kim jongin's guide to loving oh sehun /a depressed individual/

i. каждое утро давать ему повод выбираться из кровати Позавчера это случилось, потому что в ванной Сехуна сломался водонагреватель. Ему не остается ничего другого, как постучать озябшими костяшками пальцев по дереву чониновской двери. Добродушный сосед достает изношенную кастрюлю и, наполнив ее водой из-под крана, регулирует рычажок нагревателя до нужной температуры. Февраль пускает по коже мурашки, а дождевые капли уныло стекают по стеклу. Чонин плотнее закрывает окно. Когда звук легкого стука капель о гравий перестает проникать в теплоту комнаты, Чонин изо всех сил борется с желанием распахнуть окна настежь, потому что густой туман молчания душит, а Сехун отказывается разомкнуть свои губы, чтобы хоть что-то произнести. Он просто вытаскивает пачку сигарет из кармана джинсов и кидает ее Чонину. Тот не заморачивается сообщить Сехуну, что не курит, поэтому просто зажимает раковую палочку между губами, глубоко затягивается и вопросительно поднимает брови, когда уста соседа трогает улыбка; ох уж этот непослушный ребенок, которому только предстоит быть наказанным за подростковые шалости. Они смотрят друг на друга, пока ждут, когда вода нагреется настолько, что по ее поверхности пойдут пузырьки, и пускают над ней удушливые струи дыма. Тишина, сигареты, расстояние в несколько футов и незнакомство разделяют Чонина и Сехуна. Сехун не хочет начинать разговор первым, а Чонин чувствует себя слишком скучным для этого. Тепло и немного времени делают свое дело, вода начинает кипеть. Они перетаскивают кастрюлю в другую квартиру и выливают горячую воду в ванну. Сехун бормочет спасибо, а Чонин отвечает неразборчивым мычанием, которое может означать что угодно: от не за что до не беспокой меня больше. Но Сехун не позволяет Чонину оставаться внутри своей квартиры достаточно долго, чтобы расшифровать ответ. Он подталкивает его к выходу и захлопывает дверь (настолько вежливо, насколько это было возможно). Чонин возвращается к себе и понимает, что это был первый разговор с соседом. Раньше он всего лишь знал, что парня зовут Сехун, потому что это имя выгравировано золотым на его двери. Зачем - непонятно. И после этой встречи прояснилось только то, что Сехун пахнет детским лосьоном и обладает эмоциональным фоном скалы. * Вчера это случилось, потому что, протирая стол, Чонин обнаруживает в стене дыру. Когда он смотрит сквозь отверстие, перед его взором появляется аккуратная комната Сехуна. Цвета мебели варьируются от древесно-коричневого до землянисто-коричневого, и Чонин думает, что это выглядит чересчур апатично. Потом он три раза стучит в дверь соседа, чтобы сообщить тому о дыре в стене. После пары минут ожесточенных споров Чонин сдается и решает справиться со всем сам, потому что Сехун безапелляционно заявляет, что ты увидел эту хрень, тебе с ней и разбираться. Когда Чонин снова и снова пытается заклеить дырку с помощью картона и липкой ленты, хриплый голос соседа эхом раздается в его голове. Но, во-первых, этот голос не имеет никакого права сидеть у Чонина в голове, поэтому он выталкивает его оттуда, пытаясь думать о чем-то другом. Во-вторых, у Сехуна очень приятный тембр. Он напоминает ванильное мороженое, политое шоколадным сиропом и посыпанное стружкой всех цветов радуги. * Сегодня Сехун использует колени, чтобы постучать в дверь, потому что его руки превращаются в желе и неспособны даже на такие нехитрые манипуляции. Когда Чонин открывает, его карамельные глаза смотрят по-утреннему лениво, кожа в полумраке тоже выглядит как жидкая карамель, и Сехун спрашивает его имя. Когда Чонин хмыкает и интересуется, зачем ему понадобилась эта информация, младший сообщает, что ненавидит его. И что это вполне логично – знать имя человека, которого ненавидишь. Чонин представляется, но не спрашивает имени своего соседа, и перед тем, как уйти, Сехун улыбается, а Чонин проводит весь оставшийся день в размышлениях, была ли эта улыбка дружелюбной или дразнящей. Или чем-то между этим. ii. стать его фантомной конечностью: быть рядом, когда он в этом нуждается, и исчезать, когда нет Позавчера Чонин затаскивает нестоящее на ногах, пахнущее алкоголем и острым кимчи тело Сехуна в свою комнату. Прошлой ночью Сехун долбится в стену соседа самым настоящим молотком, и Чонину приходится ворваться в его комнату, чтобы понять, какого хрена тот вообще творит в гребаные одиннадцать вечера. Сехун молча хватает брюнета за воротник дешевой рубашки и вытаскивает из подъезда в темные дебри ночного города. Чонин скулит и жалуется, как тряпичная кукла, когда его одетые в конверсы ноги плетутся по неровностям тротуаров. Но хватка младшего остается болезненно крепкой. Он только сильнее поджимает губы, когда они заходят в захудалый бар, который выглядит, пожалуй, вдвое старше друга Чонина, Чунмёна. А Чунмёну уже почти тридцать, и это о чем-то да говорит. Когда заказ сделан, Сехун сообщает, что сегодня ровно полгода с тех пор, как он ненавидит Чонина, поэтому они празднуют что-то вроде годовщины. И что Чонин его лекарство. А когда Сехун с идеально уложенными волосами болтает с начинающим лысеть барменом, Чонин задается вопросом, откуда блондин берет деньги: он выглядит очень юным, к