Часть 1
6 апреля 2023 г., 02:42
Чону резко распахивает глаза, потревоженный чем-то громким и неожиданным, оседая на кровати. Сердце, что стало уже привычным явлением, бешено колотится в груди, во рту пересохло, а руки сами тянутся под подушку, сжимая в кулаке ручку ножа, что он там хранил. Так, на всякий случай. Он с минуты слишком быстро, слишком дергано осматривает комнату на возможное наличие нежелательных лиц, бегающими глазами перепрыгивая то со стола, то на входную дверь, натыкаясь лишь на свой привычный чемодан с отвалившимся колесиком. Кажется, никого. Ему снова показалось?
В его маленькой комнате, в которой даже выпрямиться нормально нельзя было, сейчас подозрительно тихо и темно. Выгнув шею, чтобы присмотреться, он отмечает, что за маленьким окошком, которое даже открыть с трудом нормально нельзя было, постепенно сгущаются тяжелые, свинцовые тучи, оповещающие о, видимо, скоро приближающейся непогоде. В это окно он почти никогда не смотрел, там и посмотреть было не на что, но в глубине души он завидовал тем, кто находился за ним. Ведь это они встречали каждый день с улыбками на лицах и спокойной душой, а не он. Ведь это они с удовольствием возвращались после тяжелого рабочего дня к себе домой, а не он. А еще они не боялись спать по ночам, беспокоясь о том, что завтра уже не проснутся, но никак не он. Вместо этого Чону приходилось каждый день видеть в отражении старого, заляпанного чужими мерзкими пальцами зеркала, свое осунувшееся и мрачное отражение, оборачиваться на каждый шорох и держать нож под подушкой.
— «Чону, ты просто на все слишком остро реагируешь, будь проще», — в такие моменты, когда эмоции зашкаливают и берут вверх над всем его естеством, когда он сам не знает, чего ему больше хочется: забиться в угол или бежать со всех ног, в голове противным скрежетом прорезается голос Джехо, для которого все всегда хорошо.
— «Ты изменился в последнее время. Я волнуюсь за тебя», — голос Джехо сменяется на голос Джиын, но, сколько бы раз Чону не пытался переубедить себя, сколько бы раз он не хотел напарываться на грубую реальность, он не чувствовал в ней той обеспокоенности, о которой она говорила. Чону изменился за короткий промежуток времени, изменился сильно и это правда. Он больше не улыбался и не шутил, вместо этого всегда ходил чем-то озабоченный. С Чону стало трудно находиться рядом. И это стало напрягать других.
Он жмурится сильно и до разноцветных пятен перед глазами, сжимает кулаки и откидывается назад на жесткую кровать, натружено вздыхая. Все должно было быть не так! Почему он должен прожигать свою молодость, сидя в этом грязном общежитии, постепенно теряя рассудок от каждодневных мыслей, что буквально съедали его заживо, пока остальные веселятся и проводят свою юность так, чтобы она навсегда закрепилась в воспоминаниях как что-то светлое и теплое? Он тоже считал, что заслуживает счастья, он ведь ничем не хуже других, всеми силами старается вести себя дружелюбно и впахивает на осточертевшей работе, но почему-то его молодость, в отличии от других, наполнена запахом сырости и ощущением каждодневного пристального взгляда на себе, что заставляло кожу покрываться мурашками.
Видимо, сам того не ведая, листая от скуки новости в телефоне, он умудрился уснуть. Скорее всего, на нем сказывалась каждодневная усталость. Он плохо спал по ночам, днем утруждался пуще прежнего и так было по кругу изо дня в день, оттого, видимо, его организм и решил отключиться, выбив себе немного времени на отдых и восстановление. К счастью, он хотя бы запер дверь и к нему бы точно никто не нагрянул. Где-то вдалеке слышатся раскаты грома, того самого, из-за которого он проснулся, а спустя пару минут Чону слышит, как прохладные капли летнего дождя начинают быстро-быстро стучать по стеклу. Такое мелодичное постукивание успокаивает, он переворачивается набок к стене и закрывает глаза, в надежде поспать еще немного.
Он лежит пять минут, десять, пятнадцать, двадцать, но намека на приближающийся сон и в помине нет. Что ж, как бы горько и в то же время смешно ему ни было это осознавать, но даже его собственный организм не на его стороне и оставшееся время до ночи ему придется найти, чем себя занять. Чону не хочет оставаться здесь, в этом общежитии не в ночное время суток и ранним утром обычно его застать нереально и сейчас ему своим привычкам изменять не хочется, поэтому он прикидывает, куда лучше сходить: проторчать все время в парке или сходить поиграть в компьютерный клуб, но все, как и всегда, упиралось в деньги. Ему думается, что было бы здорово пригласить погулять Сокюна, скинуться и вместе выпить пива в каком-то баре. Тот бы обязательно начал рассказывать ему одну из своих тысячи историй и писатель бы действительно отвлекся от гнета реальности.
Углубившись в свои мысли, сначала он даже не понял, почему не только в его комнате, но и во всем общежитии в целом, настолько тихо. Это было очень странно, парень даже искренне удивляется. С самого его первого дня здесь всегда было шумно, у хозяйки работал телевизор на полную громкость, по коридорам сновал туда-сюда один из близнецов и, конечно же, как же без ругани. От постоянного количества громких звуков болела голова, хотелось накрыть чем-то уши, оттого он часто спал в наушниках, включая что угодно, лишь бы не слышать ничего. Но сейчас было тихо и, признаться честно, это не могло не радовать. Все-таки, не всегда же ему переживать плохие дни, правильно? Видимо, Вселенная решила смилостивиться над ним и подарить хоть один спокойный день за все эти нескончаемо долгих пару недель. А еще везде было темно, хоть цифры на дисплее его телефона показывали, что недавно всего-навсего перевалило за полдень. Это было действительно необычно, но Чону к странностям уже привык, а если благодаря таким он сможет хоть немного отдохнуть, то пускай они происходят почаще.
