Вечное возвращение

Вечное возвращение, делай выбор так, словно будешь проживать этот миг бесконечность ©

— Да потому что я не могу смотреть, как человек, которого я люблю, убивает себя! — закричал Князь и отвернулся к окну, чтобы не смотреть на Мишу. Он не собирался этого говорить, уж точно не сейчас, когда между ними совершенно неправильный тонкий лёд и два года пустоты и боли от оборванной связи. — Андрюх… — Не надо. — Не, Андрюх, стой, надо. Я это… Давно? Андрей всё-таки обернулся: Миха смотрел с какой-то незнакомой робостью и чем-то совсем нечитаемым. — Не знаю. Всегда, наверное. Разве теперь вспомнишь. Может, ещё с первой встречи в реставрационке. А может, когда Миха впервые рисунки увидел и посмотрел так, как не смотрел ещё никто. А может, в одну из тысяч репетиций. А может и просто проснулся однажды и понял. Что важнее — ничего так и не смогло этого изменить. Ни срывы, ни ссоры, ни даже эти проклятые два года, за которые было прочитано и услышано про себя столько, что, по-хорошему, не простить, а всё равно простилось. Андрей бы даже выслушал ещё столько же, лишь бы не видеть Миху таким потухшим и сломанным. — Вот же долбоёбы, — даже смех у Горшка теперь совсем болезненный. — Я, наверное, тоже всегда. От признания ни радости, ни обиды — уже ничего. — Приятно знать. Я так и понял. Миха затряс головой и схватил Андрея за запястье — руки у него теперь совсем ледяные, взгляд бегает и речь сбивается больше обычного, так сразу и не поверишь, что сейчас чистый. Хотя для Горшка, наверное, уже практически стёрлись эти грани. Андрей не мог не думать — с тех пор, как впервые услышал, что Миха, кажется, снова да, — сам виноват, сам, поддался эго, ушёл, не подхватил. Он бы ведь заметил, правда? Он бы ведь остановил? Конечно, в прошлый же раз так отлично с этим справился, насмехался внутренний голос, чего бы не повторить. — Княже, нет, нет, я… Ты прости меня, ладно? Я бы не простил, но ты прости. — Я не должен был уходить. — Должен был, — Миха сжал руку до боли, но Князь не отстранился. — Должен был, ты… Ты правильно всё сделал. Так и надо было. Андрюх, я всегда принимал тебя как должное, всегда. И стихи твои, и рисунки, и самого тебя — всё. Как в мульте том, помнишь, да, как это, тебя нет? Вот же ты. Я имею в виду, не то что вот мой друг, или мой коллега, или мой партнёр, как там это называют, а просто, бля, мой Князь, понимаешь? Мой Князь и всё. И ты когда ушёл, мне так больно было, и хотелось, чтоб тебе тоже больно было, ё-моё, чтоб ты понял, как мне больно. Это вот когда ты что-то так сильно любишь, что аж сломать хочешь, и это такая хуйня, Андрюх, ну чесслово. И ты если бы не ушёл, я бы так и не понял, каким долбоёбом был. — Ты не долбоёб, — поправил его Князь так мягко, как только мог, потому что болезненная искренность его практически размазала. — Оба дураки. Я всё равно не должен был тебя бросать, даже если ушёл из группы. Ты столько держался, Мих, а меня не оказалось рядом, когда я был тебе так нужен. — Да что ж такое-то, Князь, ты меня как не слушаешь, ё-моё. Ты мне всегда нужен, всегда, но это не то что… Слушай, я ведь ещё тогда, с Анфисой, говорил, что не торчу, что слезу в любой момент, помнишь? Ну вот я пиздел. — Да что ты, — сухо отозвался Андрей. — Да иди ты, я ж серьёзно. Помнишь, мы с тобой фильм смотрели, там ещё этот играл, как его, рокер американский, где он на рельсах стоял и не знал, какой выбор сделать? — Помню. — Ну вот. И у меня был этот