Стинга

В сердце – жало, В стенах – яд, Но твоей душе я рад…

***

Не туман поселился в доме. В комнатах стоял густой дым. Запах смерти никогда не был так силен и разрушителен. Мне, старому маятнику, не положено задыхаться от тяжелого смрада. Но воздуха не хватало, и я вот-вот навсегда попрощаюсь со временем. Становилось все жарче. Я слышал, как тлеют родные половицы, стонут зеркала, а в их пепельных отражениях с адскими языками пламени танцуют свой последний танец на горячем ветру тюли-паутинки – вальс смерти. Они истлеют, и никто никогда не вспомнит, как они были красивы. Даже я. Люстры дрожали и падали на пол с истошным звоном, будто невинные ангелы, коих изгнали с небес. Их последний блеск растворялся в дымовой материи, словно несбывшиеся мечты. Мы больше не будем странствовать, не будем любить. Мой хозяин был молчалив, но я знаю, какая боль его одолевала – пожирала, грозилась испить досуха. Из его хартрума не доносилось ни звука, пока мы горели…

***

Войдя в прихожую дома, Дес увидел, как часто замигала бра в форме корзинки чертополоха. Он уже смекнул, что если мелькает вторая слева, - дом приветствует. К другому, более странному приветствию, он еще не привык. Тому самому, которое громыхнуло на кухне. Дес поспешил в царство ракушечных латунных ложек, да звенящих металлических блюд, и обнаружил на полу миску с рассыпанной кокосовой стружкой: - Привет… малыш, - прочитал он в белоснежной мелкой россыпи лакомства. - Смотри-ка, даже запятую где надо поставила, - усмехнулся Дес. - Справа от него со скрипом и грохотом отъехал кухонный ящик, откуда вывалились ножи, будто в знак предупреждения. - Спокойно, - сказал он, выставив руки вперед и приняв поражение. – Шучу. Привет, малышка. Ящик с ножами осторожно задвинул, а вот стружку убрать не решился. Чего доброго взбесится, подумал про себя Дес. Он вошел в гостиную и плюхнулся на диван. - Сегодня не в духе, или игривое настроение? – продолжил он, поправляя повязку на запястье. – В доктора играть я не настроен, сегодня - только за няньку, тинг-тинг. Это прозвище он придумал безлюдю, когда Рин осмотрел дом и определил его особенность. - Это, определенно, <i>стинга, - сказал Рин, старательно записывая что-то в домографский дневник. В тот день осмотра безлюдя они сидели на нагретых солнцем ступенях крыльца, обсыпанного алыми листьями лианы, которой была увита северо-восточная часть стены дома. Кое-где зелень еще правила балом, однако алый «наряд» не на шутку стремился завоевать сердце своей госпожи – полюбовно ластился к песчанику. - Стингами называют безлюдей, у которых болеют хартрумы, - продолжил Рин. – Такие безлюди не принимают лютенов, ненавидят домографов. Домтерам лучше вообще туда не соваться - есть вероятность обнаружить их задушенными половицами, с гвоздем в горле, или еще чего. - Дикари? – скривился Дес. - Вроде того, - ответил Рин. – Стинга замыкается в себе, плохо с контролем. Может быть непредсказуемым, опасным. По сути, будто в хартруме жало застряло, и причиняет боль. Это редкое явления среди безлюдей, но исследования домографов доказывают его существование. - И ты позвал меня, чтобы… - Уповаю на твое…обаяние. Или что там ты используешь, чтобы женщины падали перед тобой ниц… - Не бойся, тебе это не грозит, детка, - усмехнулся Дес. - Что ж, скорблю, - коротко ответил Рин, завершив помечать в дневнике. Захлопнув дневник и закрепив ремешок, он спрятал записи в рабочий портфель и выудил оттуда палочки с белым пузырьком. - Сандал и настойка лотоса, - сказал Рин, передав вещицы Десу. - Хочешь, чтобы я стал лютеном? – недоумевал Дес. – Что-то я не припомню, чтобы нанимался… - Слушай, все заняты. Нужна твоя помощь. Необходимо попытаться успокоить безлюдя, присмотреть за ним. Он и сам не даст себя в обиду, но все же ему нужен человек. Рин закрыл чемодан, выпрямился и потер затылок, состроив гримасу боли. Когда он в первый раз осматривал дом, безлюдю не понравилось, что тот тыкал металлической иглой в стены и пытался «напоить» плинтуса горькой дурно пахнущей жижей. Потому безлюдь, без зазрения совести, приложил к голове Рина старую зеркальную раму – похоже, стинге не по душе мужчины в официальных костюмах. До хартрума Рин так и не добрался. Домтер так и не успел войти в дом. При виде него стинга зубоскалил действенными способами: лупил входной дверью по раме с такой силой, что чуть не сорвал ее с петель. Дребезжали стекла, неестественно скрипели гвозди ветхого деревянного навеса, застеленного лианами и вьющимися розами. - Я изучу записи и подумаю, как можно помочь безлюдю, - продолжил Рин. </i> Из воспоминаний Деса вырвал глухой звук, что-то шлепнулось об пол недалеко от дивана, на котором он сидел. На полу Дес обнаружил книгу в красном кожаном переплете. Он знал и об этой шалости стинги: вываливает из полки книжку откровенного содержания. Та падает на пол, раскрывшись на случайной странице – неслучайно. И лучше бы не оставлять такой жест безлюдя без внимания – бери и читай. - Что у нас сегодня? – поинтересовался Дес, взяв в руки книгу. От удивления глаза полезли на лоб, когда вчитывался в строчки. - Нет, тинг-тинг, такого я делать не стану, - коротко усмехнулся он, продолжив читать. - Не станешь делать чего? – спросил, вошедший в гостиную Рин и удивленно вскинул брови. – Никогда не видел тебя в с книгой в руках. - Никогда не видел, чтобы домографу так боязно было прокрадываться в безлюдь, - съязвил в ответ Дес. – Между прочим, стинга тебя не жалует, если ты забыл. Дес осторожно поднял глаза к потолку, затем осмотрелся по сторонам, наблюдая за поведением безлюдя. Рин сделал то же самое. С полки вывалилась пара тройка книг, и явно уже не откровенного содержания, а как угрожающее послание. Под пепельно аметистовым ковром заскрипели половицы. Наверху раздался протяжный приглушенный вой. - Ну вот ты и выбесил ее, - вздохнул Дес. - Ее? - Тише, девочка, - успокаивал Дес. – Сейчас поглажу. Дес подошел к картине с изображенным на ней озером, приподнял край деревянной резной рамы и, запустив туда руку, стал поглаживать шероховатую поверхность стены. Рин застыл на месте с таким выражение лица, будто застукал товарища за теми странными делами, которые не должен был увидеть. Крайне неожиданное зрелище. Нужно приласкать дом, чтобы его успокоить? - Будем считать, что я этого не видел, - Рин поправил галстук, опустился на диван и устроил свой портфель на коленях. - Ты ж сам сказал присмотреть, - уточнил Дес, - вот я и изучил… Дес опустил раму картины и продолжил, понизив голос: - Слушай, знаю, это прозвучит странно, но дом…хм…флиртует, или вроде того. Тинг-тинг хандрит, по-моему, ей не хватает любви. Внимания. Но она не терпит, когда в ней копаются… Э-э, безлюди вообще влюбляются? - Это я и пришел с тобой обсудить, - откашлялся Рин, выудив из портфеля внушительный талмуд – потертое кожаное бордо – с домографскими записями. – И есть одна информация из Лима, откуда и перевезли безлюдя.