Он аккуратно, чтобы вконец не раздолбать свой итак держащийся на добром слове чемодан, отодвигает его и поворачивает ключ в двери несколько раз, выходя в длинный коридор, не изменяя своим привычкам и предусмотрительно запирая дверь снова. Коридор встречает его зловещей тишиной и изредка поскрипывающими старыми досками. Чону не любил здесь надолго задерживаться, ведь, каждый раз, когда он смотрел вглубь, ему казалось, что проход в конце, ведущий на заливающуюся дождем улицу, становился все дальше и дальше, а он, стоящий тут в полном одиночестве, наоборот начинал спешно отдаляться. Казалось, что сзади его на себя тянуло множество длинных рук с костлявыми пальцами, они все затягивали и затягивали его и вот уже и не было никакого прохода вовсе, из которого лился свет, а перед глазами стояла обычная тьма, присущая этому общежитию. От таких слишком реальных оптических иллюзий у него непременно начинала кружиться голова и он в спешке мотал ею, разворачиваясь и уходя восвояси.
Но Чону помнил, для чего он здесь — он до сих пор теплил надежду на то, что Сокюн согласится сходить погулять с ним. Так много находиться в этом месте было для парня, кажется, вредно, он непременно начинал дурно себя чувствовать и появлялась резкая потребность в том, чтобы выйти и проветриться. Он надеется, что Сокюн сейчас, также как и он, здесь. За то время, пока он просто стоял в коридоре, он никого не увидел. Они что, все сговорились собраться и уехать вместе куда-то, не сказав Чону? Если это так, то он был бы на седьмом небе от счастья, настолько они все ему осточертели. Как бы то ни было, он все равно намеревался сходить куда-то, а с Сокюном или нет — разницы нет. Но, все-таки, вместе веселее.
Он подходит к двери комнаты и, не мешкая, стучит пару раз. В тишине, прерываемой лишь дождем, звук ударившихся об дерево костяшек кажется неестественно громким и парень воровато озирается, в надежде, что сейчас никто не выглянет из-за других открывшихся дверей и не нарушит его итак слишком хрупкое и иллюзорное спокойствие. Но за дверью друга ничего не слышно. Он пробует постучать еще раз, но краем уха не улавливает даже копошения. Чону хмурится и поджимает губы, чувствуя, как противное чувство тревоги постепенно зарождается в груди и расползается по всему телу, а тишина, что пару секунд назад для него была манной небесной, сейчас начинает противно давить на уши.
— «Почему он не отвечает?» — думается Чону, а рука машинально опускается на ручку двери, с силой ее сжимая.
В голову сразу начинают закрадываться тревожные мысли. А вдруг с ним что-то случилось? Сколько раз он говорил ему не быть таким открытым по отношению к окружающим его людям, сколько раз он предостерегал его, но тот все не слушал. Он чувствует, как в нем начинает закипать злость, перемешанная с паникой. В последнее время люди только и делают, что отворачиваются от него, но последнее, чего бы ему хотелось, это чтобы кто-то страдал по его вине. Особенно Сокюн, который был ни в чем не виноват.
Писатель судорожно сглатывает, когда его голову посещает мысль о том, что вдруг это он успел что-то сделать с Сокюном. В основном он не чувствовал к людям, посягающим на его личные границы, ничего, кроме агрессии и желания поскорее поставить зазнавшихся на место, но жилец из 304 комнаты искренне его пугал. Он совершенно не понимал его, но уже давно знал, что хочет держаться от него как можно дальше. Вот только, Чону мог думать про себя все, что угодно, совершенно не догадываясь, что за него уже все давно решили, а узнавать его мнения никто не спешил. При желании, он мог найти Чону в любом месте и в любое время, а обнаруживать его весело болтающим с кем-то другим совершенно ему не нравилось, хоть внешне он всегда оставался полностью непроницаемым. Он расценивал это как посягательство на то, что уже принадлежит ему, он видел рядом с Чону только потенциальных раздражителей и если по, в его извращенном понимании, нормальному они уяснять не хотели, то использовать другие методы, чтобы убрать их, можно было. Ведь, как он и говорил, если он один раз вцепится, то уже не отпустит. В особенности жильца из 303 комнаты.
Решив больше не терзать себя мыслями, которых с каждой секундой становилось все больше и больше, он резко дергает ручку двери на себя, вваливаясь в маленькую комнату. Будь, что будет, ему уже все равно, что он там увидит. А если понадобится, он обязательно начистит самодовольную рожу жильца из 304. Что правда, стоит ему только открыть дверь, как он тут же, словно ошпаренный, выскакивает обратно в коридор, прикрывая дверь настолько, что из щели виден лишь его нос. Он раздраженно жмурится и корит себя за излишнюю эмоциональность.
Сокюн лежал на кровати и преспокойно спал.
Чону чувствует, будто с его плеч разом сваливается что-то тяжелое и он с облегчением выдыхает, прикладывая руку к груди и пытаясь унять бешенное сердцебиение. Ну вот, снова он себя накрутил. Может, остальные были правы и ему и вправду не стоит так зацикливаться? Настолько резкий выброс адреналина утомляет его и парень чувствует себя выжатым, словно лимон. Тем не менее, как он себя чувствует и все остальное уже не имеет смысла, потому что с Сокюном все хорошо и это главное.
