Тепло и тонкое ханьфу

      Когда кто-то открывает веки после длинного сна: видит рядом либо утреннее солнце, либо теплое тело под боком.       Снежная никогда не славилась особой любовью к теплу. Потому что даже солнце не грело. Оно казалось лишь приставленным прожектором, что к полудню скроется за серыми облаками. Но оно имело преимущество только в снегах: утренний свет иногда становился слащаво-персиковым, переливаясь в золотые оттенки. Именно такие глаза у кого-то. Кинешь в его сугроб - не отличишь их цвета от снега, что впитало в себя солнце. Только волосы, зеленые-зеленые. Совсем не такие, как снег, а трава летняя. Её никогда не найдешь под белой толщей, сколько не рой.       Но вот если солнце фальшиво, то он непримено теплый. Положить холодные руки на теплые бока Дотторе и послушать недовольное ворчание - уже как ритуал. Если тот, конечно, ложился спать. Он вздрагивает совершенно очаровательно, и незаметно для себя же тесниться ближе. Первые секунды пробуждения всегда невинны. Потому что красная радужка глаз покрыта ещё сонной пеленой. Либо уставшей после бессонной ночи. И мало кто знает, какой он в таком состоянии. Даже несмотря, что потом стоит платить дозой грубости и недовольства за то, что увидели запретное. Вот протянешь руку: он поластиться, как кот, а вместо мурчанья — мычанье. И тянется при этом, хрустя несколькими позвонками сразу. С него всегда умилялись, но по пробуждению только и горевать от детских капризов да огрызок.       Бай Чжу всегда удивлялся от контраста: когда доктор умело вел переговоры с влияющими людьми, мучал чужие жизни, и одновременно жался к телу, одетое в тонкое ханьфу.       А как часто вы при пробуждении видите голую спину, просто потому, что с плеч сползла тонкая ткань? Дотторе каждое утро любуется, даже толком не сфокусировав взгляд. А если и просто приходил, то будто на подсознательном уровне надеялся, что лекарь лежит к нему спиной, а ханьфу сползло с плеч. Потом он поцелует оголенное плече, на которое падает свет солнца. От укуса еле сдерживается. Во имя того, чтобы чуткий сон сохранился, а бархатная кожа не испортилась. Старался не трогать чувствительные ребра, не щекотать дыханием кожу. Как бы ему не хотелось ломать все прекрасное. С ним - не позволено.       Потом зароется носом в прядки под ухом.       Бай Чжу всегда распускает волосы перед сном, предварительно их расчесывая. Казалось бы, зачем расчесываться, если утром все равно это нужно делать? Но слова быстро спрятались обратно, как только одним утром наблюдали за тем, как мужчина чуть ли не плача, вырывает волосы расческой.       Не раз сам Дотторе их расчесывал. В первые разы его что-то отталкивало от просьбы. То ли гордость, то ли стыдно. Но все решилось, когда юркий взгляд лекаря заметил пытливые глаза, что смотрели как гребень проходит по густой траве. И сам же отдал деревянный гребень в ладонь, быстро поясняя, что нужно начинать с кончиков, а после брать выше.       Мужчина никогда не сдерживался, чтобы просто обхватить всю копну, и прижать к лицу. Из запах прекрасный, их цвет тоже, на ощупь как шерсть крольченка. Или прижаться к нагой спине. Но вот кожу от кожи будут отделять волосы - те будут приятно щекотать торс и спину. Но когда ханьфу сползло, то Зандик непременно попытается оглядеть все тело целиком: на то, как выступают тонкие ключицы, где четко видно перехресток с худощавыми плечами. На кадык, что движется при глотке. На мышцы груди с темно-розовыми сосками, что твердеют при утреннем холоде. На косточки таза. На впалый живот и тонкую талию, что фармацевт выставляет напоказ. Стоит ли говорить о ревности, когда лишь Дотторе понятна цель, почему он всегда оставляет следы именно на животе и талии?       И Дотторе нравилось то, что Бай Чжу ходит дома с открытым животом, накинув толстую накидку на плечи. Казалось бы, что следы - это мазки краски, что оставили с и нежным, и одновременно властным намереньем. В конце он всегда оставлял поцелуй под пупком, придерживая за талию. В ответ довольно мычали, извиваясь на темных простынях. Удивительно было то, что он так просто оголяет такой чувствительный участок.       Или положить такие же холодные руки на поясницу, в отместку за неприятные пробуждения. Как-то раз, от такого, у лекаря из рук выпал горшок с цветком, и звонкий лязг смешался со вскриком. Это служило секундным молчанием. Змейка тогда долгое время злилась.       Но тем неменнее, он будет теплым везде, кроме рук. Его щеки горящие, его тело теплое. Даже длинные волосы излучают тепло. Он полный контраст по сравнению с холодной лобараторией. Он умеет дарить материнскую заботу и любовь, не смотря на холодные ладони. Его губы шершавы и обкусаны, но при этом все ещё нежные. А глаза всегда мягкие и полны умиротворения.       "Я запомню тебя в тонких одеяниях, что спадали с плеч. Под утренним солнцем, из единственного окна во всем поместье. Моему цветку нужно солнце, чтобы перекрывать кислород от того, насколько прекрасно видение. Ты вызывал желание оберегать и любить, что я давно забыл. Понятие любовь мне было не понятно. Возможно, все ещё не ясно. Но я хочу переплетать с тобой пальцы, а не ломать. Я хочу целовать твою шею, а не сжимать. Разве этого не достаточно, чтобы понять, что это нечто иное, как любовь?"