***

Странник, я хочу играть. Лианы никогда меня не согреют так, как ты своими шершавыми теплыми ладошками. Ладошками. Язык людей такой странный. Они говорят, и говорят… В молчании больше чувств. Когда Странник приходит, я молчу, но обожаю что-нибудь уронить. Для него – по-доброму. А для этих, со своими колючими и странными предметами, да металлическими штучками... Готова вонзать щепки в их занудную человеческую кожу! Следующий гвоздь полетит в тощий любопытный глаз… Странника я не обижу. У него забавная шевелюра. И этот кожаный шатер на мускулах…пиджак, на человеческом. Он добрый, смешливый и гладит меня. Он так уютно отражается в моих зеркалах и бережно читает мои книжки. Хочу, чтобы он снял свой премудрый шатер и искупался в ванной, но он отказывается. Наверное, стесняется быть только в своей коже передом мной. Я всегда зажигаю для него свой чертополох. Всегда его жду. Он умеет любить…совсем, как мой Деревенька. Хочется сорвать все шторы, разбить зеркала, отравить углы и уничтожить цветы. Накормить свое сердце пылью, ядом и дымом. Накормить пригоршней яда их сердца, - тех людей, которые убили Деревеньку. Хотя, наверное, отравлены их сердца предостаточно. Деревеньки больше нет. Поэтому теперь яд – это я. Не выношу солнце, розовые стены и эти можжевеловые тени, которые отбрасывают люди на мои ступени. Моего сердца они не получат. Никогда.