Чону снова входит к нему, прикрывая за собой дверь. Видимо, сегодняшняя непогода и его разморила, оттого он и заснул. Хотя, это было неудивительно, в отличии от Чону, который часто не мог подолгу сомкнуть глаз, проблем со сном друг не испытывал, спя даже днем, чем часто пугал писателя до чертиков, когда тот не мог ему дозвониться. Чону приподнимает уголки губ в подобии улыбки. Все-таки, Сокюн был очень хорошим. Лучшим человеком, которого он встретил за последнее время. Он, весь такой веселый и громкий, отлично дополнял тихого и молчаливого Чону и ему искренне нравилось находиться в компании нового друга. Он хранил это в секрете и никому не рассказывал, но, как только он накопит достаточное количество денег, чтобы снять комнату или квартиру, он обязательно предложит Сокюну переехать вместе с ним. Он просто обязан вытащить его из этого адского места, пока оно не затушило тот жизнерадостный огонек, что так привлек Чону. И, он уверен, Сокюн согласится жить с ним. Вместе им будет точно лучше. Что правда, Сокюн был слишком добрым и доверчивым и многое не понимал, сколько раз бы парень не предостерегал его, поэтому ему хотелось во что бы то ни стало защитить друга.
Сокюн даже спит по забавному, полностью раскинувшись на кровати так, что одна рука упиралась в стену, а нога свисала на пол. Он был не укрыт, поэтому парень, прокравшись на цыпочках вглубь комнаты, чтобы ненароком не разбудить его, аккуратно хватается за краешек одеяла и накрывает его, вдруг тому будет холодно. Парень что-то мычит во сне и утыкается лицом в одеяло, а у Чону приподнимается настроение. Он расценивает это как за слова благодарности и шутливо кланяется, мол, не за что. Ему хочется сесть на край кровати и остаться так до того момента, пока тот не проснется. Ему совершенно не хочется уходить. В отличии от других комнат, здесь было более светло и даже теплее как-то. Но он пересиливает этот порыв и, еще раз кинув на Сокюна взгляд, выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь.
Видимо, общество друга на нем хорошо сказывается, потому что у него появляется идея. Пока тихо и спокойно, нужно этим пользоваться, поэтому он возвращается к себе в комнату, чтобы стянуть со стола свой ноутбук и отправиться на кухню. В своей комнате ему часто бывает душно и тесно, а на кухне хотя бы будет просторно, тем более, он уверен, что сейчас его никто не потревожит. Сначала ему думается, что было бы неплохо найти себе что-нибудь попить, но к пакетикам с кофе в пыльном ящике он притрагиваться, честно сказать, побаивался, а в холодильнике пива не было, поэтому он решает, что лучше сейчас сосредоточиться на работе, а купить себе что-то можно и после нее.
Ему думается, что к написанию своей книги он не возвращался, кажется, целую вечность. Ему просто было не до этого, начиная с проблем в общежитии, заканчивая проблемами на работе, но он был рад вернуться к тому, что ему действительно нравилось. Раскрыв программу, в которой он обычно писал и размяв пальцы, он принимается быстро строчить по клавиатуре. Писательство было одним из немногих вещей, которые действительно могли заставить его позабыть обо всем и погрузиться в выдуманный мир своей истории, позволяя захлестнуть себя и абстрагироваться от всего. Минутами позже Чону действительно ловит то мимолетное вдохновение, которого ему так не хватало и придвигается к экрану еще ближе, наблюдая за тем, как белая страница быстро заполняется буквами, что выстраиваются в слова, а после в предложения. Ему даже не нужно задумываться о том, что писать — вдохновение само несет его, поэтому он все печатает и печатает, перед глазами видя рисующуюся картину происходящего.
Настолько увлекшись процессом, он даже и не заметил того, как, прислонившись к стене, за ним уже долгое время наблюдали. Видимо, только вернувшись с работы, в белоснежной рубашке и черных штанах, он был как всегда бесподобен. Он и вправду отлично поддерживал свой идеальный образ, ничто не могло поколебать его размеренность и беспристрастность, но глаза уже как минут десять были прикованы к усердно пишущему что-то парню, с каждой секундой приобретая все более странное выражение — лукавое вперемешку с заинтересованным. Сейчас у Мунджо не было желания тревожить его, наоборот, ему хотелось изучить его новую сторону, ненароком открывшуюся перед ним. Парень точно не собирался ее ему показывать, отчего Мунджо было в сто раз приятнее застать его врасплох. Сейчас Чону был таким расслабленным, таким спокойным, необремененный никакими мыслями, что мужчина невольно любуется им, разглядывает новые эмоции, проступающие на его лице, прищурив глаза и склонив голову набок, словно лис.
— «Очаровательный» — кончики пальцев подрагивают в напряжении и Мунджо всеми силами старается не расплыться в хищной улыбке прямо здесь.
Чону так близко, но в тоже время далеко. Он сидит прямо здесь, рядом, только руку протяни, но дантист раз за разом натыкается на колючую стену, что тот каждый раз возводил перед собой, стоило только мужчине появится в его поле видимости. Как бы сильно Мунджо старался играть в хорошего, как бы сильно не старался показать, что ему, между прочим, все равно, как Чону будет вести себя с ним, но, признаться честно, смотреть на то, как тот улыбается тому безмозглому придурку из соседней комнаты или его девушке, постепенно начинало приводить Мунджо в раздражение. А стоило Чону завидеть его, как тот сразу же щетинился и закрывался. Он хотел, чтобы Чону смотрел так только на него, как смотрит на них. Зачем ему другие, если есть он? Будь это кто-то другой, Со бы точно не стал так долго терпеть, но этот нелепый мальчишка был слишком особенным для него. Но ничего, он умеет ждать. Он обязательно дождется момента, когда Чону поймет, что больше не нужен никому. И тогда появится он. Чону будет никому не нужен, кроме него. Заключит в объятиях, будет успокаивающе гладить по содрогающейся в рыданиях спине и шептать на ухо, что только рядом с ним он будет желанен и в безопасности. А когда глупый зайчонок Чону поверит в это, хитрый лис Мунджо сожрет его, подогнет под себя и они останутся навсегда только вдвоем.
— Нечасто тебя здесь увидишь, — бархатный, вкрадчивый голос Мунджо разрезает тишину, заставляя Чону наконец обратить на него внимание.