тому же, никогда не выходит из своей квартиры. Улыбка Сехуна еще более пугающая в отблесках пивных бутылок и неонового освещения. В этом свете парень выглядит, как атлант: тот, кто несет бремя семи миллиардов человек на своих плечах. Они снова и снова пьют, но Чонин весь вечер следит за тем, чтобы быть трезвым настолько, чтобы довести их обоих до дома. * Вчера Чонин просыпается со стойким ощущением того, как что-то рикошетит от стенок его черепной коробки, царапая нежную плоть мозга. Когда он открывает рот, в дыхании чувствуется пиво и неблагочестивость, поэтому он тут же его закрывает. Но запах не исчезает, он опускает взгляд на свою рубашку и вспоминает, как вчера вечером Сехуна тошнило, и он, видимо, перепутал рубашку соседа с мусорным контейнером. Чонин не знает, должен ли оскорбиться этим фактом. Он просто осматривает спящее тело Сехуна и решает не обижаться. В конце концов, Чонин сам был не в силах тащить свои конечности в собственную квартиру и использовал деревянный пол сехуновской комнаты в качестве кровати. В знак благодарности Чонин рыщет в кухне младшего и находит две упаковки с быстрорастворимой лапшой – это единственное, что он способен приготовить, потому что лапша в пластиковых коробочках не требует контакта с плитой, ножами или разделочной доской, который в конце концов может закончиться пожаром. Стоя у плиты и наблюдая за тем, как закипает вода, Чонин вспоминает похожее утро, произошедшее не так давно. Тогда февральская прохлада вместо августовской духоты поджидала их в тесных стенах, и именно тогда Сехун постучал в его дверь, прося об одолжении. Тогда они были незнакомы. На самом деле, они чужие до сих пор, но Чонин считает, что все эти инициированные Сехуном мини-беседы сделали их менее-незнакомыми. А еще ему любопытно, почему младший постоянно обращается к нему, а не решает проблемы самостоятельно. Шуршание простыней и скрип половиц заставляют Чонина повернуть голову и увидеть Сехуна, чьи брови, губы и глаза тут же складываются в недовольное выражение. Как только Чонин решает пожелать младшему доброго утра, тот нападает и начинает что-то кричать. Чонин не может разобрать слов, стараясь увернуться от вещей, которые Сехун в него швыряет. Карие глаза блондина смотрят прямо на него, но на самом деле ничего перед собой не видят. В ответ на все попытки успокоить его, что-то тяжелое пролетает в опасной близости от чониновской головы, и он трогает ладонью свою левую щеку, ощущая под пальцами битое стекло и еще что-то теплое и липкое. Чонин уходит; хриплые и надрывные всхлипы Сехуна звучат фоновой музыкой, а теплая дорожка струится по смуглой коже шеи брюнета. Это могли бы быть слезы, но Ким Чонин не плачет. Больше не плачет. * Сегодня Сехун проталкивает тонким пальцем клочок бумаги в новую дырку в разделяющей их стене. Чонин находит бумажку только тогда, когда моет пол в своей кухне. Он читает ее, улыбается и кладет в коробку из-под обуви рядом с сигаретой. Я правда сожалею о том, что произошло. Я был не в себе, потому что… ладно, потому что так говорит мой психиатр. Как видишь, у меня есть кое-какие проблемы. Конечно, у всех нас есть проблемы, но, может быть, мои несколько запущеннее, чем у остальных. Но я не хочу об этом говорить, а если тебе все равно хочется узнать, то лучше не стоит. И кстати, теперь я чувствую, что в долгу перед тобой. Как на счет ужина завтра вечером? Я буду готовить, и явно не лапшу быстрого приготовления, потому что я не то, что некоторые. iii. пойти в Hallmark и купить ему столько открыток, сколько может позволить пособие или зарплата Позавчера Чонин получает зарплату на одной из своих подработок. На самом деле, этих подработок у него больше, чем любой здравомыслящий человек может выдержать. Он работает кассиром, официантом, танцором, а однажды даже был няней для маленького мальчика, чьи родители живут этажом ниже. Зарплаты официанта вполне хватает для покрытия ежедневных расходов, но он предпочитает больше бегать и выполнять черную работу, чтобы еще немного подзаработать. И еще, может быть, (он никогда не признается в этом самому себе) ему нравится баловать Сехуна всякими мелочами. В какой-то степени Чонин чувствует, что это его миссия – давать Сехуну все, что он может. Сразу после оплаты счетов, покупки необходимого минимума еды и предметов первой необходимости, он идет прямиком в Hallmark и покупает открытки на все оставшиеся деньги. Там есть романтические карточки, карточки с дерьмовыми шутками, с кошками, пингвинами, коллекцией шляп, танцами слонов, красными лентами и даже несколько с пряничными домиками. По возвращении домой он подписывает каждую открытку своими инициалами. * Вчера он просовывает открытки Сехуну под дверь. Все тридцать шесть. Протолкнув тридцать пятую, он прячет последнюю за своей спиной и стучится в дверь. Когда изнутри слышится глухой стук шагов, Чонин со всех ног бежит к себе. * Сегодня Чонин прячет тридцать шестую открытку в коробке из-под обуви, где она составляет компанию сигарете и смятому листку. Эта открытка с пожеланием «выздоравливай», и когда-то между вчера и позавчера Чонин запомнил, как смеется Сехун, как наклоняет голову чуть вправо, когда задумывается, как высовывает кончик языка, когда чему-то удивлен. И