звёзды

— Ты как дырокол или жертва преступления. Кира хмыкает. Осматривает бледные руки, покрытые татуировками и круглыми ожогами. Если те соединить между собой, наверное, получится какое-то созвездие, хотя девушка перед ней и не небо вовсе. Скорее наркоманка обычная, немного разгульная, недолюбленная и не способная любить здоровой любовью. К таким Медведеву тянуло, как магнитом. — Ах-ха-ха, а я думала, что ты назовёшь меня небом, Кирочка. Виолетта улыбается, потягивается, а на её лицо падает свет солнца, которое скоро скроется за горизонтом. Кира считает её действительно красивой. Красивой и со шрамами, и с синяками, и с дрожащими руками. Хрупкой, едва-едва реальной. — Небо не курит. Медведева ложится на траву. Смотрит на небо, где скоро появятся звезды. А там нет даже намёка на облака. Чистое-чистое, не то, что Вилка рядом. Та ложится рядом, складывая руки на груди, и произносит мягко, с улыбкой: — Сегодня нет. Облаков нет. Блондинка смотрит на неё. У той полное спокойствие на лице, губы расслабленны, глаза чуть прикрыты. Кажется, что заснёт сейчас. Медведева с сожалением поднимается на ноги, отряхиваясь, а потом произносит: — Надо идти. Ты засыпаешь. Вилка не двигается. Так и лежит, пока над их головами темнеет небо, заставляя Киру недовольно поджать губы, а потом снова опуститься на траву. Малышенко смотрит на неё зелёными глазами, зрачки которых больше, чем должны быть, а потом шепчет: — Хочу остаться здесь, с тобой. Едва не плачет, такая слабая, такая ранимая. Кира знает, что та как ребёнок, потому что ей в детстве слишком рано пришлось повзрослеть, а теперь она отыгрывается на полную, не думая о последствиях. — Я знаю, Вил. Но надо идти. Потому что если они останутся будет хуже. Потому что если Кира дольше будет смотреть на такую Виолетту — не сдержится. Поцелует, потому что хочет, а потом задушит, чтобы глаза красивые навсегда застыли. Любить нельзя. Не её. Малышенко кое-как встаёт, едва ли держась на ногах. Светловолосая предсказуемо её себе на спину закидывает и, придерживая за бедра, несёт к машине, на которой они приехали. Виолетта бормочет тихо, потираясь щекой о горячее плечо: — Хочу переиграть… «Жизнь», — не договаривает, разомленная и словно в тумане, но Кира понимает. Понимает и кивает, потому что тоже хочет. Хочет стереть ужасный промежуток времени, хочет прожить его по-другому. Жить хочет, не существовать. В машине Виолетта засыпает, все-таки. Скрючивается на заднем сиденье, лицом утыкаясь в толстовку Медведевой, потому что успокаивает запах табака и дезодоранта. А Кира смотрит на маленькую фотографию, приклеенную к зеркалу. Там голубоглазая девушка, у которой вся жизнь впереди, начинания новые, мечты и планы. Девушка, которой уже два года нет. *** Кира была в отношениях с самым потрясающим человеком на планете. С Юлей своей. Чикина была очаровательной малышкой, доброй, нежной, понимающей. Ей было едва ли восемнадцать, когда они познакомились, также восемнадцать, когда они начали отношения и почти девятнадцать, когда она умерла. «Такая юная была, вся жизнь впереди», — старушки у подъезда, где ритуальный автобус стоял, качали головой. И правы были, потому что Юля могла счастливую жизнь прожить, любить и быть любимой, но судьба распорядилась иначе, отрывая её от тех, кто ею дорожил. Чикина в тот день после колледжа домой спешила, к Кире. В руках игрушка мягкая, медведь с сердечком, на нежном лице улыбка счастливая. Летит, не смотря особо по сторонам, людей вокруг не замечает, потому что её девушка освободилась раньше. Из-за учёбы Юли и работы Медвдевой они редко виделись и Чикина так сильно скучала… — Девушка, стойте! Окрик мужчины. Юля оборачивается, видя ужас на незнакомом лице, а потом в её бок врезается автомобиль. Почти мгновенная смерть от удара головой, череп почти напололам развалился, а мишка только что купленный кровью окрасился. Кира тогда ужин романтический приготовила, розы красные купила, ждала стояла, готовая обнимать свою малышку. А потом, когда та не пришла в то время, о котором говорила очень уверенно, волноваться начинает. Вдруг что случилось? Или задержали на учёбе? Звонок. После этого звонка Кира, кажется, дышать перестала. А потом сорвалась с места. В больнице было тихо, только часы стукали и медсестры болтали о чем-то своём. А её Юля умерла, так и не придя в себя. Медведевой с разрешения матери Чикиной, которая пьяная даже не поняла, что её дочь умерла, отдали вещи. После этого Кира закрыла себя и свое сердце. На похоронах было солнечно, словно Юля прощалась с теми, кто пришёл увидеть её в последний раз. Рядом с Медведевой стояла Виолетта. Виолетта, которая была лучшей подругой Чикиной, батарейкой, совершенной оторвой. Оторва была бледной. Глаза красные, нос тоже. Она плакала всю церемонию, всхлипывала громко, а потом вышла за ворота кладбища. Кире больше нечего было делать, она пошла следом. Подошла к той, что пыталась закурить с помощью сломанной зажигалки. Протянула свою. — Спасибо. Вилка кивнула, шмыгнув носом, и затянулась. Медведева тоже закурила. Родственники и приглашённые люди разъехались, а Юля осталась на кладбище. Негласно девушки решили поехать вместе. Виолетта в машину Киры залезла и вновь заревела, потому что там пахло Чикиной, её цветочными духами, которые ей покупала