Фламандская партия

Ришелье вернулся во дворец в начале восьмого и с досадой обнаружил, что никого еще не было. — Нет, Монсеньор, никто не приезжал. Ни граф, ни мэтр Шико, ни отец Жозеф... Дебурне принял у хозяина плащ и шляпу и сокрушенно вздохнул: они оказались совершенно промерзшими, а это могло означать только одно — господин Арман опять оделся не по погоде. — А Мари? — спросил кардинал, потирая руки и подходя к зеркалу, чтобы поправить примятые шляпой волосы. В свете вестибюля ярко сверкнула их седина, совершенно белая на висках и в отдельных прядях. — Она приехала? Дебурне отрицательно покачал головой и развел руками, как бы оправдываясь. — Еще нет, Монсеньор. Вдруг камердинер остановился и посмотрел на отражение Ришелье в зеркале. — Что-то случилось? Вы так взволнованы, господин… — Вам показалось. Ришелье едва заметно нахмурился и отвернулся: ему сделалось неприятно от мысли, что Дебурне угадал чувства, которые он не желал обнаружить. — Дайте мне знать, когда мадам де Комбале вернется. Как бы занят я ни был. — Хорошо, Монсеньор, будет сделано, — примирительно отозвался камердинер и незаметно поправил цепочку наперсного креста, которая выбилась сзади из-под герцогского воротника. — Зато приехал господин де Ла Валетт. Он дожидается вас в кабинете. — Ах, дьявол! Я совершенно забыл! Луи ведь предупреждал, что заедет вечером… Давно он ждет? — Полтора часа. Но он преисполнен решимости вас дождаться, — с многозначительной улыбкой добавил Дебурне. Ришелье беззвучно рассмеялся и похлопал камердинера по плечу. — В таком случае, идемте спасать господина генерала! В самом деле, едва кардинал пересек порог кабинета, как его взору открылась картина, проникнутая духом уныния. У камина, в одном из кресел, протянув ноги к самому огню, сидел Ла Валетт и читал книгу. Рядом с ним на столе стоял бокал и полупустой графин с вином. Генерал рассеянно смотрел на страницы, время от времени хмурился, потом смотрел на обложку, будто пытаясь напомнить самому себе, какую книгу он читает. Увидев Ришелье, он вскочил и радостно устремился ему навстречу: — Боже мой, как хорошо! Я уже думал, что не дождусь вас! — Ла Валетт с чувством пожал кардиналу руку. — Только вообразите: я приезжаю в Пале и узнаю, что никого нет! Ни вас, ни отца Жозефа… Я оказался совершенно один! Даже мадам де Комбале, как выяснилось, отсутствует! — Да, она уехала в Монмартрский монастырь, — рассеянно отозвался кардинал. — Как?! Совсем?! — Почему? — удивился Ришелье. — Всего на день. Ла Валетт с нескрываемым облегчением выдохнул и снова опустился в кресло. Ришелье тем временем достал из кармана несколько писем и запер их на ключ в одном из отделений бюро. Затем просмотрел документы и письма, которые прибавились за время его отсутствия, и остановился у камина. Только теперь генерал заметил, что Ришелье был одет в простую сутану, черный цвет которой лишь сильнее подчеркивал нездоровую бледность его лица. Кардинал вообще выглядел особенно уставшим, поэтому Ла Валетт не решался нарушить молчание. — Простите, Луи, что заставил вас ждать, — будто в ответ на размышления генерала произнес Ришелье, протягивая руки к огню. — Сегодняшний день оказался богат на новости и совершенно неожиданные повороты в истории с заговором. И кардинал рассказал Ла Валетту о новостях от Сен-Жоржа, о смерти де Гесселя, о найденном при нем пистолете, который был парой тому пистолету, из которого его чуть не застрелили