крыши людьми рыгали,
я под ними видел тех, по кому даже не рыдали.
///
у ванитаса повадки лисицы, которую отпиздил и выкинул наигравшийся хозяин, мазохистские наклонности и склонность к саморазрушению. а в голове дымящиемя руины войны, зверский голод до эмоций, до кайфа, до риска, почти как у грёбанного торчка, и ебаная отчуждённость, дистанция в зимне-байкальских глазах, которую чувствуешь трахеей ещё на подходе. все движения – резкие, слова – наотмашь, взгляды – вспарывают глотки. у него в глазах улица со спусками в парижские катакомбы и сине-чёрное месиво на голове.
не?живой.
ноя с этого электричеством ударяло, переëбывало на раз так, что иногда ему со злости хотелось перегрызть глотку ванитасу, как бешеное животное. иногда хотелось вцепиться в него всеми конечностями и не отпускать, пока не надышится им. иногда хотелось выебать его чтоб до мушек перед зажмуренными глазами, задыхающихся стонов и невозможности после сдвинуть ноги со стëсанной на коленях кожей.
ванитаса иногда просто
хотелось. просто поближе.
а он, конечно, не звал его солнцем, но ему хотелось бы, чтобы ной был на расстоянии ста пятидесяти миллионов километров от него, когда в совместной работе нет необходимости.
или его руку у себя в волосах и крепкой хваткой на шее, запах под кожей. он не знает.
///
ванитас сидит с ногами на подоконнике, лениво покачивая остатки вина на дне бутылки, его щёки горят пьяным жаром, но взгляд всё тот же: свет голубой луны, искрящий вековыми льдами на дне радужки. завораживает и отталкивает одновременно.
из открытого окна тянет свежестью.
— у селин волосы пахли малиной. с первого вздоха вроде и вкусно, как-будто ягода только-только сорвана с куста. потом химозно, приторно до тошноты. не знаю, почему так.
ной замирает, взглядом прикипая к сиянию звёзд на ночном небе, вслушивается в тихий голос. ванитас иногда выдавал клочки картины своего прошлого, если было настроение, но ничего значимого. ничего, что выдало бы
его.
— кто она
для тебя? — он стягивает с себя пальто и аккуратно вешает на вешалку в шкафу.
ванитас фыркает насмешливо, делает глоток из бутылки и продолжает смотреть в темноту ночи, точно ища в ней нечто сакральное. говорит:
— она была пекарем. её руки, мягкие такие, всегда пахли шоколадом, ванилином, мукой и свежеиспечëнным тестом. такая вот милая девочка с нежно-персиковыми пухлыми щеками, кудрявая в идеальное кольцо. и несчастная в бесконечных войнах со своей бестолковой реальностью. жалко, не правда ли?
— наверное, — ной жмёт плечами, садясь на свою кровать.
ванитас добивает вино и с лёгкостью воздушного гимнаста вылезает на крышу, что отчего-то ощущается побегом. ной почти чувствует злость и мученически вздыхает, глядя в потолок.
луна безразлично смотрит на них и разливается светом по улицам.
///
когда-то учитель сказал «— в каждом из нас играет музыка; не столь важно, человек то или вампир».
ной, чувствуя медь, текущую вниз по носоглотке, в ванитасе переодически слышит похоронный марш.
это чувствуется в каждом его движении, когда они на работе или когда он просто лежит пластом на кровати в их номере
редкость, хотя на улице холод до костей пробирает почти арктическими ветрами.
более устрашающей редкостью были внезапные разговоры, которые ванитас ронял на голову ною также, как снег за ворот пальто:
— докажи мне, что я не сплю.
— но ты ведь..
—
докажи мне. ощущение сна есть, но стандартные способы проснуться не работают.
иногда ной хотел одного: закричать.
///
ванитас ложится к нему под бок, трётся, прижимается, как голодное до ласки животное.
недоверчивое, почти дикое и клыкастое: протянешь руку и откусит
по локоть.
— вся проблема в том, что в один момент я хочу просто вплавить тебя себе под кожу, чтобы ты был настолько рядом, насколько это вообще возможно. запредельно близко и ни единого атома между. хочу рассказать тебе о каждой мелочи, которая приходит мне в голову. каждом маленьком моменте, который происходит со мной за день. каждом плохорошем воспоминании в деталях, буквально вывалить на тебя каждый свой чувствующий орган, — говорит он речитативным надломленным шёпотом, тычась лицом в ноеву подушку рядом с его ухом. — хочу касаться тебя, чтобы до хруста твоих-моих костей, — он замолкает, вдыхая поглубже, и ной отчётливо слышит в его голосе отзвук ревущей сены, — а в следующий момент я хочу выкинуть тебя к чёртовой матери из своей жизни, потому что мне становится сложно дышать от количества тебя в моей голове. меня
тошнит от тебя.
я люблю тебя.
и встаёт с постели, оставляя лишь запах гранатового вина, улицы и едва различимое, как после почти остывшего трупа, тепло.
ной
ненавидит его за то, что к рассвету едва ли останется хоть что-то, кроме воспоминания
даже в самом ванитасе.
и проблема не в полярном отношении.
просто у ванитаса меж рёбрами который год бушует ядерная зима.