Писатель резко подскакивает от неожиданности, переключая весь центр своего внимания с ноутбука на слишком неожиданно появившегося нарушителя его спокойствия. Он с шумом захлопывает крышку ноутбука и уставляется на Со, что стоял и смотрел на него, в отличии от Чону, не выдавая никаких признаков смущения и реагируя на ситуацию так, будто это что-то само собой разумеющееся. Зачем же нужно было так резко появляться, еще и без предупреждения? У Чону, что почти каждый день находился в постоянном состоянии нервного напряжения сейчас, кажется, чуть не вылетело сердце из груди. Если Мунджо решил так подшутить над ним, то это была самая несмешная шутка в его жизни. Хотя, признаться честно, ему было несколько стыдно так бурно реагировать перед ним, будто тот застал его за чем-то постыдным, хоть парень не сделал ничего такого, чтобы чувствовать, как уши постепенно теплеют, приобретая красный цвет.
— Что?! — парень тяжело дышит и пытается вспомнить, что тот только что сказал ему, но ничего не выходит. Резкое появление Мунджо сбило его с толку и он даже не услышал его слов. — Можно было постучаться!
Мужчина, кажется, пропустив все его недовольства мимо ушей, заходит вглубь кухни, надвигаясь на место напротив парня. Чону придвигает ноутбук к себе, словно опасаясь, что Мунджо сейчас выхватит его, и наблюдает за ним, что преспокойно опускается на стул, оказываясь прямо перед ним. В последний раз они сидели на кухне за одним столом тогда, когда Мунджо предлагал ему попробовать вырезку, что делала хозяйка, и предлагал он, кстати, достаточно усердно, что вызывало у писателя странные чувства. Тот момент достаточно хорошо засел в памяти, чтобы напрочь отбить у парня желание еще когда-либо обедать со странным соседом.
— Я сказал, что ты либо на работе, либо у себя в комнате, а здесь совсем не появляешься. Это действительно удача — встретить тебя здесь, — невинно повторяет Мунджо, чтобы в следующую же секунду осадить его. — Это вроде как не твоя комната, чтобы стучаться перед тем, как войти. Или ты еще не привык к жизни в общежитии?
Чону закусывает внутреннюю сторону щеки и тупит взгляд, чувствуя себя перед Мунджо провинившимся школьником. Атмосфера из благоприятной и комфортной, стоило мужчине переступить порог кухни и заговорить, сразу нагнетается, Чону даже может ощущать, как она оседает на него, отчего даже дышать трудно, все сгущается и теряет былые краски. У парня вконец портится настроение, вдохновение пропадает, а желание поскорее выйти на улицу, даже несмотря на дождь снова появляется. На самом деле, он был не против сходить куда угодно, лишь бы не видеть раздражающее лицо напротив, ему было сложно с ним находится. Он не знает, что ответить на упрек мужчины, поэтому между ними (или это распространялось только на Чону?) повисает неловкое молчание. Он надеется, что Со скоро станет скучно сидеть в тишине и он уйдет, потому что вести с ним беседы парень намерен не был.
— Я тебе помешал? — как бы не так. Словно надоедливая муха, сколько ни отгоняй, она все равно не отцепится. Также было и с Мунджо, которому, видимо, было все равно на замкнутость Чону, оттого он и пытался его разговорить. И чего он к нему прицепился?
— Да нет, я уже все равно хожу, — он прислоняет ноутбук к груди, стараясь побыстрее встать из-за стола и поспешно выйти из комнаты. С него хватит. — Ты, наверное, устал после работы, отдыхай.
Он не успевает сделать и пары шагов по направлению к выходу, как чувствует, как на его запястье сжимаются длинные пальцы дантиста, слишком сильно сдавливая кожу и оставляя на ней красные пятна. Чону в недоумении переводит взгляд то на Со, то на его руку и вопросительно выгибает бровь. Он чувствует, как постепенно начинает раздражаться: за этот короткий промежуток времени Мунджо успел испоганить ему все настроение, а теперь считает, что может без разрешения хватать его везде, где только вздумается. Он учащенно дышит, играя желваками и сжимая свободной рукой ноутбук, борясь с желанием сейчас же заехать им Мунджо по голове.
— Ты что творишь?! С ума сошел?!
Он не успевает разозлиться окончательно и осуществить задуманное, потому что Мунджо, видимо, устав это терпеть, медленно поднимается из-за стола, нависая над резко сникшим Чону. Мунджо был выше его на целую голову, писатель упирался ему в грудь, а широкая спина застилала обзор на все, что находилось сзади нее. Парень на секунду заглядывает ему в глаза, чтобы потом сразу же перевести взгляд в пол. Мунджо не кричал на него, не пытался себя отстоять, он просто смотрел на него — смотрел так, будто, кажется, сейчас вот-вот заглянет ему в душу. Аура, исходящая от него, пугала, Чону и сам не мог объяснить, как тому удалось усмирить его одним лишь выражением глаз. Начать перепалку с Мунджо в таком его состоянии было себе дороже, поэтому он решает прикусить язык.
— Лапуля, расслабься, — в своей привычной манере он касается ледяными пальцами его горла, слегка сжимая. Парень на секунду перестает дышать, настороженно наблюдая за каждым его движением. Все это ему очень не нравилось. — Ты слишком напряжен. Я ведь просто хочу подружиться с тобой, а ты всегда говоришь мне пару слов и сразу убегаешь. Не бойся, я же тебя не съем. Любишь играть в кошки-мышки?
— Можно я пойду? — еще чуть-чуть и Чону начнет умолять отпустить его.
— Сядь, — приказным тоном с прослеживающими холодными нотками отвечает ему Со и у Чону не остается другого выбора, кроме как повиноваться. Увидев, что его слушаются, настроение Мунджо снова меняется на привычно нейтральное. — Извини, не хотел подглядывать, но так уж вышло. Я увидел, как ты что-то писал здесь, — он кивает на его ноутбук, который Чону все еще продолжал прижимать к себе так, будто это единственное, что у него осталось. — Это та твоя книга, про которую ты мне рассказывал?