в театре, о том, куда отправились Рошфор, отец Жозеф и мэтр Шико… — Я все проспал! — удрученно вздохнул Ла Валетт, когда Ришелье закончил свой рассказ. В самом деле: стоило ему лишь на сутки отвлечься на сон и отдых, как стали происходить чрезвычайные события! — О нет, Луи, напротив, я очень рад, что вы приехали именно сейчас. С минуты на минуту должны вернуться остальные, и я уверен, им будет что рассказать. В кабинете бесшумно появился Дебурне с подносом. На нем стоял графин и несколько бокалов, один из которых он (с выражением человека, который не потерпит возражений), подал Ришелье. Сделав несколько глотков, кардинал почувствовал, как в груди растекается приятное тепло. Он благодарно улыбнулся камердинеру: это оказалось подогретое вино со специями. Генерал постукивал пальцами по ручке кресла, размышляя над словами Ришелье. Он смутно чувствовал, что выстрел в де Гесселя был выстрелом в будущее. И дай бог, если он отзовется только эхом… — Вообще, чертовщина какая-то, — проворчал Ла Валетт. — Получается, де Гессель причастен к покушению на вас? Или, больше: он и есть Итальянец, у которого вдруг взыграла совесть и который решил застрелиться? Если да, то почему теперь, когда опасность для него миновала? — Я склонен полагать, что это не было самоубийством и де Гесселя убил кто-то из участников заговора. Но, если вы позволите, Луи, я оставлю свои догадки при себе, — добавил Ришелье в ответ на вопросительный взгляд Ла Валетта. — Мне бы хотелось проверить их, а для этого нужны результаты осмотра тела. За дверью послышались тяжелые шаги и бряцание оружия. В кабинет вошел Рошфор. — Монсеньор! Господин генерал! — граф торопливо раскланялся. — Прошу простить меня за опоздание. Дорога заняла намного больше времени, чем мы рассчитывали. — Возникли сложности? — Мы долго не могли отыскать Валера д'Арвиля. Как оказалось, он живет на окраине Латинского квартала. Кучер заблудился трижды. — Вы отыскали обоих? — Да, Монсеньор. Они ждут в кордегардии. Мы поместили их в разных комнатах, подальше от других гвардейцев. Чтобы сведения, которыми они располагают, не были искажены чужим мнением. Ришелье удовлетворенно кивнул. — Очень мудро. Они знают друг о друге? — Нет. — Отлично. В таком случае, предлагаю не терять времени. Пригласите их, пожалуйста, по одному, граф. — Хорошо, Монсеньор. С кого вы желаете начать? Ришелье пожал плечами. — Давайте начнем с господина д’Арвиля.

* * *

Несмотря на срочность, с которой его доставили к кардиналу, и отсутствие со стороны графа Рошфора каких-либо объяснений, Валер д’Арвиль старался сохранять спокойствие. В конце концов, могла быть тысяча причин, по которой он мог понадобиться Его Высокопреосвященству. Впрочем, уже в дороге гвардейца стало одолевать беспокойство: быть может, что-то случилось с Колетт? Но Валер тщательно отгонял от себя эту мысль: его супруга была в Лионе, под покровительством архиепископа. Рядом с ним ей точно ничего не угрожало! Вспомнив о кардинале Альфонсе дю Плесси, Валер мысленно улыбнулся. Когда они приехали в Лион, то первым делом отправились в собор, где стали расспрашивать про Его Высокопреосвященство. Их удивлению не было предела, когда господин архиепископ, одетый в простую черную мантию (изрядно запыленную мелом), спустился к ним со строительных лесов. Еще до того, как ему передали письмо, дю Плесси тепло встретил Валера и Колетт, которые сразу же прониклись доверием к этому