоту любоваться пришёл. Это битва. Серьёзная битва.        Даже Киришима как-то подбирается и с его лица уходит выражение восторженного щенка. Глаза суживаются, руки сжимаются в кулаки. Они с драконом бросаются друг на друга одновременно.       И Киришима выстаивает. И не просто выстаивает — он наваливается на дракона всем телом, зажимает пасть. Когти тварюги безуспешно скребут по земле, крылышки отчаянно хлопают, но вырваться не получается. Ха, получи, змеюка подколодная!       Кацуки мчится на помощь из-за кустов. Пригибается, когда дракон размахивается хвостом, и… И как ожидалось, Киришиме хоть бы хны. Он даже не дёргается.       На лице Кацуки расцветает улыбка — торжествующая и злорадная, не совсем подобающая герою. Он уже близко, он заносит меч. И вдруг всё меняется за каких-то два удара сердца.       Огромного сердца, чьё биение теперь и Кацуки слышит.       Он опускает руки — совсем немного. Он отступает — даже не на полшага. А Киришима всего-то два лишних удара сердца смотрит дракону в глаза.       И этого хватает.        — Кири, не смей! — кричит Кацуки, но уже поздно. Дракон вырывается, и, сбив Кацуки с ног ударом тупой башки, валит куда-то в горы. Крылья у него дёргаются совершенно по-идиотски.       Кацуки медленно встаёт — потому что его синякам ничего из происходящего не понравилось — аккуратно убирает меч в ножны, и лишь затем подходит к Киришиме. Тот сидит на земле, запустив руки в волосы, и вид у него трагический.       «Сам дурак» — думает жестокая часть Кацуки. Потому что знает — не дракон вырвался. Киришима отпустил.       «Ты тогда тоже дурак» — любезно напоминает та часть Кацуки, которую он очень не любит. — «Ты же знал, что так будет?».       «Может, по плечу его похлопать? Грустно же человеку» — предлагает та часть Кацуки, которую он не любит очень-очень, и вообще вырвал бы её с мясом и утопил в реке.       Кацуки тяжело вздыхает, и, не донеся руку до Киришиминого плеча, спрашивает настолько мягко, насколько может:        — Ну?       «Ну и что это было? Ну и что это, во имя сраного двумордого Высочества и всех его бесчисленных земель, было?»       Эйджи… Киришима всё-таки поднимает глаза. И смотреть в них не рекомендуется, как и в глаза драконам. Но Кацуки смотрит — а куда тут денешься.        — Его зовут Исток, — еле-еле выдавливает Киришима. — Исток Реки, Что Полна Рыбы. Я не понял, как он мне это сказал, но теперь я знаю.       Невесёлые у него глаза, ой, невесёлые. Но Киришима улыбается. И если бы Кацуки не устал врать себе про своё жестокое сердце чуть-чуть пораньше, он бы бросил это дело теперь.        — Ты был прав, — говорит Киришима виновато. — Не хочу я его убивать. И никогда не смогу.       Кацуки очень любит, когда ему говорят эти три важных слова — «ты был прав». Но сейчас… Сейчас…       Глубокий вдох не помогает. Досчитать получается до четырёх. А затем Кацуки с боевым кличем, переходящим в нецензурный вопль, принимается дубасить кусты мечом в ножнах. Киришима смотрит на него круглыми глазами.       Остановится выходит быстро. Отдышаться и успокоиться — не очень. Но когда бессовестная скотина (он же верный конь) наконец соизволяет вернуться, Кацуки уже не в ослепляющей ярости. Он просто зол. По-хорошему так, по-деловому зол.       Он протягивает Киришиме руку, поднимает его с земли. Хмуро бросает:        — Идём к Ужасу. Вот прям щас.        — А как придём — чего? — серьёзно спрашивает Киришима. И глаза у него уже не такие грустные. Больше сосредоточенные.        — По ситуации, — недобро ухмыляется Кацуки.       