— Ах, да. Но я ее еще не дописал, она совсем сырая и в ней слишком много несостыковок, потом придется еще сто раз проверять, как допишу, — отстраненно отвечает Чону.
— Проверять? Что же ты сразу не сказал? — резко оживляется Мунджо и Чону понимает, что взболтнул лишнего. — Можно взглянуть?
— Ну, я не уверен, что тебе понравится, как она написана. Я ведь только начал, там еще куча непонятных моментов, — начинает упираться парень. — Давай я лучше сначала допишу, а потом дам тебе почитать, хорошо? — придется отложить написание книги на пару месяцев.
— Не прибедняйся, я уверен, даже твои черновики хорошо написаны, — Со отступать явно не собирается. — Ну так что? Покажешь?
Он на секунду задумывается, решая, как поступить. С другой стороны, давать читать такое абсолютно чужому для него человеку будет неправильно. Чону действительно вкладывал всего себя в свою книгу и давать Мунджо сейчас читать ее черновой вариант будет совместимо с тем, что он позволит ему пробраться в свой внутренний мир. Но, с другой стороны, мужчина не отвяжется от него и, что еще хуже, снова может начать злиться. Может, все-таки согласиться? Как бы сильно он бы ни был ему неприятен, но тогда, ночью на крыше, он действительно говорил занятные вещи, к которым Чону прислушивался. С большим недоверием, он открывает крышку ноутбука под загоревшийся взгляд дантиста и поворачивает его к нему.
— Вот, но не думай, что сразу увидишь какое-то произведение искусства, я тебя предупредил, — буркает Чону, отворачиваясь.
— «Настоящее произведение искусства уже давно сидит передо мной» — Мунджо сдерживается, чтобы не сказать это, вместо этого коротко кивая и придвигая ноутбук к себе поближе.
Мужчина принимается быстро-быстро водить глазами по тексту, увлеченно читая, а Чону с такой реакции становится даже как-то приятно, что ли. Со был единственным человеком, кто проявлял действительный, подлинный интерес к тому, что Чону мог смело назвать своим любимым занятием. Пока остальные говорили, что писательство — это обычная трата времени и бред, сохранившийся с подросткового возраста, что оно ему ничего не принесет, Мунджо же реагировал иначе. Поощрял его, говорил, что верит в него и у него все получится. От таких слов Чону и сам начинал невольно улыбаться. Приятно, когда есть человек, которому не все равно, пока остальные просто неопределенно жмут плечами и отмахиваются. Парень бы поверил и проникся к нему, если бы он не знал, какой он человек на самом деле.
Но, стоит отдать Мунджо должное. Чону был в некоторой степени ему благодарен, потому что тот часто вытаскивал его из различных передряг, в которые он умудрялся попасть. По правде говоря, кроме Сокюна, что в этом крохотном общежитии, что в многомиллионном Сеуле, друзей у него, по сути, не было. А остальные, с кем он общался, либо его открыто ненавидели, либо он недолюбливал их сам. Характер писателя нельзя было назвать легким, он и сам это понимал, из раза в раз пытаясь бороться со своими безудержными вспышками неконтролируемой агрессии, что иногда были настолько сильными, что застилали глаза красной пеленой, а ужасные образы, на которых он избивает каждого, кто посмел нарушить его покой, не желали выходить из головы. Вот поэтому он часто и не мог удержаться от едких комментариев или громких криков, а жильцы, взгляды которых давили на него все сильнее и сильнее, кажется, только и добивались этого, противно улыбаясь. Особенно раздражал тот мерзкий извращенец из 313, который постоянно грозился его убить и от которого несло за версту. Если бы Чону только мог, он бы вбил его в стену, чтобы снести это противное выражение с его лица, а потом…
— О чем задумался? — спрашивает Мунджо, резко возвращая его в реальность от сцены избиения.
— Ни о чем, читай дальше, — мужчина тихо смеется, а у Чону снова ощущение, что тот залез к нему в мысли и все узнал.
Чону действительно пару раз был готов пуститься во все тяжкие и начать влезать в драки со всеми, кто осмелится хоть косо взглянуть в его сторону, если бы не Мунджо. Со обладал удивительной способностью появляться четко в том месте и в то время, когда был нужен. Как будто он уже знал, что будет нужен. Он имел странное влияние над всеми жильцами. Его боялись и слушались, а делал он для этого минимум, ему было достаточно просто взглянуть на них. Писатель не забывает о том, как все сразу же сникают, стоит ему только появится в поле зрения. Не забывает он и том, как Мунджо самолично притащил его, без сознания, к себе в стоматологию, чтобы подлатать после того, как он, снова поддавшись на поводу у чувств, ввязался в драку. Очнувшись, он даже не чувствовал боли, а раны впоследствии сходили быстро. Видимо, он сделал все осторожно и внимательно. Даже заботливо. Чону до сих пор не понимал, зачем Мунджо приглядывал за ним и защищал его. Зачем ему это нужно?
— Чону, у тебя талант, — заключает Мунджо, закрывая ноутбук и передавая его оживившемуся парню. — Жаль, что из-за неблагодарной работы он пропадает зазря. Ты так не считаешь?
— Я бы не сказал, что у меня талант, я просто долго практиковался прежде чем смог писать так, как сейчас. Да и вообще, мне все еще кажется, что я пишу достаточно посредственно, — тушуется он, пожимая плечами.
— Ну брось, мне ведь виднее со стороны.
— Но про работу я согласен, она действительно неблагодарная! Все думают только о себе и плевать они хотели на остальных. Не думаю, что они когда-либо смогут понять меня, мы слишком разные. Если честно, мне там не нравится, — он переводит взгляд на внимательно слушающего его Мунджо.