проницательному и очень доброму священнику. Он был всего на пару лет старше Ришелье, однако, несмотря на родство (архиепископ приходился министру братом), между ними было мало общего. Живой и открытый, господин дю Плесси как будто тяготился высоким саном и делал все, чтобы скрыть свое положение. Свободное от молитв и обрядов время, он посвящал благотворительности, обустройству прихода и восстановлению собора, и, словно желая стать совершенно незаметным, архиепископ часто носил черную сутану, в которой его принимали за простого приходского священника. Именно поэтому, когда Валер переступил порог кабинета первого министра, ему на мгновение показалось, что с генералом де Ла Валеттом беседовал господин дю Плесси. — Вы желали видеть меня, Ваше Высокопреосвященство, — молодой человек поклонился и застыл в почтительной позе, ожидая, когда кардинал к нему обратится. Ришелье продолжал что-то тихо, совершенно неслышно говорить генералу. Лицо его было неподвижно и лишь по движению тонких губ можно было понять, что он действительно что-то говорил. Наконец, он повернулся к гвардейцу: — Месье д’Арвиль, вы, вероятно, гадаете, по какой причине я пожелал вас видеть. Дело в том, что сегодня утром в своей квартире был обнаружим мертвым ваш друг, Этьен де Гессель. Гвардеец перевел растерянный взгляд с кардинала на лица Рошфора и Ла Валетта. В его черных глазах читалась почти детская надежда, что это неправда, что это какая-то ошибка, шутка… Но их серьезные, печальные лица не оставляли места для сомнений. — Я бы хотел, господин д’Арвиль, чтобы вы до мельчайших подробностей вспомнили события вчерашнего вечера. Ведь вы были последним, кто видел его живым. Гвардеец кивнул. Его рука беспокойно, по нервной привычке потянулась к курительной трубке. — Я бы попросил вас этого не делать, — оборвал его кардинал, но тут же добавил, смягчаясь: — Мои коты не любят запах табака. — Да-да, конечно… Прошу простить меня, Ваше Высокопреосвященство. На загорелом лице д’Арвиля проступил яркий румянец от осознания допущенной им неловкости. — Вы виделись с де Гесселем вчера, верно? — сказал Ришелье, деликатно приходя ему на помощь. — Да… Мы с Этьеном и Акселем фон Дитрихштайном до поздней ночи сидели в таверне «Золотой орел» рядом с Ле-Алем. — Когда вы пришли в таверну? — Должно быть, около семи. Мы сдали дежурство в шесть часов вечера… Фон Дитрихштайн был уже свободен. А путь до Ле-Аля пешком занимает примерно двадцати минут. — Вы были втроем? — Да. Хотели поделиться новостями и отдохнуть. Это была идея Этьена. Он все сокрушался, что почти три месяца нас не видел. — Когда вы ушли? — Около полуночи. Я поехал к себе, а де Гессель повез фон Дитрихштайна домой. Аксель так устал с дороги, что уснул после первого графина вина, — добавил д’Арвиль в ответ на вопросительный взгляд Ла Валетта. — Куда он мог поехать потом? — Не знаю, Ваше Высокопреосвященство. Наверное, к себе. Этьен говорил, что ему нужно хорошенько выспаться перед собранием поэтического кружка, куда его пригласили. — Вы знаете, что это за кружок? — Этьен говорил, что его собирает господин Фаре*. Ришелье понимающе кивнул и принялся ходить по комнате, заложив руки за спину. — Скажите, как вы полагаете, господин де Гессель мог покончить собой? — Нет, — гвардеец так искренне растерялся от вопроса, что даже улыбнулся. — Конечно, нет. — Почему? — Это просто невозможно. Этьен бы никогда на такое не пошел. Он был добрым