Видел бы Алый Ужас эту ухмылку — небось сам бы проклятие снял, очень извинился бы, и улетел. Но до него ещё нужно добраться.       И навалять. Или навалять. Ещё можно будет просто ему навалять. Но это по ситуации.       ***       Замок семейства Киришимы у Кацуки особых чувств не вызывает — ну замок и замок. Пожалуй, получше чем у его родителей (а нехрен забираться в лесную глушь, где две с половиной деревни, и якобы «дух приключений», о котором карга постоянно свистит). Ясное дело, поменьше, чем королевский замок Тодороки или замок неприлично богатых Яойорозу. Жить можно, короче.       Ну, было можно — мысленно поправляется Кацуки, замечая, сколько боли вдруг появляется у Киришимы в глазах. Для него-то это не «ну замок и замок». Для него это бывший дом.       А потом и Кацуки становится больно. Потому что первое, что он замечает во внутреннем дворе — далеко не мерзкая старая ящерица, хотя он и алый, и золотой, и отвратительно мирно посапывает на солнышке, загромоздив большую часть пространства. Остальное занято грудой сокровищ, натащенных тварью со всего города. Они ярко сияют на солнце, но тоже не первыми бросаются в глаза. Первой Бакуго замечает женщину.       Она стоит, подняв лицо к небу, но на нём нет испуга — только обречённая решимость. Её руки раскинуты в стороны в бесполезной попытке кого-то прикрыть собой. Рядом с ней мужчина с обнажённым мечом, и кого-то он Кацуки напоминает. Того, кого они и пытались защитить.       Две трагические фигуры — и обе, как и статуи на площади, украшены весёленькими цветочными гирляндами. Но не это добивает Кацуки, а тихие слова Киришимы:        — Мам, пап, я сегодня с другом. Он обещал помочь.       Что ж, сперва Кацуки думал просто поорать на славу, чтобы разбудить эту ленивую лягушку, но тут у него возникает план получше. Он подходит ближе к Алому Ужасу и как следует пинает его по шипастому, но не очень крепкому хвосту.       И орёт. Куда ж без этого.        — Просыпайся, мать твою, Алый Ужас с Северной Горы!       Дракон еле дёргает лапой и нехотя шипит:        — С-с-ступай прочь-шь, мальч-чиш-шка, я с-с-сплю…        — Ага, — кивает Кацуки, пока Киришима отчаянно сигналит ему отойти от греха подальше. Но Кацуки делает вид, что совсем про него позабыл — настолько поглощён разглядыванием дракона. Его взгляд скользит от хвоста к гребню на спине, потом к светло-жёлтому брюху, на котором белеют шрамы — кажется, от когтей таких же драконов. Может, от когтей и зубов Истока, кто знает.       Кацуки решает, что больше всего ему нравится длинный шрам практически на боку. К нему-то он и прислоняет меч, и слегка нажимает.        — А если так? — ласково спрашивает он.       Дракон лениво приоткрывает огненно-жёлтый глаз.        — И ч-што ты мне с-делаеш-шь этой с-зубоч-чис-сткой?        — Ну не знаю, — тянет Кацуки так же лениво. — Тебе что-то говорят слова «Кузницы Эндевора», «священный огонь» или там «убийцы драконов»?       Тут уж Алый Ужас распахивает оба глаза, и немножко пасть. Вид у него становится глуповатый — насколько может быть глуповатым вид у грозного дракона. Кацуки не обманывается — как только пасть открывается слишком уж широко и в ней начинает зарождаться оранжевое свечение пламени, он сильнее нажимает на меч.        — Ты это, без глупостей, — говорит он совсем уж нежно и для удобства ставит на Ужаса ещё и ногу.       Тот издаёт длинное нечленораздельное шипение. И Кацуки почему-то понимает его, как Киришима понял Истока. Кажется, Алый Ужас имеет в виду: «Да как же я надеялся, что вы там все попередохли со своим Эндевором или уж по крайней мере не потащитесь в такую даль». Ага, вот так, только погрубее и с упоминанием такой-то матери.       