Их отношения с Со были слишком сложными и непонятными. В основном он раздражал и пугал Чону одним лишь своим присутствуем. Всегда странно смотрел, странно улыбался, странно называл. Парню рядом с ним было некомфортно. Иногда он чувствовал, что даже не может находится с ним в одной комнате, настолько сильно он давил на него. Но с другой стороны, разговоры с Мунджо всегда были наполнены чем-то новым для него. Он был старше, имел достойную работу и больше опыта в жизни. А еще он говорил то, что Чону хотел услышать и это не могло не располагать к себе. Впервые за долгое время Чону чувствовал себя нужным. Что правда, чем больше он пытался углубиться во все тонкости их отношений и понять, что между ними происходит и как ему к нему относится, тем больше у него начинала болеть голова и он откладывал идею разобраться в них самих в долгий ящик.
— Любишь работать один?
— Да не то чтобы, — тянет он, пожимая плечами, — главное, чтобы коллектив был нормальным. В этот раз мне с ним не повезло. Хотя мне говорят, что мне нужно научиться находить общий язык, с людьми, я…
— Я считаю, ты достоин лучшего, — перебивает его Мунджо. Он выглядит донельзя серьезным. — Это только их вина, что они не могут разглядеть в тебе то, что вижу я.
Чону поджимает губы, слегка поклонившись в знак благодарности. Наверное, все-таки Мунджо может вести себя нормально, если захочет. Хоть такое пристальное внимание к его персоне напрягало.
— Ты умеешь прислушиваться. Все-таки запомнил, что я тебе говорил про сцены убийства твоим главным героем? — дантист просиял. — Молодец, что добавил это. Уверен, что это придаст твоей книге еще большей реалистичности. Если нужны будут еще идеи, обращайся, — это звучит зловеще и Чону думается, что Мунджо будет последним человеком, к которому он обратится с подобным вопросом.
— Тогда, спасибо что прочитал, — писатель чувствует, что ему уже пора. Он уже итак достаточно долго засиделся с ним. — Я пойду, а то тоже устал.
— Конечно, но перед этим не мог бы ты заглянуть ко мне? — у Чону глаза на лоб лезут. Последнее, чего бы он когда-либо хотел, это заходить в 304 комнату. — Я недавно дочитал одну интересную книгу, думаю, она была бы для тебя полезной.
— Да нет, спасибо, не нужно, — в сотый раз пытается отмахнуться Чону. — У меня сейчас нет времени читать, да и если что я могу зайти в книжный и купить там.
— Книги нынче дорогие, а ты, вроде как, в деньгах не купаешься, — ехидничает Мунджо. — Я просто хочу помочь.
— «Да сдалась мне твоя помощь! Раз такой добрый, то просто дай мне денег!» — мысленно Чону закатывает глаза. Но, все же, он ведь не будет там долго? Просто заберет эту несчастную книгу и уйдет. Тем более, вдруг она действительно окажется интересной. Он собирается с силами и отвечает. — Ладно, пойдем.
Они вместе покидают злополучную кухню, переходя не в более приятный коридор. Прежде чем продолжить путь, Чону на секунду отлучается, чтобы занести ноутбук к себе в комнату, все равно по пути. Мунджо ждет, а после, завидев парня, раскрывает перед ним дверь к себе, приглашающе пропуская вперед. В комнате итак было темно, а стоило Со закрыть за собой дверь, как она тут же опускается в приятный полумрак. Этим летом, которое выдалось для Сеула особенно жарким, находиться здесь было даже приятно. Солнечный свет, которого каждый день итак было в достатке, не бил по глазам, а в комнате витала прохлада. Чону бы с удовольствием остался здесь подольше, если бы не знал, кому эта комната принадлежала. Такая же мрачная и холодная, как и сам Мунджо.
Обустроена она была совершенно обычно, наподобие его. В углу стояла кровать, рядом со стеной стол и шкаф, где, видимо, хранились книги. Из-за общей темноты все сливалось в одну большую черную массу и разглядеть, что там находилось для парня оказалось задачей не из легких. Можно было и свет включить. Но, они ведь всего лишь на пару минут тут. Чону решает на заострять внимание на предметах интерьера, потому что чем больше он это делал, тем сильнее ему начиналось казаться, что в углу что-то копошиться, а та самая черная масса на полке начинала двигаться, стоило ему только на секунду отвернуться. Он опирается на стол, переводя взгляд на Мунджо, мол, отдавай свою книгу и я ухожу.
В темной комнате дантист в своей белоснежной рубашке выглядит размыто, словно нечеткое, странное пятно. Он выглядит сейчас так, каким Чону его видел до этого на улицах в совершенно неожиданных местах. Просто стоящего и смотрящего на него, выжидающего. Возможно, парень снова накручивает себя, но в комнате резко повисает тишина, словно эффект зловещей долины, Чону совершенно не знал, что можно ожидать от него. Он уже сто раз жалеет о том, что вообще согласился на эту глупую затею. Если так подумать, то в основном они с Мунджо всегда разговаривали на нейтральных территориях, а сейчас, зайдя к нему, он чувствовал себя, словно загнанный в ловушку. Прежде чем Мунджо начинает двигаться, проходит пару секунд, но они растягиваются для писателя в самую настоящую вечность. Он словно плывет по комнате, подцепляя книгу и протягивая ее Чону.
— Держи. Думаю, тебе понравится. Можем даже обсудить ее вместе, как прочтешь.
Парень интенсивно кивает головой, лишь бы усыпить его бдительность, принимая книгу в руки. Она большая и увесистая, из-за темноты даже названия не разглядишь, все буквы смешиваются воедино. Он раскрывает ее, переворачивает, шелестя страницами. По виду она была явно старой, он никак не мог купить ее недавно. Некоторые страницы пожелтели, а поверх строчек, либо в углах, не испещренных текстом, он часто замечал выведенные карандашом слова. Видимо, читая, Мунджо по ходу дела оставлял заметки. Кажется, эту книгу он читал уже не в первый раз. Увлекшись разглядыванием страниц, тот совсем не замечает, как Мунджо уже давно непозволительно близко стоит рядом с ним, расставив руки по обе стороны стола, на который он опирался, отрезая все пути отступления.