католиком. К тому же, подобный шаг полностью противоречил бы его характеру. — Да, но вы не видели его три месяца. Быть может, за это время в его жизни произошли какие-то печальные или даже трагические события? — Нет… Я бы знал о них. Мы с Этьеном одновременно поступили в гвардию Вашего Высокопреосвященства, и с тех были друзьями. Я имею в виду… Я хорошо знал его. Тем более что он был открытым человеком. — В таком случае, вы должны знать, были ли у него враги. — Нет, не думаю. Наверняка Этьена кто-то не терпел, но вряд ли настолько, чтобы желать ему смерти. Он легко ладил с людьми и не стремился прославить свое имя на дуэлях. Де Блано в этом смысле намного больше любил риск и незаконные драки. Воцарилась тишина. Граф Рошфор задумчиво смотрел на носки своих сапог, генерал де Ла Валетт хмурился и покручивал кончики усов; кардинал продолжал ходить по кабинету, искоса поглядывая на гвардейца, который теперь молчал, хотя весь его облик говорил о том, что он хотел сказать что-то еще, но не решался. — Вас что-то тревожит, господин д’Арвиль? Взгляд кардинала, хоть и был пристальным, казался лишенным привычной строгости: как будто он вполне искренне хотел узнать причину замешательства гвардейца. Молодой человек посмотрел на Ришелье не то с отчаянием, не то с молчаливой просьбой о помощи. — Я не должен об этом говорить. — Если этого требует характер сведений, вы можете сообщить их мне наедине, — мягко ответил Ришелье и вкрадчивым жестом указал на дверь в соседнюю комнату. — Нет-нет, Монсеньор, просто… Я должен молчать, иначе я стану в ваших глазах предателем, доносчиком… Но и молчать я не могу, — д’Арвиль тяжело вздохнул. — Ведь я поклялся вам в абсолютной верности. К тому же, вдруг это может предотвратить еще одно убийство. — Никто в этой комнате не осудит вас, господин д’Арвиль. Даю слово. Гвардеец взглянул на Ла Валетта и графа Рошфора; укрепившись в намерении, он наконец произнес: — Да Гессель сам пытался найти убийцу де Блано. Ришелье нахмурился. — Давно? — Сразу же после убийства. Этьен говорил, что мы должны помочь следствию и наказать виновных. — «Мы»? — Он хотел, чтобы мы с фон Дитрихштайном присоединились к нему. — И вы присоединились? В бесстрастном голосе кардинала послышались интонации человека, который привык к подчинению, но чей приказ осмелились проигнорировать. — Нет. Я сказал тогда, что не могу пойти против вашего распоряжения, что как офицер не имею право не подчиниться. Тогда мы с де Гесселем чуть не поссорились. — А фон Дитрихштайн? — Он согласился. Ришелье нахмурился еще сильнее, но не ответил. — Вы думаете, ему тоже грозит опасность? — поинтересовался Ла Валетт. — Да. Они ведь могли узнать нечто такое, что навело их на верный след, и обратить на себя внимание убийцы Доминика. Дитри не было в Париже три месяца. Может быть только это его и спасло. В комнате повисла тишина. — Спасибо за вашу честность, господин граф. И за преданность, — добавил Ришелье. — Не каждый способен в горе сохранить разум и не поддаться искушению своеволия. Д’Арвиль с поклоном поцеловал герцогу руку и направился было к двери, но тот остановил его. — Нет-нет, господин граф, — торопливо произнес Ришелье и позвонил. — Вас проводит Эрик. Вы останется в моих покоях до тех пор, пока я не побеседую с фон Дитрихштайном. Пусть все думают, что сначала я выслушал его, а лишь затем — вас. Д’Арвиль кивнул и снова поклонился — но уже не Ришелье, а его деликатности.