все это снова и снова приходит в темноволосую голову и объясняет всё то, что творится в сердце. И когда оно начинает чуть ускорять свое биение и покалывать странным, неизвестным ощущением, Чонин понимает, что ему нравится Сехун. Он не знает, как, когда и где это случилось и почему произошло. Но Чонин знает наверняка, что если тот, в кого ты влюблен, в депрессии, ты не отправишь ему открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления. Если тот, в кого ты влюблен, в депрессии, поступай как Чонин. Он садится на пол рядом с отверстием в стене и тихонько зовет Сехуна по имени. И когда тот отвечает и подходит ближе – достаточно близко по ощущениям брюнета – Чонин говорит, что очень надеется, что Сехун будет чувствовать себя лучше. Чонин не кормит Сехуна пластиковыми нежностями в виде открыток, которые больше 25 тысяч людей отправляют каждый год. iv. выкопать на заднем дворе яму и дать ему лопату потом отойти и наблюдать, как он хоронит в ней свою грусть Позавчера Сехун приходит в квартиру Чонина под предлогом одиночества и скуки. За чашкой черного кофе он рассказывает, что только что сходил на один из ежемесячных приемов у своего психиатра Ифаня (Сехун говорит, что он еще более чокнутый, чем все его пациенты, потому что какой нормальный человек поставит чучело альпаки у своего рабочего места?). Оставив речь без ответа, Чонин медленно встает и куда-то выходит, а возвращается с двумя блестящими лопатами в руках. Точно так же, без единого слова, как Сехун тащил его в бар, Чонин передает младшему лопату, и когда тот ее берет, вытаскивает тощее тело на улицу. Снаружи, между входом и пустырем с твердой землей, Чонин исполнен решимостью от нежной ласки сентябрьского ветра, когда красные и золотые листья кружатся рядом с ними, как маленькие вертолеты. Чонин, наконец, спрашивает Сехуна, почему он всегда один. Сехун ничего не говорит, пока они оба ранят землю острым металлом и сильными руками. Приблизительно через полчаса Сехун отвечает, что всегда один, потому что знает, что он бомба замедленного действия. Он саморазрушается, и нет никакого смысла вредить при этом окружающим. Когда Чонин спрашивает, почему тогда Сехун общается с ним, тот просто называет его ублюдком. * Вчера Чонин и Сехун возвращаются к яме, которую выкопали. Младший держит в руке блокнот и простой карандаш. Когда они сидят на земле под полуденным небом над головой, Чонин объясняет, что Сехун должен написать все то, от чего ему плохо (Чонину кажется, что его методы куда действеннее, чем у того парня Ифаня, который не может исцелить Сехуна даже спустя годы лечения). Сехун пишет, а Чонин пялится на тонкие пальцы, между которыми зажат карандаш. Чонин понимает, в чем дело, когда его взгляд останавливается на листке, исписанном неразборчивыми каракулями. Он читает и хочет знать, почему позволяет своему сердцу просто екать вместо того, чтобы вырвать его из грудной клетки наружу, показать каждую трещину, вызванную старыми страданиями, словами «ты недостаточно хорош» из уст тех, кто были любимы, длинные и короткие царапины от всего того, через что пришлось пройти, чтобы стать тем, кто он сейчас. Он бы показал это сердце Сехуну только для того, чтобы тот понял, что он не один страдает. Но Чонин просто молчит, наблюдая, как младший опускает бумажки одну за другой на дно ямы. Мне ужасно плохо, и я даже не знаю, может ли что-то заглушить это чувство. Когда мне было девять, я видел, как мама убила моего отца. Потом она прострелила себе голову тем же пистолетом прямо на моих глазах. Тогда мне казалось, что я ослеп, потому что после этого ничего не видел. Оказалось, что глаза просто залило разбрызгавшейся кровью. Чьей - не знаю. Полицейские мне так и не сказали. Меня забрал дядя и сказал, что любит. Он дал мне часть своих денег и спрятал здесь. После этого я его возненавидел, потому что моя мать, по крайней мере, говорила отцу, что любит его. Миллион и сто восемьдесят девять раз перед тем, как нажать на курок. Моего соседа зовут Чонин, он жутко надоедливый и пахнет хлоркой. * Сегодня Чонин ласкает дрожащей рукой мягкие волосы Сехуна. Сердце (как раз там, где лежит голова младшего) бьется ровно и размеренно, а дыхание Сехуна (вдох, выдох) вторит жужжанию вентилятора на потолке. Чонин закрывает глаза и старается не думать о вчера и позавчера. Он пытается забыть о том, как Великая Китайская стена превратилась в прах за считанные секунды; пытается игнорировать тиканье бомбы замедленного действия, которая убьет изнутри, ведь всё создается только для того, чтобы рано или поздно быть разрушенным. Он делает глубокий вдох и напоминает себе, что не должен раствориться в Сехуне и прилипнуть к его сердцу; но ничего не поделать. Все зерна его существа уже въелись в кожу цвета слоновой кости и слились с её основой. v. приготовить ужин на двоих включить запись, на которой ты говоришь ему что-то очень важное проигрывать ее снова и снова до тех пор, пока она не превратится в треск помех Позавчера Чонин изводит своего лучшего друга Кенсу целых два часа, чтобы тот научил его вкусно готовить, а остаток дня проводит, наблюдая, как невысокий парень жонглирует ингредиентами, перекладывает спагетти из кастрюли в кастрюлю, совершает какие-то странные