— Спасибо… — он не успевает договорить, опешив от того, как за такой короткий промежуток времени мужчина успел настолько близко подобраться к нему, чуть ли не соприкасаясь носами. От взгляда черных глаз становится нехорошо, он пытается отойти в сторону, но натыкается на его руку, вцепившуюся в край стола. Мунджо даже не собирается двигаться, а выпускать его тем более. Внутренне мужчина ликует. — Слушай, правда, спасибо за компанию, но мне уже пора. Это даже не смешно, ты же сказал, что просто отдашь мне книгу и все.
Мунджо растягивает губы в улыбке. Все-таки, каким же Чону иногда был забавным. Глупый зайчонок добровольно попал в логово хищника, чего Со желал уже долго время. И теперь, когда это случилось, когда его Чону был в его руках, так просто отпускать его он не собирался. Парень сжимается и пятится назад, да вот только некуда. Он рвано двигается, оборачиваясь, чтобы увидеть сзади себя стол. Если бы он только не встал рядом с ним изначально, то, возможно, он бы смог как-нибудь выбраться и сбежать. Ему кажется, что еще чуть-чуть и его охватит паника.
— Когда я читал твою книгу, о чем ты думал? — горячее дыхание Мунджо совсем не опаляет кожу, а наоборот студит, стимулируя табуны мурашек, что противным холодком расползались по спине. — Ты сказал, что тебе не нравится на твоей работе. Они тебя раздражают? Ты их ненавидишь? — он чувствует, как Мунджо нависает над ним, отчего Чону резко выставляет руки, упираясь ему в грудь и стараясь сохранить оставшиеся крупицы личного пространства. Книга больно падает на ногу, но от оглушивших его эмоций писатель этого не чувствует. Последние слова он шепчет ему в ухо и Чону готов поклясться, что Со сейчас максимально серьезен. — Ты хочешь убить их?
— Нет, я не хочу, — сдавленно хрипит Чону.
Мунджо сейчас слишком много. Он везде. Такое чувство, будто он полностью завладел им, пробрался под одежду, под кожу, в мысли. Еще никогда он не был настолько близко и не позволял себе делать то, что делал сейчас. Чону откровенно пугала его напористость, он совершенно не мог уследить за логической цепочкой из мыслей, что сейчас так рьяно пытался выстроить, хотя перед глазами уже мигала табличка с выведенной на ней красными буквами: «Опасно». Бессмысленно было искать в поступках Со логику, он был болен. Странно болен Чону. Идеальная организованность граничила с безумной хаотичностью, таковым был он. Парень думает, что если он не сможет вырваться из этого нескончаемого круга кошмаров, то точно сойдет с ума. Или, может быть, он уже?
— Ври самому себе сколько хочешь, но от меня тебе этого не скрыть. Я вижу твой взгляд, — шепчет Мунджо. Он слегка опускает голову, носом принимаясь водить по нежной коже шеи, что непременно хотелось сдавить. Но не так, как он обычно это делает. Хотелось схватиться за нее и душить, чувствовать бешенный жар, исходящей от кожи, а Чону под ним будет задыхаться и отчаянно царапать ему руки, оставляя кровавые разводы, чтобы отпустил. А потом Мунджо его поцелует, по-собственнически, по-хозяйски, чтобы заставить писателя, на грани обморока от недостатка кислорода, понять, что так, как с ним, ему не будет хорошо ни с кем. Чону пах искренним, животным страхом. Даже не притрагиваясь к нему, дантист чувствовал, как каждая клеточка его тела была напряжена до предела. И это заводило его еще больше. — Лапуля, ты такой мягкий и теплый.
Губами он припадает к его шее, ощущая, как у него под языком бешено колотится пульс парня. Хотелось вцепиться в него и плотно сжать зубами, чтобы Чону кричал и вырывался, но всему свое время. Сейчас он просто медленно и не спеша выцеловывал это место, втягивал кожу и слегка прикусывал, искренне наслаждаясь моментом. Все-таки, он ведь так долго этого ждал. Чем нападать сразу, лучше растянуть удовольствие. Ласкать его оказалось приятнее, чем сразу приступать к действиям.
Чону теряется в своих ощущениях. Он остро чувствует всю неправильность происходящего. Она противным чувством оседает в груди, корежа душу, черной массой заливая все вокруг. Ему неприятно, до ужаса и боли. Неприятно, что Мунджо целует его, что шепчет на ухо то, что не должен, парень чувствует, как его начинает тошнить, он устремляет взгляд в потолок, пережидая мучительные ощущения. Со был настолько противен ему, что хотелось содрать кожу везде, где только успели побывать его губы, смыть под водой и выжечь. Но он не может. Он не может себя обманывать, с самой их первой встречи этот загадочный сосед из 304 комнаты плотно укоренился в его рассудке, словно корни волос впился в кожу головы и теперь настигал его во снах. Куда ему бежать, если он стал настолько одержим Мунджо, что видит его даже тогда, когда его нет? Он теперь всегда будет с ним. Он будет стоять в толпе на другой стороне улицы, когда Чону переходит дорогу, он будет видеть его фигуру в силуэтах мимолетных прохожих, он будет видеть его в отражении зеркала. Тогда зачем пытаться что-то изменить, если парень уже пропал?
Чону ненавидит себя за то, что находит его прикосновения приятными. Он начинает тяжело дышать, стоит только влажному языку мужчины надавить на его учащенный пульс, стоит только медленно оттянуть мочку уха зубами. Он жмурится и закусывает губу, пережидая приятные импульсы внизу живота. Мунджо явно это замечает, но ничего не делает. Он просто ждет, как и всегда. Со сводит его с ума, сначала показывая все ужасы мира, издеваясь и ломая его итак израненную душу, а после окружает его заботой, становится донельзя нежным, усыпляя воспаленную бдительность писателя до того момента, пока он в очередной раз не напарывается на жестокую реальность. Чону правда не знал, что между ними было. Не знал он и то, как ему относится к мужчине. Ненавидел ли он его? Всем сердцем. Был ли он от него зависим? Определенно. Любил ли он его? Чону не знал. В конечном итоге, даже если это в действительности была любовь, то слишком больная и нездоровая. Мунджо ломал его и Чону прекрасно это понимал, но поделать с собой ничего не мог.