Кацуки смотрит на Ужаса — в точку между глазами, а то мало ли куда засосёт чернота драконьих зрачков. Ужас смотрит на Кацуки — но обращается к Киришиме.        — Эйдш-широ, мальч-шик мой, ты ж-ше помниш-шь, ч-што меня нельс-зя убивать. Только я могу с-снять проклятие.       Киришима, и до этого обалдевший от наглости Кацуки, при этих словах вообще теряется. Он не говорит ни слова — только смотрит на Кацуки умоляющими глазами. Кацуки ловит его взгляд, и пытается мысленно передать слова. Как будто они драконы.       «Я помню, Кири, я помню. Мне нельзя убивать этого урода, хотя очень хочется. Без этого разберёмся. Веришь мне?»       И каким-то образом Киришима понимает. Киришима верит, и Кацуки видит эту веру в его глазах. Ему даже становится немного стыдно, потому что он на самом деле без понятия, как тут разбираться. Но разберётся он обязательно.        — Вот и сними, — дружески советует Кацуки, возвращаясь к Ужасу. Крайне дружески. Дракон смотрит на него как на идиота, и издевательски спрашивает:        — А ч-што мне с-за это будет?       И тут уже что-то не так. Давление должно было достигнуть нужной точки — вот же, клинок, приставленный к брюху, угроза жизни! А тварюга всё что-то не прогибается. Как бы не заболтаться с ним, а то мало ли до чего доболтаешься. Разговаривать с драконами — тоже дело опасное.        — Я тебя не убью? — ухмыляется Кацуки. Но чего-то не хватает в его ухмылке, и в его тоне, и Алый Ужас об этом знает.        — Не убьёш-шь? — щурит он свои змеиные глаза. — Отпус-стиш-шь? А как ш-ше Бакуго Драконоборец? Как ш-ше рытс-сарская с-слава?       И от такой малости — подумаешь, стрёмная тварь откуда-то вызнала его имя — Кацуки вдруг становится по-настоящему страшно. А тут ещё Киришима подаёт голос — и голос этот полон искренней обиды:        — Кац не ради славы сюда пришёл! Он же герой, он пришёл людей спасти!        — Эйдш-широ, глупый Эйдш-широ, — вряд ли драконы умеют смеяться в голос, но глаза Ужаса прямо-таки хохочут. — Хорош-шее у тебя с-сердце, доброе. А у Катс-суки не такое. Я ч-ш-чую, одно каменное с-сердце ч-ш-чует другое.       — Ты врёшь! — выкрикивает Киришима сердито и отчаянно. И Кацуки понимает — засомневался. Сердце его тяжелеет и холодеет — будто и правда каменное.       — С-скаж-ши ему, Катс-с-суки, — продолжает подначивать Ужас. — Скаж-ши, поч-шему ты с-здес-сь. С-скаж-ши о с-с-лос-сти и о гордос-сти, и о с-савис-сти. И о том, ч-што на с-спас-сение ш-шизней тебе было наплевать.       Кацуки глядит на землю. На трещину в камне около его сапога, на пробившуюся рядом травинку, на золотую монетку, расплющенную до неузнаваемости. И всё равно он чувствует взгляд Киришимы. И взгляд этот обжигает.       Так что глаза он вскидывает на Ужаса. И смотрит прямо в зрачки.        — Я сюда пришёл не разговоры разговаривать, — рычит Кацуки, и поудобнее перехватывает меч.       На секунду — на один удар сердца — лезвие отрывается от драконьей шкуры. И в этот же миг Алый Ужас дёргает хвостом (шипастый, но не очень крепкий, но шипастый), и Кацуки прилетает прямо под колени.       Он падает на землю, роняет меч, а в лицо ему уже летит клубок огня. Но Киришима успевает раньше.       Несмотря на неуязвимость Киришимы и прочее, почему-то всё равно здорово пахнет палёным.        — Кац, — напряжённо говорит Эйджиро. — Прячься. Знаешь же, мне он ничего не сделает.       