манипуляции. Чонин не понимает и половины, но Кенсу велит ему всё записывать, потому что так проще. Чонин записывает. * Вчера он зовет Сехуна к себе и во все глаза смотрит, как тот ест склеившиеся спагетти, которые Чонин так заботливо готовил. Паста была переваренной, соус плохо перемешанным, а бутерброды недостаточно тонко нарезанными, но вроде бы для Сехуна, который никогда не ел домашней еды, это не было особой проблемой. Весь ужин сопровождается широкой улыбкой младшего, и он с тоской смотрит на тарелку Чонина, когда собственная оказывается пустой. И Чонин счастлив мягким движением подтолкнуть свою в сторону Сехуна. Желудок Чонина урчит, но в этом ничего нового. Даже если бы он поел, еду было бы сложно глотать. Вместо этого он просто наблюдает за Сехуном, который ест так, будто не увидит ничего съедобного до конца своих дней. * Сегодня Чонин зовет Сехуна сквозь дырку в стене. Тот подходит с многочисленными жалобами на поздний час, ворча, что людям надо спать и что то, что ты приготовил восхитительную пасту, не дает тебе права беспокоить спящих красавиц. Сехун прижимается ухом к стене. Чонин повторяет «ты любим, ты важен, ты прекрасен» снова и снова, до тех пор, пока язык не устает и Сехун не начинает верить в сказанное. vi. наполнить ванну розами и горячей водой зажечь несколько свечей снимать с него одну вещь за другой Позавчера знаменуется годовщиной их знакомства. После смены Чонин останавливается возле цветочного киоска; это не внезапное решение и не кратковременный импульс. Это результат пятичасовых ворочаний в постели и смятой наволочки для того, чтобы выбрать подарок для Сехуна. Награду, если хотите. Потому что комната Сехуна больше не такая апатичная. Теперь стены увешаны полароидами его и Чонина, запечатленных на улицах Чондам-дона, Хонгдэ и других уголков Сеула. Фон меняется: тусклый переулок, солнечный парк с веселыми незнакомцами, карнавал с неоновыми огнями и разноцветными аттракционами или спокойная река где-то за городом. Одежда меняется тоже: иногда легкие майки, иногда куртки, надетые на теплые свитера. Единственное, что постоянно – одинаковый огонь, светящий на глубине карих глаз, лица, прижатые щека к щеке, и губы, искривленные теплой улыбкой. Сехун учится показывать разные эмоции. Когда падают осенние листья или колкие снежинки стучатся в стекло, на его губах всё равно цветет улыбка. Иногда он даже отпускает шутку-другую, и лозы вокруг сердца Чонина сплетаются всё туже. Иногда он преподает Чонину бесценные уроки. Например, что смех вполне сойдет за теплое одеяло прохладными ночами. Что объятия способны укротить невыплаканные слезы. И что чувства лучше просто чувствовать, чем пытаться объяснить. Когда букет роз у Чонина в руке, он думает о их свежести, а не о том, что однажды они завянут и утратят былую красоту. * Вчера Чонин и Сехун занимаются любовью. Фарфор одной кожи и карамель другой сияют в приглушенном свете ламп. Сорванные кроваво-красные лепестки контрастируют с покрытой потом кожей бедер. Рычание, стоны и сдавленно произнесенные имена растворяются в воде, заполняющей ванну. Пальцы впечатываются в мышцы, выжимая из них последние капли горечи. Губы накрывают губы, передавая столько любви, сколько другой может принять. Жажда и страсть эхом раздается в шлепках влажных тел друг о друга. Сехун извивается в руках Чонина, когда нежность уступает место вожделению. (Ты нужен мне. Я хочу тебя. Ты всё, что у меня есть. Не могу поверить, что ты мой.) Но ни одного я люблю тебя не слетает с их губ. * Сегодня Чонин прячет лепесток розы и наполовину выгоревшую свечку в свою коробку из-под обуви. vii. вытащить его среди ночи кататься на роликах Позавчера Сехун судорожно хватается за подол чониновской рубашки, пытаясь балансировать. Чонин берет ладонь блондина в свою, осторожно ведя за собой. Когда до Сехуна, наконец, доходит принцип катания, а спящий город светится красными огнями, они дрейфуют по узким переулкам, заставленным старыми машинами с не менее старыми водителями. Сехун уворачивается от держащей его руки и отъезжает; Чонин позволяет, но неизменно держится рядом, как спутник. Ветер дует в лицо, дорога пестрит выбоинами, а город слепит своими огнями. Когда они возвращаются домой, красные и тяжело дышащие, Сехун порывисто обнимает Чонина и бормочет, что еще никогда в жизни так не веселился. Чонин смеется и целует Сехуна в губы, объясняя, что это лучший способ закончить прекрасный день. Сехун говорит, что это какое-то высокопарное дерьмо. Чонин целует его снова. * Вчера Чонина будит его горло. Сжимающая, режущая боль захлестывается другой, более сильной. Он, шатаясь, бредет до ванной комнаты, стараясь не издавать много шума, потому что любые шорохи будут слышны в комнате Сехуна. Осознание этого приходит прямо перед тем, как желчь поднимается к горлу, в рот и дальше в унитаз. Чонин закрывает глаза, полностью концентрируясь на том, чтобы быть тише. Слезы занимают место сдавленных рыданий, которые он всеми силами старается сдерживать в горле. Влага, растекающиеся на несколько дюймов под глазами, помогает Чонину вспомнить, что страдания всегда дают о себе знать. Когда это прекращается и всё, что остается, - чувство жжения в грудной клетке, он открывает глаза и позволяет