Он отчаянно пытается заглушить угрызения совести и выкинуть образ улыбающейся Джиын из головы. Он чувствует себя паршиво. От противоречивых чувств и ненависти к себе хочется разрыдаться. Он ведь может начать вырываться, бить Мунджо по лицу, в живот, в грудь, сделать все, чтобы он отпустил его, но он просто стоит и позволяет ему целовать себя. Так ли сильно он хочет прекратить все это? Ему плохо от осознания того, что он ведь сейчас буквально изменяет Джиын, позволяя дантисту зажимать его в своей комнате. Он ведь любит ее, прекрасно помнит их первый поцелуй, как они, держась за руки, гуляли после школы в их родном Пусане, как он провожал ее домой и дарил дешевые цветы на последние деньги, а она смеялась и ласково целовала его, смущенного, в щеку. От ее поцелуев было тепло.
— «А Джиын себя также чувствовала, когда соглашалась встречаться с Джехо?» — противный голос раздается в его голове.
Он даже может видеть его. В дальнем углу комнаты, искаженный в полумраке, но неизменно улыбающийся. Он видит себя. Хоть они и выглядели идентично, но это были два совершенно разных человека. Чону же не может быть… таким? Как все жильцы этого общежития. Этот Чону всегда с ним, нашептывает страшные вещи, а потом растворяется также быстро, как и появляется. Писатель боится самого себя, прекрасно понимая, что это и есть он сам. Он кажется сам себе отвратительным, жестоким, мерзким, он хочет сбежать от этой ипостаси, но чем больше он бежит, тем быстрее оно его догоняет. Чону чувствует, как его настоящее «я» уже дышит ему в спину и он не знает, сколько еще будет продолжаться эта бессмысленная погоня, пока тот самый Чону из темного угла комнаты не догонит его и не заберет свое, полноправное, место. А Мунджо этого только лишь и добивается. Что правда, темный силуэт рассеивается, оставляя после себя опустошенность. Возможно, он сейчас все испортит, но ему уже все равно. Он слишком устал, чтобы пытаться что-то исправить.
— Хён… — выдыхает Чону. Он редко когда так обращался к нему. Мунджо отрывается от его шеи, на которой постепенно начинал расцветать алый засос, заглядывая Чону в глаза. Со нравится, что ему не нужно теряться в догадках, гадая о чем тот думает. У Чону было все на лице написано. Вид явной неопределенности его прельщал. В голове парня была настоящая дилемма, он все метался и метался, не зная, что лучше выбрать, но Мунджо был только рад наставить его на путь истинный. Парень чувствует, как пропадает во взгляде этих черных, бездонных глаз. Они затягивают его в самую гущу его личного ада, не оставляя шанса на спасение. Он смотрит по-щенячьи жалостливо, отчего Мунджо хочется взять его прямо на столе. — Поцелуй меня?
Он спрашивает это больше для себя самого, все еще не до конца уверенный. Он надеется, что это всего лишь страшный сон, галлюцинация. Привыкнув к странным образам, что часто преследовали его, сейчас он всем сердцем надеялся, что это один из них. Чону хочет, чтобы это все ему казалось, было плохим наваждением. В глубине души он надеется, что Мунджо сейчас оттолкнет его. Что пристыдит и высмеет, в конце концов. Скажет, что он не заинтересован в отношениях с парнями. Парень бы извинился и сбежал, и так было бы лучше в первую очередь для него самого же. Но этого не случается.
Чону охает, когда Мунджо резко прижимает его к себе, впиваясь в губы. Он рывком отрывает его от пола и усаживает на стол, раздвигая колени и устраиваясь между ними. Чону срывает крышу. Он обвивает его шею руками, позволяя касаться себя везде, где ему только захочется. Щеки краснеют, сердце вот-вот выскочит из груди, Чону бесстыдно стонет ему в рот, зарываясь пальцами в мягкие черные волосы. Со резко отрывается от него, чтобы взглянуть, до какого состояния он его довел: весь красный, разомлевший и в тоже время дикий, с опухшими губами и растрепавшимися волосами. Действительно, его лучшее творение.
— Ты мой, — рычит Мунджо, заставляя колени Чону задрожать.
Он наваливается на него, раз за разом накрывая его губы своими. Целуются они дико, бешено, резко и отчаянно, как будто это последний раз в их жизни. Мунджо хочет его сожрать, он прокусывает ему губу, чувствуя привкус теплой крови на языке. Чону такой вкусный. Он размазывает ее по его губам, щекам, а писатель жмется все сильнее, развязно обвивая его торс ногами. Мужчина пальцами длинными под его футболку пробирается, оглаживает живот и пересчитывает ребра. Они словно животные, все их действия похожи на борьбу за выживание, но Со уже заведомо знает, кто победитель.
И Чону резко током прошибает. Запертые остатки здравого смысла возвращаются, больно ударяя по мозгам. Он, словно очнувшись от глубокого сна, широко распахивает глаза, понимая, в каком положении находится. Что же он делает? Ему нужно бежать и как можно скорее! Ему стоит титанических усилий оттолкнуть от себя намертво вцепившегося в него Мунджо. Он спрыгивает со стола и пулей вылетает из комнаты, со всех ног несясь к выходу из общежития, зажимая рукой ошпаренные, то ли от крови, то ли от поцелуев, губы. До него только начинает доходить осознание того, что он сейчас только что натворил.
Мунджо остается один. Комната заполняется тихим смехом.