Кацуки ненавидит слушаться. Кацуки не нуждается в том, чтобы его спасали. Кацуки так быстро, как только может, скрывается за колонной боковой галереи, приваливается к ней спиной, и только тогда выдыхает.       О, это облегчение не от того, что он чудом избежал смерти, и уж тем более не от того, что ему не придётся участвовать в драке. Кацуки просто до дрожи счастлив, что в тот момент не видел Киришиминого лица.       А на дворе раздаются вопли Киришимы, шипит Алый Ужас, звенят когти о сталь и клыки о камень. Каждый раз, когда Кацуки пытается хотя бы выглянуть, подлая тварь выдыхает огонь. Раз, второй, третий… И вдруг всё стихает.       Кацуки встаёт на ноги, и высовывается из-за колонны. И обнаруживает, что Киришима прижал Ужаса к земле, а меч — к его шее.       — Эйдш-широ, — хрипит тварь. — Эйдш-широ, ты ш-ше знаеш-шь…       — Знаю, — мрачно кивает Киришима. — Знаю, что я дурак, а ты мне врал.       — Недоговаривал! — быстренько поправляет его дракон. Киришима мрачнеет ещё больше.       — Недоговаривал. Очень много недоговаривал. Почему на меня не подействовало проклятье? Почему ты думал, что я смогу победить Истока, хотя не можешь ты сам? Почему Исток никогда не пытался убить меня — попробовал бы утопить, или ещё бы чего…       Киришима наклоняется, смотрит в глаза Алого Ужаса сверху вниз. И спрашивает тише — но Кацуки всё равно слышит:       — Почему Исток позволил бы мне себя убить?        Над двором повисает тяжёлое молчание — пожалуй, весом с целого дракона. Кацуки осмеливается подойти на шаг-другой, и тут Алый Ужас наконец недовольно отвечает:        — Я не с-снаю, поч-ш-шему. Я прос-сто этим вос-спольс-совался.        — Ага, — еле слышно произносит Киришима. — Ты мной пользовался. И чего я теперь должен тебе верить?       Клятая ящерица и тут не сдаётся. Даже пытается состроить жалобные глаза, а это ещё постараться надо, с такой-то мордой.        — Эйдш-широ, ты ш-ше не хоч-шеш-шь меня убивать.        — Не хочу, — соглашается Киришима Эйджиро, добрый мальчик с хорошим сердцем, — Но, думаю, смогу.       Всё застывает, будто Алый Ужас невзначай наложил своё проклятие. Кацуки, кажется, даже не дышит. Он понимает, что время идёт, только по тому, как пульсируют зрачки Алого Ужаса. И по стуку своего — да нихрена оно не каменное! — сердца.        — Хорош-шо, — наконец выдыхает дракон, прикрыв глаза. — Я с-сниму проклятие. Клянус-сь пламенем с-своим и крыльями.       И какое-то из проклятий спадает сразу же — потому что Киришима Эйджиро из грозного воителя, покрытого копотью, снова становится радостным мальчишкой.        — Правда? — восторженно спрашивает он, и Кацуки приходится забрать у него меч, чтобы хоть кто-то тут Ужасу угрожал — потому что Эйджиро, неровен час, бросится на дракона с объятиями.        — Правда, — повторяет Ужас, недовольно косясь на Кацуки. — Одна прос-сьба. Киришима вновь напрягается — и Кацуки напрягается вместе с ним.        — Какая? — осторожно спрашивает он.        — С-сокровиш-ща, — произносит Алый Ужас, и в его голосе слышна неподдельная грусть. — Мне будет так грус-стно без-с моих с-сокровиш-щ…        — Слышь, ящерица, — не выдерживает Кацуки. — Ни хрена это не твои сокровища, понятно? Это земли Эйджиро, и люди Эйджиро, а ты, блин, награбил, и радуешься.        — Да ладно, Кац, — говорит Киришима примиряюще, а ещё очень устало. — Ты же знаешь, я бы что угодно отдал.       Кацуки фыркает, намекая, что такая щедрость ни разу ни к месту. Но на самом деле ему тоже плевать на цацки — главное, что они почти-почти отделались от чешуйчатой скотины. И, кажется… Может, только кажется, но… Эйджиро на него не злится?        — Хотя-я, — вдруг тянет Киришима, и в глазах его вспыхивают смешливые огоньки. — Что угодно, но не матушкино ожерелье. И вон те кубки я помню, это наши, фамильные. А э-это…        — Ой, научился ты у меня плохому, — бормочет Кацуки.        — Ш-што угодно, с-с-значит, — довольно шипит Ужас, уставившись куда-то в сторону замковых ворот.       Кацуки оборачивается, и видит своего ни капельки не верного коня, про которого все они благополучно забыли.       ***       Снова над Каменным городом пламенеет закат. В алом небе куда-то летит алый дракон. Кацуки надеется, что далеко-далеко, и желательно нахрен. На шее у змеюки проклятой болтается гобелен, который они кое-как подвязали, покидав туда сокровища, какие Киришиме не было жалко. То есть, много какие. Алому Ужасу в конце даже пришлось выбирать между двумя комплектами доспехов с гравировкой, потому что оба он бы унести не смог. Он ныл и жаловался, и почти пустил драконью слезу (самая лживая штука в мире), пока Кацуки не предложил запихать что-нибудь ему в задницу. Ну, чтобы уж точно донёс.       Конь, кстати, сбежал. От Кацуки — окончательно. От Алого Ужаса — кто знает, кто знает.        — Еще раз он мне встретится, — вполголоса обещает Кацуки кроваво-красному небу, — точно сердце вырежу. И крылья обкорнаю, и хвост укорочу. А башку его дурацкую вообще повешу у себя над входом в замок, чтобы все знали, где живёт Бакуго Кацуки — знаменитый драконоборец…       А если Алый Ужас с Северной Горы больше никогда-никогда не попадётся ему на пути, то будет ещё лучше, но об этом Кацуки умалчивает. Киришима тоже молчит, что странно — вряд ли он одобряет такие кровожадные планы.       Хотя, вовсе и не странно — понимает Кацуки, обернувшись. Эйджиро просто во все глаза уставился на статую матери. Проклятие спадает как-то долбануто — не разом со всего тела, не с головы, не с ног. Сначала на камне где-то около сердца появляются еле заметные трещины, потом они становятся всё шире и шире, и вот уже видно, что она была в красном платье, и вот уже видно, что она дышит.       Кацуки спохватывается, и накидывает на Эйджиро гобелен — один из тех, что был капризно отвергнут Ужасом как слишком маленький. А то Киришима-то схватку с драконом без единой царапины пережил, но рубаха его пала смертью храбрых.       Слово «спасибо» он угадывает скорее по движению губ. И ободряюще хлопает Эйджиро по плечу.       Нет, всё-таки как странно сходит это проклятие — стоит трещинам разойтись подальше от сердца, как вдруг оно спадает одним махом. Женщина и мужчина — родители Эйджиро — вздрагивают всем телом, принимаются озираться, не понимая, что происходит.        — Эйджи? — спрашивает леди Киришима, неверяще глядя на сына, вдруг повзрослевшего на три года.        — Мама, мамочка, — всхлипывает Эйджиро. И, разумеется, кидается ей в объятия.       Меч с громким звоном падает на камни двора. Отец обнимает их обоих.       Кацуки смотрит в небо загадочно повлажневшими глазами.       «Да чтоб вас нахрен через колено» — злобно думает Кацуки, ясное дело, не о семействе Киришима. И      яростно шмыгает носом, как и полагается человеку с нежным сердцем.       ***        — То есть мы сейчас ловим рыбу. Удочками. Для дракона, который сам себе может наловить целую груду?       Кацуки не в претензии. Он просто уточняет.        — Ага, — радостно кивает Эйджиро, и со смехом валится в траву.       Кацуки плюхается рядом. А удочки — какие удочки? У них всё равно нифига не клюёт.       