дорожкам слез пролиться на горящую кожу щек. Чонин смотрит на запятнанную кровью и остатками еды белизну фаянса и знает, что это значит. Гемостаз, и в этот раз хуже, чем в прошлый. Наручные часы сообщают, что сейчас 6:17 утра, и он позволяет слезам течь дальше. Не потому, что боль разрывает изнутри, а потому что там, с внутренней стороны его тела, тоже есть часы, которые отсчитывают его месяцы, недели, дни, часы, наносекунды. Боль удваивается. Все ощущения усиливаются: от поверхности ощущения до линии принятия, и в его мире виснет облако страдания. Потому что у него, наконец, есть повод бороться в битве, которую он никогда не сможет выиграть. * Сегодня Ким Чонин появляется в квартире Сехуна с широкой улыбкой и стопкой DVD в руках. Сехун раскладывает диван и выключает свет – всё по заново обретенной привычке. Они останавливают выбор на какой-то дешевой романтической комедии (Чонин любит бросать попкорн в плохо играющего главного героя, а Сехун любит над этим смеяться). Как обычно младший устраивает голову на плече друга, а тот переплетает их пальцы под тяжелым одеялом в то время, как две яркие фигуры танцуют на экране. На самом деле, фильм смотрит только Сехун. Чонин просто наблюдает за увлеченным блондином, запоминая и конденсируя ощущения в фразы: мягкие ладони, пахнет детским лосьоном, вытаскивает кончик языка, когда задумывается, три тонкие складочки между нахмуренными бровями, боится, когда щекочут бедра, волосы цвета злых дождевых облаков. viii. быть терпеливым для подобных вещей требуется некоторое время Вчера Сехун переживает один из своих «я хочу быть собой» моментов, и Чонин считает, что это нормально. Когда младший без задних ног спит в своей квартире, Чонин собирает одну бумажку за другой и начинает писать. Оба знают о его увлечении составлять списки: списки продуктов, расписание, список красных вещей, которые он увидел за день. Но кажется, что трех часов Сехуну хватает на то, чтобы вернуться в нормальное состояние. Он стучит и входит в комнату Чонина, когда за окном начинают сгущаться сумерки. Сехун держит в руках тонкую книгу и кружку кофе, который сделал для старшего. Чонин лишь на мгновение отвлекается, но потом снова начинает что-то увлеченно печатать на клавиатуре своего ноутбука. Сехун подходит достаточно близко, чтобы заметить торчащие кости запястий и впалые щеки. Он сомневается, чувствует ли жалость в тот момент. Или это любовь. Или беспокойство. Или всего понемногу, потому что чувства совсем сырые, новые и застают врасплох. Но, видимо, ощущения не настолько сильные, чтобы спросить Чонина, все ли с ним в порядке. Чонин улыбается, но улыбка не трогает глаз. Он спрашивает, в порядке ли Сехун, и когда тот кивает, шепчет все хорошо. И что-то в этих нескольких произнесенных слогах напрягает Сехуна. * Вчера Сехун снова стучится в соседнюю дверь, но ему не отвечают. Размышляя, что Чонин мог уйти, он возвращается к себе. В то же время Чонин хватается за телефон и шарит в списке контактов, пытаясь найти номер Кенсу. Лежа на холодном полу, Чонин умоляет о помощи, и Кенсу немного успокаивает его своими словами: я совсем скоро буду, потерпи. Если бы Сехун заглянул в стенное отверстие, он бы стал свидетелем того, как Чонин беспомощно задыхается на полу в луже крови. * Сегодня Чонин врывается в комнату Сехуна, и до того, как тот успевает что-то произнести, сжимает его в крепких объятиях. Он позволяет своим ослабшим рукам и отчаянному дыханию вести этот разговор. В воздухе виснут десятки вопросов. Вопросы, оставшиеся без ответов по понятным причинам. ix. дождаться полнолуния, проследить пальцем все его шрамы и сказать, что за каждый заживший ты останешься еще на год. а если бы у него был всего один шрам, ты бы остался навсегда Позавчера Чонин впервые плачет на плечах Кенсу и Чунмёна. Это неожиданно, потому что он всегда был скрытным и тихим. Восприимчивый Кенсу плачет вместе с Чонином, и их приглушенные рыдания пропитывают стены маленькой кухни. Чунмён отводит взгляд от дрожащих губ Чонина, чтобы не видеть эту невыносимую боль. Но, к сожалению, он не может закрыть уши, когда младший всхлипывает, хён, я люблю Сехуна, хён. Я понимаю теперь, хён, почему раковые пациенты соглашаются на химиотерапию, хотя смерть все равно их догонит. Раньше я думал, что это глупо, хён. Кашель. Я думал, почему они не могут просто принять свою судьбу, так же, как и я? Поэтому я отказался тогда от лечения и просто позволил всему этому взять над собой верх. Теперь я жалею об этом. Идиот. Все умрут, я это знаю, хён. Но я правда не знал, что существуют причины, из-за которых так хочется жить. Я рассказывал тебе о Сехуне, да? Знаешь, хён, он так забавно вытаскивает кончик языка, когда задумывается. Мне нравится даже то, как его пальцы обхватывает кружку, хотя что в этом такого. Я имею в виду, это такие глупости и мелочи и вообще. Глупо, глупо. Это также глупо, как он улыбается и краснеет, как девчонка. И ведет себя, как девчонка. Но знаешь, что еще глупее? Я бы пошел на эту чертову химиотерапию, если мог бы видеть его глупое лицо больше хотя бы на один гребаный день. Если бы эти таблетки и трубки дали мне еще один шанс услышать, как он ноет о погоде. Как он скулит о раздражающем дожде. Он тоже раздражающий. Но