с тобой

Ты выплакала всю любовь к нему на мои плечи за один вечер. Ты не материлась и не кричала: лишь ругала себя. Ругала за тот выбор, который некогда совершила. Я знаю, ты жалеешь, что время нельзя перемотать назад, словно кассетную плёнку. Играться с ним, будто с игрушкой. Ты обнимаешь меня за шею и не перестаёшь жечь кожу слезами. Ты ничего мне не говоришь — ты никогда ничего не говоришь, а потом страдаешь. Ты глупышка, Сейдж. Так тебе и говорю. — Я знаю, — шмыгаешь носом, голос у тебя дрожит. — Просто не уходи. Пожалуйста. Не сейчас. Я прижимаю тебя ближе, глажу спину и кусаю собственные губы, чтобы не заплакать. Жалею, что я такая пластилиновая: мни меня сколько хочешь, разрывай на части, а я всё равно продолжу послушно формировать из себя то, что хочешь именно ты. — Я скучала, — тихо вышептываешь мне в шею, изуродованно-криво улыбаясь. Я хочу что-то ответить, но из меня вылетает только обессиленный звук, который можно перевести как: «Молчи». Не слушаешь. Тянешься к моим губам, уверенная на ответ. — Не надо, — я отворачиваю голову. — Не стоит. Ты хорошо скрываешь своё удивление. Я удивлена не меньше, поверь. Возможно, не такая уж я и пластилиновая (хотя до сих пор хочу сказать, что мне нравится твоя улыбка, твои духи, твоя любовь к греческой культуре, твои рисунки на обрывках бумаги). Он звонит тебе той же ночью и, пьяный, долго извиняется. Ты лежишь, свернувшись около меня калачиком, и хочешь что-то сказать, но из тебя выходят только слёзы. Я убираю из твоих рук телефон и сбрасываю звонок. Ты не против. Обнимаешь меня, и мы засыпаем до рассвета. Я знаю, что утром ты уйдёшь, оставив вишнёвый запах духов и невесомое чувство присутствия, поэтому засыпаю тревожнее, чем обычно. Ты уйдёшь, а я продолжу чего-то ждать. Не тебя. Простого человеческого тепла, которого мне не хватает последние годы.