На самом деле, он, пожалуй, рад, что они здесь, на берегу только вдвоём, среди зелени и солнца. Родители Киришимы оказались ещё более киришимистыми, и успели захвалить Кацуки до небес, пообещать ему нового коня — и не одного, если захочет, а также не упустили ни единого случая рассказать горожанам, какого их сын нашёл замечательного друга. Короче, за эти дни они успели Кацуки изрядно утомить.       Неловко всё это выслушивать. Тем более, что по ночам Кацуки снится Алый Ужас, и глаза его смеются, и он шипит про каменное сердце и «бес-с-совес-с-тнос-сть». Это не настолько уж плохо — Кацуки просто показывает ему кулак и уходит. К тому же, раз снится Ужас, то не снится кое-кто другой.       И хорошо, и хрен бы с ним.        — Клюёт! — вдруг орёт Эйджиро, и кидается вытаскивать рыбину. Кацуки смотрит на его сияющие глаза, широкую улыбку, надёжные руки, и сердце вдруг почему-то сжимается.        — Слу-ушай, — тянет он как бы невзначай.       — Да? — тут же откликается Эйджиро, держа рыбу в руке, но так и не вынув из неё крючка.        — Ты это… Извини, — выдыхает Кацуки с таким отчаянием, с каким прыгают в воду с высокой скалы.       Эйджиро смотрит на него глазами круглыми, как у той рыбы.        — Это за что ещё? — подозрительно спрашивает он.       «Ой не знаю», — ехидно думает Кацуки, но на самом деле ему так легко, будто и с него случайно какое-то проклятье спало, — «есть такое ма-а-аленькое подозрение, что я вёл себя как мудак. Местами».       Он ничего не говорит вслух, но Эйджиро каким-то образом понимает. Киришима Эйджиро такой — с лёгкостью читает мысли драконов, и, почему-то, Бакуго Кацуки.        — Ой, ты про это что ли? Да не важно, забей. Ты ж помог. Мы всех спасли, и всех победили, а победителей не судят, — нравоучительно изрекает он, наконец кидая рыбину в ведёрко.        — А может, стоило бы, — ворчит Кацуки, но это он так. Характер такой — мерзкий, что у твоего дракона.        — Ага-а, — выдыхает Эйджиро, и как-то серьёзнеет. — Вот мне перед Истоком точно надо хорошенько извиниться. Мама сказала, это он меня в детстве благословил. Получается, только из-за него меня и не прокляли, и мы смогли всех спасти, а ведь я его…       На протяжении всей этой сбивчивой речи Эйджиро пытается насадить червяка на крючок, и, конечно, втыкает его себе в палец. А тот не втыкается. Тот отскакивает со звоном.       Кацуки и Эйджиро смотрят на это с такими бессмысленными лицами, что над ними все рыбы в реке смеются.        — А что, — медленно произносит Кацуки, — с тебя не спало проклятие?        — Да вроде спало, — отвечает Эйджиро, уже нарочно пытаясь воткнуть крючок в палец. — Синяк-то я себе вчера поставил… Или нет…       Ни к какому выводу они так и не приходят, но крючок у Эйджиро Кацуки на всякий случай отбирает.        — Проклятье-проклятье, — бормочет он, забрасывая в воду наживку. — Ну, оно, по крайней мере, полезное.       — Да никакое это не проклятие, — спорит Эйджиро. — Но что полезное — это уж точно. Мы ещё таких подвигов натворим, да? Боевые товарищи?        Он улыбается во все зубы, но почему-то это выглядит исключительно дружелюбно. Пожалуй, так может только Киришима Эйджиро.       Какая-то мрачная часть Кацуки заявляет, что он всё испортит. А другая часть Кацуки показывает этой кулак, и шлёт её нахрен.        — Боевые товарищи, — соглашается он, осторожно кивая. А Эйджиро ни капли не осторожно бьёт его по плечу.       Выходит, пожалуй, больно, и Кацуки собирается ворчать об этом до того, пока они не выловят ещё одну рыбу. То есть долго.       А сердце почему-то начинает биться чуточку чаще. Оно живое, знаете ли, человеческое. И ему тепло-тепло.