я совсем не возражаю, если он всегда будет рядом. Хотя бы еще неделю, еще один день, хён. Я ведь только что понял, что значит быть живым. Кенсу говорит трясущемуся Чонину, что если бы даже он мог жить вечно, ему бы всё равно было мало Сехуна. Чонин горько смеется, бормоча о бесконечных шансах, которые скрываются в этом «вечно». * Вчера Чонин и Сехун занимаются любовью на крыше их дома, на пыльном одеяле и под серебром луны, окруженные приглушенным светом фонарей и темнотой позднего вечера, которая не открывает их тайны. Поцелуи сменяются на укусы, когда Чонин исследует тело Сехуна, а произнесенные им слова раздаются слишком тихо, чтобы быть услышанными. Когда их задыхающиеся тела, наконец, разъединяются, Чонин ложится рядом и в ночной тишине не слышится ничего, кроме частого хриплого дыхания и отдаленного шума дорог. Прошло два года с тех пор, как в стене была обнаружена дырка, два года с тех пор, как Чонин почувствовал зависимость от запаха Сехуна. И он уже в совершенстве познал искусство слушать слова, которые младший не произносит. Чонин шепчет число (двадцать шесть). Чонин говорит Сехуну, что у него двадцать шесть шрамов, поэтому он останется еще на двадцать шесть лет. А Сехун заговаривает о годах, времени и счастливых концах. Чонин сжимает в своих ладонях пальцы младшего, и они холодные, как поверхность луны. Не без помощи сухих губ и умоляющего взгляда ему удается сменить тему на большой взрыв – начало всего – и великие начинания. * Сегодня Сехун удивляет и Чонина, и самого себя, когда листает газету, купленную в киоске на соседней улице, его темные глаза пробегают столбики с объявлениями о вакансиях. Он говорит Чонину о своем решении выйти в реальный мир и начать уже что-то делать для себя. Еще он благодарит Чонина и говорит, что никогда бы не сделал ничего такого без его помощи. Теперь, произносит Сехун, я буду жить вечно. И Чонину очень хотелось бы ответить ему я тоже. x. найти марс на ночном небе отметить его Позавчера Сехун появляется на пороге Чонина в заляпанной краской одежде и с недовольной гримасой на лице, сопровождая это отборными ругательствами в адрес художника, на которого он работает. Его зовут Лухан, и Сехун говорит, что размазал бы его идиотское лицо о палитру, если бы не нужда в деньгах и работе. Чонин добавляет на две ложки сахара больше в кофе младшего. Края легких кухонных занавесок трепещут от легкого ветра, а столбы пылинок закручиваются в спирали, подсвечиваемые предвечерним солнечным светом. На деревянном полу кляксами растекаются пятна этого самого света, и все эти мелочи заполняют расстояние между Чонином и Сехуном. Расстояние, которое не измеряется футами, метрами или оживленными разговорами. И иногда слова «слишком далеко» начинают что-то значить, и чаще, чем иногда, ни один из них не может этого понять. В своем обычном, сонном тоне Сехун говорит об искусстве и о том, каков настоящий мир. Он упоминает что-то о грязных улицах, о том, что машин становится всё больше, о пешеходах, которые ходят слишком медленно, о слишком больших дождевых облаках; о том, что неиссякаемый поток сюрпризов ждет его на каждом перекрестке. Чонину нравится роль слушателя, а Сехун своими губами и яркими глазами рисует такие прекрасные картины, что этого достаточно на двоих. Всего минуту назад они сидят вдвоем в маленькой, пахнущей мускусом гостиной, разговаривают о повседневных делах и погоде. А сейчас Чонин чувствует себя за сотню миль отсюда. В месте, благословленном голубым небом, и держит черную клетку в руках. Лишенный всякого рода знаний, Чонин и его сознание открывают клетку влажными руками. И ему кажется, что жидкость на руках – это слёзы. Слезинки падают одна за другой, пока внутри клетки что-то шевелится. Красочные перья, которые расправляются во взмахе, слишком тесно сложены, так, будто само время их подрезало. Зрелище, без всяких сомнений, было прекрасным, но у Чонина нет времени на любование красивым существом, которое тянуло свои крылья, чтобы улететь. Далеко. Далеко. Далеко прочь, пока не превратилось в темную точку в спокойном небе. Далеко. Далеко. Далеко прочь, пока Чонин не задается вопросом, а существовало ли вообще это существо. * Вчера Сехун балует Чонина просто потому, что ему хочется. В некотором смысле, это их первое официальное свидание. А может быть и не свидание вовсе. Просто они и раньше бывали в кино, парках и разных кофейнях, но на этот раз все ощущается по-другому, так, будто Чонин надел новые очки, и его зрение обострилось. Улыбка Сехуна кажется особенно яркой в движущемся море людей. А глаза, освещенные экранным свечением, еще сильнее сияют в темноте кинотеатра. Восприимчивость к другим ощущениям тоже обостряется. Уши ловят хриплые вздохи Сехуна во время особых сцен. Когда губы младшего прикасаются к губам Чонина, тот ощущает вкус мяты на языке блондина, который остается, как призрак, даже тогда, когда Сехун, тяжело дыша, отстраняется. Кожа Сехуна волновала Чонина и раньше, но теперь каждое прикосновение буквально бьет электрическим разрядом, так, будто к нервным окончаниям младшего подключили источник бесперебойного питания. Каждый шепот, взгляд, слово, улыбка, поцелуй крепко заперты в ржавый чемодан воспоминаний Чонина, который раньше был