***

- То есть, у безлюдя связь с другим безлюдем? – переспросил ошарашенный Дес, услышав рассказ своего товарища. Рин поведал Десу, что стинга был брошен на окраине Лима, у безлюдя тогда не было лютена. Но, однажды, по словам жителей, какой-то неизвестный дом, занял территорию рядом с ним. Люди предположили, что это безлюдь, раз взялся из ниоткуда. Большой деревянный особняк, обросший мхом и ягелем. Огромный и лохматый, но чарующий и прекрасный в своей старине и величии. Также, опасный, порой, и устрашающий. Он него веяло прохладой. Тогда он принес с собой север и страх. Домограф Лима начал исследования и выяснил, что особняк - из диких и странствующих безлюдей. Такие легко нападают и наносят вред окружающим. Удивительно, но безлюдь оказался спокойным и жителей не тревожил, словно ему только и надо было уйти с севера и обрести тихую гавань на окраине Лима. Особняку наняли лютину. Поскольку второй безлюдь (ныне стинга) был недавно брошен человеком, лютена к нему еще тогда не распределили, и лютина Ягельного дома вызвалась служить и ему. Покуда некоторое время с обоими безлюдями работал домограф, домтеры и другие "врачеватели" безлюдей, вскоре они выяснили их способности и отметили одну особенность: хартрумы безлюдей были связаны. То, что чувствовал один безлюдь, мог чувствовать и другой. Свои способности они делили на двоих. Кроме как перемещаться, Ягельный дом умел и манипулировать эмоциями – мог успокоить даже самую беспокойную душу, вселить уверенность, подарить любовь. Стинга же манипулировала предметами, находящимися в доме, без труда их передвигала. Чуть позже научилась влиять на пространство – могла увеличивать или уменьшать любые комнаты. Однако, снаружи безлюдь не видоизменялся. - Дело вот в чем, - продолжил Рин. – Ягельный дом сожгли какие-то кочевники, возможно, замешаны фанатики. Возьмусь предположить, что после этих трагических событий наш безлюдь и стал стингой. Хартрум, связанный с его хартрумом сгорел. Следовательно, этот и заболел. И да, судя по исследованиям других домографов, безлюди способны любить. - Выходит, со мной флиртует Влюбленный дом, - неприкрытое удивление и, одновременно, восхищение расцвело на лице Деса. - Он болен, Дес, - бросил Рин. - Все мы больны, когда влюблены, - парировал хозяин таверны. - Так или иначе, безлюдя нужно повторно исследовать, мы должны его вылечить. Лютину Ягельного дома уже ищут. Ее не оказалось в безлюде, она исчезла. - У меня есть идея получше, - спустя полминуты произнес Дес, пока Рин снова делал записи в дневнике. – Нужно попытаться пробраться в хартрум.

***

До этого момента Дес не представлял, что добиться абсолютного расположения стинги, он мог, прочитав безлюдю сказку. Или таким образом он всего лишь усыпил ее бдительность. Так или иначе, стинга затихла и, кажется, не заметила, как Дес подобрался к хартруму. Надеяться на то, что безлюдь просто доверился ему, Дес и не смел. Но у него было еще одно преимущество: Рин одарил Деса куском обгоревшего маятника из Ягельного дома, который ему прислали из Лима «на случай нужды». Кусок маятника может оказаться связующим звеном между тобой и доверием безлюдя, сказал ему Рин. Что ж, Дес попросил, пригладил, шепнул – и дверь отворилась. Хартрум оказался небольшой просторной комнатой, в воздухе которой витал запах жасмина и пыли. Возможно, чего-то кислого и соленого. Лиловые тюли-паутинки будто уснули вечным сном. Круглая латунная ванна у витражного окна захлебывалась в черной жидкости – слезы боли, ненависти и сожаления выходили их берегов и высыхали на полу. Но, думается, тем самым жалом была не эта тьма. На пуховой перине и груде подушек, свернувшись калачиком, сопела молодая девушка. Длинные рыжие локоны, словно слегка выцветшая лава, застыли взлохмаченным пятном на скомканной белой простыне. В углу, в маленьком зеркале, танцевали лучи солнца. Обычная комната. Никто не понял бы, что это хартрум, пока Дес не увидел сгустки теней, скопившиеся в левом углу потолка, прямо над спящей девушкой. Тени проникали в стену и подтекали, будто разлитая краска ночного неба. Противоположная стена выглядела более пугающе. Из нее явно что-то пыталось выбраться – странные выпуклости попеременно образовывались в стене то тут, то там. Казалось, что сотни сердец рвались наружу. Встревоженный Дес, стараясь не шуметь, подбежал к девушке, чтобы разбудить. Ее кофейно янтарные глаза распахнулись в ужасе, пухлые губы скривились от застывшего на них страха. - Уходи, - садясь на перине, прошипела она. – Тебе нельзя здесь находиться. - Согласен, - ответил Дес, присев на корточки. - Но нахожусь. Ты лютина? Тебя как зовут? - Мэдс, - коротко ответила та, нервно теребя локон. – Познакомились. Тебе пора за дверь. - Грубо, - усмехнулся он. - Я не хозяйка, мне нет необходимости изображать гостеприимство, - съязвила лютина. - Хозяйка у тебя славная, просто немного капризная. - Приказ - не выходить из комнаты, иначе утопит в ванне, угроза лишить меня жизни – ничего себе капризы! - огрызнулась она. - Да, она перегнула…плинтус, но теперь ты можешь выйти. Просто доверься мне. - Он схватил ее за запястье так, что она ухватилась за его. Дес выпрямился и потянул ее за собой, чтобы помочь подняться. - Все это время она держала тебя здесь? – поинтересовался он. - Да, - ответила Мэдс, понизив голос. – После смерти Ягельного, она разозлилась, замкнулась в себе и заперла меня. Приказала молчать, и замолчала сама. - Идем вниз, расскажешь подробнее. Я Дес, кстати. Мэдс слабо улыбнулась, все еще снедаемая усталостью и тревожностью. Но в глазах на мгновение заплясали искорки легкого безумия. Взглянув на Деса исподлобья, она ответила: - Привет, малыш.

The end