Следы на шее

Руслан чуть ли не в конвульсиях бьётся, лежа на постели, глаза жмурит так сильно, что под тёмными веками узоры цветные плыть начинают, простынь чёрную под собой же в кулак сжимая, словно это ему чем-то поможет. Горячее тело всё ещё дрожит, грудь напряжена до предела, и лишь резкие движения руками давали понять, что Енисейский всё ещё не отключился. Мысленно он молился, чтобы его организм как можно быстрее ослаб и перестал сопротивляться, чтобы он на мгновение смог расслабиться, больше не ощущая озноб и пронзающий всё тело, одновременно с этим холодящий жар. Но этого не происходит. Его шею лишь сильнее сжимают, вдавливая в постель, выбивая из Енисейского приглушённые хрипы. И, о, как же Руслану чертовски хорошо. Любой на его месте уже давно бы взвыл от боли, захлебываясь в слезах, прося остановиться, Руслану же неистово хотелось стонать, так громко и бесстыдно, умоляя Ангарского сжать его шею ещё сильнее, в конце концов окончательно придушив, если бы это, конечно, было возможно. Но он не мог издать ни звука, ему просто ограничили такую возможность, перекрыв воздух в самом прямом смысле этого выражения. Нет, Красноярск и не думал жаловаться, он искренне наслаждался. Наслаждался тем, что его тело постепенно немеет, глаза закатываются наверх, конечности сковала судорога, а мозг всё быстрее теряет свою функциональность. И всё это длится ровно до того момента, пока перед глазами Енисейского не исчезнут пёстрые узоры и неизвестные ему орнаменты, пока он не перестанет ощущать своё собственное тело, не способный совладать с желанием больше не раскрывать глаза. Эта пустота не была похожей на ту, пугающую, эта пустота была манящей, соблазняющей, грязной и порочной, но такой умиротворяющей и успокаивающей, что Руслан разучился отличать её от "света в конце тоннеля", который нередко мерещится ему во время режима "чёрного неба". ••• Он очнулся спустя пару минут, но самому Красноярску казалось, что прошло точно не меньше часа. Крепкая рука на его шее ослабла, а после её и вовсе не стало, похоже, Дугар сжалился над ним. А ведь обещал, что точно придушит, доведёт дело до конца в этот раз, позволит Руслану ощутить избыточную силу своих мышц, на которые с таким упоением нередко заглядывается Енисейский. И Дугар каждый раз безусловно знает, чего так сильно жаждет его несравнимая бестия. И каждый раз Иркутск молча исполняет его желание: удерживает большую ладонь на тонкой шее, так и норовя ненароком переломать её, словно веточку от дерева, ему это ничего и не стоило, упирается коленом меж бёдер Руслана, внимательно следя за его реакцией, за тем, как откликнется его тело. Дугара возбуждает растрепанный внешний вид Енисейского. Возбуждают небрежно зачесанные назад красные волосы, у коих торчит столь очаровательная, вечно выбивающаяся из общей копны завитушка. Возбуждает то, как Руслан, не жалея своих хрупких суставов и костей, выгибается в спине от удовольствия так сильно, как это было возможно, смотреть на оголенное тело Енисейского являлось для Ангарского высшей наградой. ••• –Ты как? – совсем тихо интересуется Дугар, всё ещё не поднимая на тяжело дышащего Енисейского своего глубокого взгляда. А тот, в свою очередь, на Иркутск даже внимания не обращает, красуется перед зеркалом, внимательно разглядывает красные, постепенно синеющие следы от рук на шее, изредка смачивая до сих пор жгущее горло водой со льдом. –Я? Я просто прекрасно себя чувствую, сам ведь над этим постарался~ – самодовольная, ехидная ухмылочка сверкает на фарфоровом личике, пока хризолитовые глазки продолжают хитро щуриться.