закрыт только потому, что нечего было там хранить. И сейчас этот несуществующий чемодан до верхов заполняется разрозненными кусочками человека, который высовывает язык, пытаясь сконцентрироваться, немного морщит нос, выражая отвращение; человека, чей голос каждый раз пускает по телу стаи предательских мурашек; человека, чьи поцелуи становятся выстрелами в упор для сердца Чонина. * Сегодня щека Сехуна прижата к груди Чонина: кожа приклеена к коже тонким слоем пота (результат долгих занятий любовью в маленькой душной комнате младшего). Чонин изо всех сил старается сдержаться и не начать исцеловывать белесые пряди волос – и с треском проваливается. Потом он приносит свой телефон и одной рукой набирает номер Кенсу, другой поглаживая Сехуна по волосам, которые пару минут назад хватал, тянул, ласкал и целовал. Когда гудки в трубке обрываются, и Кенсу отвечает, Чонин говорит ему, что, наконец, понял персонаж Эри Асаи из «Послемрака» Мураками. Его тихий голос красиво переплетается с дыханием Сехуна. Еще он сообщает Кенсу, что понял, что значит «желать» и «замерзать». Эри Асаи проходит через эту статичную, самопроизвольную кому, а никто из ее окружения не видит на то причин. У нее есть всё, что она хочет, так ведь? Почему тогда она закрывает глаза, спасаясь от всего мира? Чонину хватает всего взгляда на профиль Сехуна, чтобы найти ответ на вопрос, над которым размышлял месяцами. Если бы у него была такая возможность, он бы тоже проспал всю свою жизнь, как Эри, ограждая себя от веревок судьбы. Однажды, делится он с Кенсу, мы все проходим через такой этап, когда нам кажется, что всё так, как должно быть. И только этот кусок жизни, эта капелька в океане моментов заставляет нас захотеть закрыть глаза и остановить время, чтобы все было так, как сейчас. Сохранить наш собственный ящик Пандоры. Кенсу называет его шекспировским балбесом, который без ума от пьянства и занудства. Чонин смеется, потому что Кенсу ничего не понял. Потому что никто не понимает и никогда не поймет. Чонин не пьян; он умирает. А это совершенно разные вещи. x. сказать мы здесь были Позавчера Чонин чувствует тиканье своих внутренних песочных часов. Песчинки его секунд проскальзывают одна за другой в нижнюю часть механизма вместе с тем, как желчь из его горла пачкает глянцевый фаянс унитаза. А потом и эта малинового цвета жидкость, которая сохраняет его живым, пытается от него убежать. Голос внутри головы говорит, что Чонин со всем этим справится и что он должен был уже привыкнуть к боли. Потом еще что-то бормочет и разливается слезами, потому что даже у королей есть шрамы, которые никогда не кровоточат. Голоса в голове умолкают, подавляемые нестерпимым желанием кричать имя Сехуна. * Вчера Чонин получает от Сехуна смс-ку, что тот задержится, потому что какой-то друг Лухана пригласил его поужинать. Это полоса нормальности в жизни Сехуна настойчиво подталкивает Чонина к краю, и на этот раз он даже не пытается оттолкнуться всеми своими силами от земли, противостоя силам, хотя бы на сантиметр. Он встает и делает то, что давно задумывал, постоянно говоря себе, что смерть – это не что-то осязаемое: ты не можешь схватить ее, удержать, запереть в другой комнате или поставить на колени, заставляя ждать, потому что тебе надо еще немного времени, чтобы насладиться чьим-то хрипловатым смехом или банально кого-то закадрить. Смерть больше похожа на воздух, который со всех сторон давит на Чонина, пока тот роется в ящиках, достает оттуда коробку из-под обуви и небольшую стопку бумажных листов, сжатых скрепкой и тем, что осталось в его голове от рассудка. Ритм дыхания и шаги несут его ближе к комнате Сехуна. Левая, правая, ноги, пожалуйста, не подведите, левая, правая, и он оказывается перед журнальным столиком младшего. Он осторожно кладет коробку и бумаги на стол, и что-то горячее и теплое – это слезы? – хлещет из глаз. Может быть, это происходит, потому что сейчас он проводит собственные маленькие похороны, а вокруг нет никого, кто бы увидел, как он отрывает от себя части, оставляя их на столе; письма, бесконечные списки и коробка, полная разных мелочей. Затем мысль материализуется, и он шарит по комнате в поисках карандаша и бумаги. Он пишет, подгоняемый сердцем и мозгом, которые наперебой твердят, что это нужно Сехуну, когда Чонин скребет плохо подточенным карандашом по вырванной из тетрадки странице. Список, который он не хотел составлять, но должен. Список, который никто не сможет воплотить так, как он, хотя, возможно, сможет намного лучше. * Сегодня Сехун возвращается домой с широкой улыбкой и в чужой рубашке, а его конечности и голова болят так, будто по ним прошелся буйвол. Сегодня ночью он впервые остался не дома и так далеко от Чонина, поэтому сейчас его терзают чувства тоски и эйфории одновременно. Он ждет того, чтобы, зайдя домой, тут же попасть в ждущие его объятия и, может быть, даже получить теплые тосты и яичницу на завтрак. Кулинарные способности Чонина заметно улучшилась после того случая, как Сехун решил, что переваренная паста – это второе чудо света после изобретения рисоварки. Тем не менее, улыбка мало-помалу исчезает с его лица, когда он видит коричневую коробку из-под обуви (не его) и какие-то листки (уж точно не его) на