* * *

Когда Аксель фон Дитрихштайн вслед за графом Рошфором вошел в кабинет, он не сразу узнал в человеке, который тихо говорил с генералом де Ла Валеттом, кардинала Ришелье. Черная сутана добавляла первому министру лет и делала его фигуру, и без того худощавую, почти бесплотной. Акселю подумалось, что кардинал в ту минуту походил на тень или огромную летучую мышь, вроде тех, что они ловили в детстве в пещерах Ротхаргебирге. — Ваше Высокопреосвященство, — полувопросительно произнес Аксель и поклонился. Ришелье обернулся и холодно кивнул. Слова д’Арвиля подтверждались: фон Дитрихштайн, действительно, выглядел очень скверно, как человек, которого только что вытащили из постели после кутежа или долгой, тяжелой дороги. — Месье фон Дитрихштайн, — начал кардинал без всякого вступления, — вы знаете, где сейчас находится господин Этьен де Гессель? — Нет, Монсеньор. Но осмелюсь предположить, что он или дома, или делает визиты. — Когда вы видели его в последний раз? — Вчера. Мы с Этьеном и Валером д’Арвилем пошли после дежурства в таверну, чтобы выпить. — Когда это было? —Должно быть, около семи. — Когда вы разошлись? — Не знаю. Точнее, я не помню. Кардинал удивленно посмотрел на гвардейца. — Я был с дороги. Не спал двое суток… После первого кувшина вина я… уснул. Казалось, еще чуть-чуть и фон Дитрихштайн сгорит от стыда. — Если вы ничего не помните, то как же вы добрались до дома? — продолжал Ришелье, будто бы не замечая смущения гвардейца. — Меня довез Этьен. — Вы знаете, куда он поехал потом? — Наверное, к себе. Ришелье собирался было задать следующий вопрос, но дверь отворилась, и в кабинет вошел Дебурне. Несмотря на внезапно прерванный разговор, он, не спрашивая позволения, подошел прямо к Ришелье и стал что-то неслышно говорить ему на ухо. По мере того, как камердинер говорил, взгляд герцога как будто смягчался; напряжение в его облике исчезало, уступая место утомлению. Вытянутое лицо в обрамлении мягких, пепельно-серых от седины волос (Аксель вдруг понял, что впервые видит Ришелье с непокрытой головой) казалось чахоточно бледным; большие глаза, чуть красноватые от усталости, влажно блестели в свете камина и лишь усиливали общее впечатление нездоровья. Фон Дитрихштайн вновь невольно задумался о том, каким, в сущности, хрупким он был. Гроза Европы и гений дипломатии, суровый и всесильный министр Франции, уже ставший легендой, при более близком знакомстве оказывался далеко не самым сильным человеком: болезненный, склонный к нервным расстройствам и истощению, он слово воплощал идею о торжестве духа над плотью. Дух этот был настолько силен, что подчинял себе окружающих и заставлял трепетать непокорных, которые мгновенно забывали, что перед ними был, хоть и могущественный человек, но все же простой смертный, из плоти и крови. Наверное, то же самое чувствовали сенаторы, которые так и не решились нанести Цезарю удар. Наконец, камердинер закончил свой доклад. Ришелье так же тихо задал несколько вопросов (до слуха Акселя донеслось: «С ней точно все в порядке?») и отдал какие-то распоряжения. Дебурне кивнул и, коротко поклонившись, поспешил покинуть кабинет. Кардинал задумчиво посмотрел ему вслед, перебирая висевший на груди наперсный крест. Вдруг его взгляд упал на фон Дитрихштайна, который с неподвижностью изваяния смиренно ждал, когда наступит его черед. Ришелье вздохнул и устало потер переносицу, будто припоминая, о чем шла речь. — Видите ли, месье фон Дитрихштайн, сегодня утром господина де Гесселя нашли мертвым в своей квартире. И вы были последним, кто его видел. Дрожащей рукой фон Дитрихштайн провел по белокурым волосам. В его голубых глазах отразилось лихорадочное движение мыслей. — Main Gott…  Этого не может быть… Я же видел его только вчера… Мы же… Ришелье подошел к столу, налил вина в бокал и молча протянул его гвардейцу. Весть о смерти друга, определенно потрясла его. Аксель сделал несколько глотков и немного перевел дух. — Aber wie? То есть… Как это произошло? — Вот это мы и пытаемся выяснить. В тот вечер вы не заметили ничего необычного в поведении де Гесселя? Может быть, он был