момент с рельсами, его вот ни с чем не спутать. Мы тогда Лёшку у тебя поздравляли, все разошлись, а я так и остался, помнишь может? На кухне сидели, я всё думал, сейчас встану и тебя поцелую, а там будь что будет, ну уебёшь — так за дело, но уже не мог в себе. И ты как почувствовал, спать ушёл, хотя мне казалось… Ну, не важно, в общем. И я тогда до рассвета на кухне сидел на этих ебучих рельсах и видел, вот всё видел, что будет, если пойду в притон этот. И всё равно пошёл. И дальше… Вот дальше уже всё было решено, понимаешь? Тот вечер Андрей помнил, только по-другому и точно без рельс. Это он сам тогда сидел на кухне, гипнотизировал остатки пива, которым полирнул левую конину, и думал, насколько Горшок ему втащит, если взять и признаться. Зассал. Решил, что дружба и группа важнее, сам-то чай не развалится. — То есть, если бы я тебя тогда поцеловал… — Да блядь, Андрюх, я ж не к тому это, чтоб ты ещё себя винил, бля! Я сам выбор тогда сделал, сам, понимаешь, и сам знал, что потом будет. Поэтому, даже если бы ты не ушёл, даже если бы остался судьёй, или если бы мы просто записали ещё один альбом — я бы всё равно… Я уже тогда был всё. Это почему-то ещё больнее, чем вариться в собственной вине и обиде. — А если бы ты остался? Что ты видел? — Андрюх… Пожалуйста. Не надо. Чего сейчас-то, ё-моё. Знаешь же Нойза, дружка Чачи? — Он-то тут причём? — Да у него, куда не плюнь сейчас, крутят тоже про вселенные параллельные, копии копий, вот это всё. Но херня ж всё, Андрюх. Мы вот они, здесь, ага? Каждый раз, когда мы выбирали свои рельсы, то остальные исчезали, понимаешь? Мы не можем назад отмотать и шагнуть на другие. Мы… Просто мы. Просто здесь. Чего уж теперь. — Тебе не идёт быть фаталистом, — хрипло прошептал Андрей, разглядывая грязную столешницу. Кто бы ему тогда дал посмотреть на эти рельсы, ни за что бы не отпустил. А что тебе не давало не отпускать и так, усмехнулся всё тот же голос. Миха неловко поднялся, подошёл и поцеловал в лоб сухими губами. — Спасибо, что пришёл. Я больше всего боялся, что так и уйду, а мы не поговорим. — В лоб покойников целуют. Миха загоготал — вроде знакомо, а вроде и как-то чужеродно. Будто и правда был уже не здесь. — Покойникам можно. Спасибо тебе, Андрюх.

***

Андрея тошнило, он еле успел добежать до туалета, когда его вывернуло наизнанку палёным коньяком, пивом и подозрительной колбасой из кошатины из ларька напротив. Глаза слезились, кислота с языка не сходила, как не отплёвывайся, саднило горло и не было никаких сил подняться на ноги. — Князь, ты чего тут? Погоди, я сейчас. Миха прижал его к себе, помог выпить воды и гладил по спине, когда вывернуло ещё раз, уже желчью. — Я ж говорил, куда ты пиво заливаешь, ну ё-моё. Живой? Давай умоем тебя. Князь покачал головой и зажмурился ещё сильнее, концентрируясь на ощущениях: вот рука теплая на плече, вот такой родной смешливый голос. Андрей всё-таки обернулся, посмотрел на обеспокоенного Горшка и с трудом сдержал истерические слёзы — молодой, такой живой, нескладный, всё ещё без передних зубов: его родной Горшок, не тот сломанный призрак из кошмара, его, настоящий. Андрей вывернулся из осторожной хватки, обхватил колени и уткнулся лицом в бёдра — пахло потом, разлитым пивом и травой. — Андрюх, ну ты чего, давай руку, помогу подняться. — Я нормально, Мих, правда. Рад, что ты здесь. Горшок посмотрел недоверчиво, но не стал цепляться, только убрал со лба мокрые волосы. — Нормально, как