своем журнальном столике. Он открывает ящичек и вытаскивает вещи одну за другой: расплавленная свечка, смятые лепестки розы, сигарета, осколок стекла, билеты в кино, испорченное колесико от роликов, рваная бумага с небольшим отверстием в самой середине, в которое идеально вписывается указательный палец Сехуна. Сегодня Чонин чувствует над собой рев волн злости. И еще звук одиночества. Этот звук высоко, где-то на уровне морской пены, что окрашивает его в белый. С открытыми и сухими глазами он позволяет последней мыслью быть громкому стуку соседа в свою дверь, за которой хриплый голос кричит о том, чтобы Чонин заделал эту проклятую дырку, потому что он первый нашел ее. Потом Чонин делает глубокий вдох, и мысли переносятся к тому времени, как Сехун искал работу, а после на неё жаловался. Ким Чонин раскидывает руки и позволяет себе падать, зная, что с Сехуном всё будет в порядке. Сегодня Сехун заставляет себя прочитать написанное на смятой бумажке, что лежит сверху коробки. После, конечно, впитав в самую корку головного мозга письмо Чонина, со словами вроде: гемостаз, метастаз, конец. Когда Сехун откладывает последний листок, он думает, что сейчас самое время для того, чтобы кто-то ворвался в его дверь и закричал «время остановилось, конец света», потому что это именно то, что он чувствует. i. каждое утро давать ему повод выбираться из кровати ii. стать его фантомной конечностью: быть рядом, когда он в этом нуждается, и исчезать, когда нет iii. пойти в Hallmark и купить ему столько открыток, сколько может позволить пособие или зарплата iv. выкопать на заднем дворе яму и дать ему лопату потом отойти и наблюдать, как он хоронит в ней свою грусть v. приготовить ужин на двоих включить запись, на которой ты говоришь ему что-то очень важное проигрывать ее снова и снова до тех пор, пока она не превратится в треск помех vi. наполнить ванну розами и горячей водой зажечь несколько свечей снимать с него одну вещь за другой vii. вытащить его среди ночи кататься на роликах viii. быть терпеливым для подобных вещей требуется некоторое время ix. дождаться полнолуния, проследить пальцем все его шрамы и сказать, что за каждый заживший ты останешься еще на год. а если бы у него был всего один шрам, ты бы остался навсегда x. достать телескоп и найти марс на ночном небе xi. отметить его xii. сказать мы здесь были xiii. не говорить ему, что любишь, показывать это (заметьте, что в списке нет никаких временных этапов: эти мысли бесконечны) Завтра Сехун проснется от рева двигателей и неразборчивой болтовни снаружи, которые сложатся в привычный уличный шум в семь утра. Неприятный, возможно, шум, но неизбежный, потому что он забыл закрыть окна вечером. Он на автомате схватит тарелку, вилку и ложку, прежде чем выйти из дома и постучаться в чониновскую дверь. Раздающийся эхом звук костяшек пальцев, сталкивающихся с деревом, и отсутствие ответа на другом конце напомнит ему о том, что Чонина нет. Он почувствует, как его подводят собственные колени, и слезные железы следуют их примеру, хотя кажется, что столько влаги физически не может выливаться из глазных орбит. Он будет без дела слоняться рядом с каким-нибудь хайвэем, пытаясь найти черты Чонина то в запястье незнакомца, то в позе девушки, сидящей на скамейке и прикрывшей глаза, то в бедрах парня, покачивающихся при ходьбе. Завтра Сехун выместит всю свою ненависть на Лухане, потому что этот китайский фанатик не позволит взять ему даже один выходной, чтобы убаюкать свое разбитое сердце. Сехун случайно нальет ему в чай слишком много воды и забудет положить сахар, потому что нет в мире вещей, которые Лухан ненавидит сильнее. Потом он получит сорокатрех-минутный нагоняй от сумасшедшего художника, сорок три минуты, которых Сехуну достаточно для того, чтобы врезать этому зануде в челюсть. Завтра Сехун погрязнет в ненависти к самому себе. И будет подпитывать огонь этой ненависти с помощью списков и писем Чонина. Он будет ненавидеть себя за то, что был настолько эгоистом, что даже не заметил, что Чонин— черт возьми, Чонин фактически превратился в призрак на его глазах. Сехун разорвет все полароидные снимки в очередном приступе ярости. Ярость, которая убьет его душу, как пожар на заброшенном складе. То, как ветер гасит огонь, и пепел - единственное, что остается: те, кем мы были, те, кем должны были стать, те, кем никогда не будем: все эти картины за считанные секунды проявятся перед его глазами. Пальцы, дрожа, будут шарить по обрывкам фотобумаги в попытке сложить их воедино снова, как будто скрывая улики своего преступления. Он будет втайне надеяться, что этот ритуал вернет ему Чонина, вернет поцелуи и бои подушками, вернет отвратительные нежные прозвища и крышесносные занятия любовью. Завтра двери откроются для Сехуна. Завтра пальцы перевернут страницу толстой книги. Книги о жизни Сехуна. Истории без конца, что, тем не менее, не лишает ее права называться историей. Истории, глава которой закончилась для того, чтобы начать новую. Завтра придет, может быть, с игривым солнцем или рыданиями дождя. Может быть, с сожалениями о вчерашних и сегодняшних ошибках. Может быть, со сломанным водонагревателем или внезапной дырой в стене. В любом случае, завтра обязательно наступит. fin.