взволнован, расстроен чем-то? Или, напротив, слишком оживлен? — Нет, не думаю. Я не заметил ничего необычного. — У него были враги? Фон Дитрихштайн задумчиво пожал плечами. — Наверное, они есть у каждого. Но я никогда не слышал, чтобы де Гессель с кем-то ссорился и уж тем более враждовал. — Значит, нет никого, кто желал бы ему смерти? — Нет. Я уверен, что нет. Ришелье снова заходил по комнате. — Видите ли, господин фон Дитрихштайн, я уже не раз говорил вам, что больше всего ценю в людях преданность. От тех, кто желает служить мне, я жду покорности и беспрекословного следования приказам. — Простите, Ваше Высокопреосвященство, но я не совсем понимаю… Кардинал круто повернулся на каблуках к Акселю. — Я знаю, что вы с де Гесселем пытались самостоятельно найти убийц де Блано. Фон Дитрихштайн побледнел. — Ваше Высокопреосвященство, мы действительно хотели… — Вы ослушались моего приказа? Брови кардинала приподнялись; по выражению его лица невозможно было понять, он в самом деле удивлен, или же он разыгрывает удивление, чтобы заставить не покорившегося офицера трепетать. — Я не хотел… — Да или нет? Неприятные водянисто-серые глаза устремились на гвардейца. Лихорадочно соображая, что ему делать, Аксель принял единственно возможное решение. — Я не имею права и сил обманывать вас, поэтому позвольте мне облегчить душу признанием, — преклоняя колено произнес он. — Я действительно ослушался вашего приказа, но, умоляю, выслушайте меня… Ришелье нахмурился. Он был очень недоволен, но властным жестом дал понять, чтобы Аксель продолжал. — Уверяю, ни я, ни месье де Гессель не задумывали ничего дурного. Мы лишь хотели помочь… Поэтому я согласился присоединиться к поискам. — Что вы узнали? — В тот день, когда капитан объявил о смерти де Блано, мы с де Гесселем отправились сначала в таверну, где он часто бывал, но там не оказалось ничего подозрительного, поэтому мы пошли в «Марэ». Де Блано часто там бывал. — С кем вы говорили в театре? — Я не знаю… Этьен оставил меня за кулисами, а сам пошел поговорить с кем-то из актеров. — С кем именно? — Я не помню… Я не знал их. Я никогда раньше не был в «Марэ». Да и вообще в театре. — Что было потом? — Этьен сказал, что никто из актеров не заметил ничего подозрительного в поведении де Блано, и мы разошлись. — Вы продолжили поиски? — Нет. Де Гессель не знал, где искать дальше и предположил, что смерть де Блано действительно могла быть трагической случайностью. Он сказал, что надежда только на официальное расследование и что вы, Монсеньор, никогда не оставите убийцу безнаказанным. С тех пор мы больше не говорили об этом, а потом… Я уехал в Вестфалию. — Де Гессель мог сам продолжить поиски? — Не знаю, Монсеньор. Мне казалось, что он и правда думал, что лучше оставить попытки и положиться на следствие. Ришелье задумчиво пригладил усы. — Монсеньор, — вновь заговорил фон Дитрихштайн с трудно скрываемым отчаянием, — я глубоко раскаиваюсь в том, что ослушался вас. В те дни я был ослеплен горем, и голос моего сердца, которое болело за преждевременную гибель друга, звучал громче голоса разума. Моему преступлению нет оправдания, но я уповаю на ваше милосердие. Ришелье тяжело выдохнул и отвернулся от фон Дитрихштайна. Он сделал несколько шагов по комнате, слово в задумчивости, но Ла Валетт и Рошфор видели неприкрытое раздражение и злость в глазах герцога. Впрочем, когда он вновь обернулся к гвардейцу, в выражении его лица не читалось ничего, кроме ледяной строгости. — Вы осмелились ослушаться моего приказа, пойти против распоряжения капитана. Вы проявили своеволие, за которое заслуживаете исключения из гвардии. Я прощаю вас на этот раз исключительно из уважения к вашему дяде и покойному отцу. Но в следующий раз — пеняйте на себя. По мере того, как кардинал говорил, его ровный голос становился тише. Реальные и серьезные угрозы никогда не бывают громкими — они всегда тихие или даже безмолвные. Ришелье жестом дал понять, что разговор окончен. Фон Дитрихштайн поднялся, отвесил глубокий поклон и поцеловал герцогу руку. Кардинал простил его, но Аксель по-прежнему чувствовал себя скверно, как никогда.