же. Ты это, давай тут, я пока чай покрепче заварю и поищу у тебя что-нибудь. Андрей умылся ледяной водой и посмотрел на себя в зеркало: бледный, трясущийся, зрачки как точки — будто это он ширялся. Перед глазами как живой был тот Горшок из кошмара, лоб будто до сих пор горел от короткого поцелуя. Надо же было так напиться. Не могло же это и правда быть… Чем? Видением? Предупреждением из параллельного мира? Сон уже смывался из памяти, забирая с собой детали и ещё не случившееся, но измученный взрослый Миха впечатался, казалось, намертво. Мы тогда Лёшку у тебя поздравляли, все разошлись, а я так и остался, помнишь может? Это же оно, это же за Лёху они вчера так упились. Неужели его Миха сейчас стоит на каких-то рельсах? Мой Князь, понимаешь? Мой Князь и всё. — Мой Горшок, — прошептал Андрей зеркалу, быстро почистил зубы и умылся ещё раз, чтобы хоть немного сбить бледность. Выглядел всё равно так, словно сошёл со страниц своего же блокнота. Миха на кухне уже рассуетился: откопал с верхней полки две чистые чашки и даже где-то нашёл пачку печенья. — Давай вон, ешь, пей, а то в гроб краше кладут. — Мих, давай без гробов ща только, ладно? — Да ладно, ладно, ё-моё, что ты. Кошмар что ли? — Типа того. Мих, у нас же концерт в среду. Обещай по лицу не бить . — Князь, ты чего? Я тебя вообще бить не собираюсь, ещё чего. Стой, ты уходишь что ли? Не буду я тебя бить, я тебя привяжу просто и хуй куда тебя отпущу, ты чего выдумал-то, Андрюх, это ж… Это были не рельсы, это был прыжок с моста, как в деревне, когда под тобой вода, а у тебя только вера в крепкость верёвки — Андрей подался вперёд и поцеловал Миху в губы. Тот дёрнулся сперва, открыл рот и получилось сразу глубоко и мокро, а язык так и тянуло к верхним дёснам. Было странно и непривычно — не потому что это был парень, а потому что это был Горшок, и никакие сны не готовили к тому, как Миха притянет к себе на колени, запустит ладонь под футболку, а вторую сожмёт на горле. — Ты смотрел… Вечером, — задыхаясь, заметил Горшок, когда они смогли, наконец, оторваться друг от друга. — Смотрел, — кивнул Князь, также неспособный на длинные предложения. — Зассал. — А сейчас? Безудержный коктейль из остатков кошмара и выплеска адреналина рвался на свободу, и Андрей не придумал ничего лучше, чем стянуть с плеча Михи безразмерную футболку и изо всех сил и дури укусить. — Блядь, Андрюх, ты чего? Отпечаток зубов на чужом плече и металлический привкус крови будили совершенно незнакомое чувство собственности и опьяняли сильнее вчерашней выпивки. — Я твой, Мих. Твой Князь. Но если я твой, то ты тоже мой. Мой Горшок. Миха расплылся в одурманенной улыбке и поцеловал снова. — Я вообще-то сам собирался, если бы ты не съебал спать так рано, ё-моё. — Да ну. — Ну да. — Останешься? — Куда ж я от тебя теперь денусь, Княже? — Андрею стало трудно дышать от нежности в чужом взгляде и от понимания, что она была там всегда, просто он так боялся выдать свои чувства, что не замечал ответных. Вместо ответа Андрей осторожно провёл пальцами по сгибу локтя, где, как он знал, остались следы от инъекций, и Миха застыл под его прикосновениями. — Это… Бля, Андрюх, это больно. Это как ебучая чёрная дыра внутри, и я просто не знаю, смогу ли… — Я знаю. Сможешь. Со мной — сможешь. — Я больше тебя не потеряю. — Пойдём, обработаю укус, болеть будет. — Не, — Миха тряхнул головой и уткнулся лбом в ключицу, до боли сцепив руки за спиной. — Оставь. Хочу чувствовать.