окурки.

— у меня есть к тебе просьба. — м? — придуши меня. не то чтобы тим не мог, всё-таки от отчима он что-то взял — ненавидел то приятное чувство, которое душило его самого, когда зрачки в глазах напротив расширились от страха, — но он своими глазами видел, какой это вызывает эффект. и точно не хотел сам заставлять паниковать. хотя понимал, зачем его об этом просят. как там говорят? «встреться с объектом фобии, чтобы избавиться от неё»? может быть, это и поможет. как знать, может, фобия превратится в фетиш, и они оба останутся в плюсе. шансы были невелики и всё же. — надо открыть окно — быстрее в себя придёшь. тим волновался тоже. и был в предвкушениии, потому что мог стать тем, кого обычно называют «спасителем». и это было бы удачное совпадение. «отец», который привил страх, и «сын», который страх искоренил. мерзко было оказаться в той же позе, и мерзко было понимать, что в ней душить удобнее всего. но отказаться он уже не мог. — не вспоминай труп. смотри на меня. здесь только я. я не сделаю тебе ничего плохого. потому что это надо было сказать, это было важно. они оба это знали. ещё, наверное, стоило попросить остановить, если что-то пойдёт не так, но вряд ли бы серый смог. если что-то пойдёт не так, он попытается… тим не заканчивает мысль. — всё хорошо, да? готов? — нихуя. весёлый оскал как защитная реакция. вдох-выдох, как будто задыхаться сейчас будет тим. — выдох. его самого до печёнок отъебошило, когда шум от дыхания серого пропал. серый по привычке схватился за его руку, но больше не сделал ничего. первые секунды он действительно оставался спокоен, чувствовал, как сжимаются легкие, не получая воздуха, отслеживал каждый удар пульса, чтобы остаться здесь, а не окунуться в прошлое. но продержался недолго. на двадцать четвёртом ударе сжал чужое запястье сильнее. до синяков. чтобы на двадцать шестом ударе сердца самостоятельно вдавить чужую руку в своё лицо. плохо дело. тим попытался прекратить, но избавиться от хвата у него не получилось. и слишком отчётливо ему нарисовалась картина, где девять лет назад под его отчимом точно также лежал парень и пытался наконец умереть. тридцатый удар. паника. серый падает в воспоминания. пытается вдохнуть. тим наконец вырывает руку и прижимает ладони к его щекам, заставляя посмотреть на себя. — слушай меня. ты в безопасности. он ненавидит себя. за тот животный ужас, что видит. за то, что согласился. — я здесь. он давно мёртв. никто тебя больше не тронет. — …блять. серый отворачивается. дышит загнанно. закрывает лицо руками. — блять… голос у него срывается. истерика. извиниться бы, но это только ухудшит ситуацию. — ненавижу себя. точно… его состояние это не только паническая атака. отвращение к себе, ненависть. знал, что так будет, что сорвётся, и всё равно попросил. заставил чувствовать себя мразью. тим смотрит, как бешено бьётся чужой пульс. хмурится. насколько ему известно, после того, как накатывала паника, серого оставляли. ничего после не было. может, получится отвлечь. сбить с толку. вдох-выдох. тим наклоняется и проводит по коже языком, целует. это помогает. — всё хорошо. в обратном порядке. может сработать. — я тебя люблю. тим даже не врёт. серому остаётся только вцепиться в его толстовку, чтобы не поднялся, не видел лица. хватит с него звуков. в таком состоянии вряд ли серый может быть собой. то есть. тем собой, который без проблем и вопросов убьёт и которому похуй на весь мир, которого ничего не грызёт и который ничему не поддаётся. которого ал зовёт «богом». серый бог, но и те имеют слабости. целуй, лижи, кусай, только не хватай. завет. тим и целует. с учётом, что несколько секунд назад он же довёл до паники, слушать теперь точно возбуждённое дыхание было вдвойне приятно.