Малышенко. Медведева протянула ей платок и та кивнула, вышмыгиваясь. Сегодня они потеряли свое солнце, пока небесное светило, не подозревающее о чужом горе, ушло за горизонт. А далее общение. Долгие разговоры по телефону не о чем, переписки, мемы, попытка делать вид, что все хорошо. И постепенное сближение. Кира поймала себя на мысли спустя полгода, что привязалась к неуловимой Малышенко. Та улыбаться стала снова, постоянно картинки с котятами сравнивала и энергетики для Медведевой покупала, заботилась. Общение стало необходимым. А ещё была вина. Вина за то, что светловолосой начинала нравиться подруга Юли, её Юли. Это было неправильно. Так не должно быть. « Это Юля должна жить», — мысли по ночам, остывший кофе, дрожащие пальцы, сжимающие сигарету. А ещё боль в груди, потому что от Вилки рядом было легче, хотя так не надо, так опасно. Это предательство. Виолетта тоже чувствовала вину. Вину за то, что влюбилась в Киру так сильно, что думать не могла о другом. Только о светлых волосах, о тёмных глазах и о запахе чужого тела. Жить этим хотелось, а ещё умереть, потому что было чувство, что она плохо поступает, что Чикину придаёт, как мразь последняя, хоть та и умерла. Так проходят месяцы. Месяцы потерянного времени, месяцы взглядов и желания быть ближе. Вилка подсела на наркотики снова, хотя была чистой больше года. Снова таблетки глотала, запивая рэдбулом, курила траву и чувствовала себя овощем. А Кира её, обдолбанную, забирала всегда. На себе тащила, ругала, а потом волосы тёмные сжимала, когда Виолетту, всю мокрую и холодную, выкручивало до боли в желудке. Медведева спасала Малышенко, тем самым убивая ещё больше, потому что Вилка хотела другого. Объятий не дружеских, поцелуев не только в макушку, внимания не только как к проблеме. Любви хотелось, а не чувства, что её спасают из-за надобности. Мысли читать друг друга не могли, поэтому не знали, что обе влюблены. Думали, что это невзаимно. Ошибались. *** — Самое большое разочарование в её жизни, прикинь? Так и сказала. А сама будто лучше. Палец мне сломала в детстве, а делает вид, будто не делала ничего такого, я в ахуе. Виолетта руками взмахнула, в между пальцами одной держа сигарету. Она ходила из стороны в сторону, находясь в возбужденном состоянии, трезвая впервые за долгое время. Кира, курящая на лавочке, наблюдала за ней со спокойным выражением лица, но внутренне сопереживала. Вилка не заслуживала того, что с ней происходило. — Блять, хотела трезвой быть, а мне так хуево, что волком выть хочется или повеситься. Ничего не могу сделать. Малышенко останавливается, затягивается, разом втягивая половину сигареты, кашляет потом, а Кира её по спине хлопает, заслужив благодарный взгляд, хотя хлопки ничем не помогли абсолютно. Кира произнесла мягко: — Давай лучше на наше место. Посидим. Скрытая от посторонних глаз небольшая поляна была их местом. Действительно их. Там они встречались, разговаривали, иногда пили. Вилка мечтала о поцелуях там, о признании в любви под луной, но знала, что такого не будет. Она же не в сказке. И вот они на месте. Там красиво, как и всегда. Темно, только сверчки в кустах издают знакомые всем звуки. Виолетта ложится на траву, не боясь испачкать белую футболку и светлые джинсы, а Кира садится рядом. Они смотрят на звезды, которые далеко-далеко, так далеко, что не дотянуться даже в мыслях. Примерно так они далеко друг от друга из-за обстоятельств. — Кир… Я хочу кое-что сказать. Возможно мы не сможем потом общаться, но я так больше не могу. Виолетта садится. Смотрит глазами в глаза, губы облизывает быстро, волнуется. Медведева тоже, потому что боится, что Вилка увидела её чувства, решила бросить её, порвать все контакты. Руки вспотели, дыхание замерло. — Я… Кирюх, я влюблена в тебя, короче. Уже давно. Спустя полгода после нашего знакомства поняла, но… я чувствую себя мразью. Хочу тебя до безумия, хотя ты Юлькина. И плевать, что Юльки нет. Ты… ты же любишь её ещё, наверное. А я так сильно хочу тебя поцеловать, что умереть кажется лучшим решением. А потом потрясённо замирает. Глаза широко открывает, потому что горячие губы накрывают её. Девушка оказывается на спине, на ней Кира, которая греет потрясающе, словно печка. Она целует нежно, влажно, так прекрасно, как в постыдных пошлых снах. Заботится, подкладывая под голову Вилки ладонь. Отрывается лишь тогда, когда дышать нечем и лёгкие горят. — Вау. Виолетта губы красные облизывает, смотрит шокированно, вся красная от смущения и приятной тяжести внизу живота. Так давно хотела и так неожиданно получила. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Укусила себя за руку почти до крови, чтобы удостовериться, что это реально, что ей не снится сон, что Кира настоящая. — Ты что творишь? Медведева хватает её за руку, смотрит на влажный след от зубов, на такие израненные тонкие руки… А потом целует нежную кожу. Говорит мягко, с расстановкой: — Не хочу, чтобы тебе было больно. А Вилка вздыхает судорожно, потому что сердце делает кульбит. Мгновение перед падением словно или наоборот поднятие до небес. Кира такая нежная, такая ласковая, что хочется обнять и не отпускать. — Разве ты не наказываешь себя также? Виолетта все знает. Всё видит. И Медведева кивает. Смотрит, губами прислонившись к ладони, а потом шепчет: — Хочу вылечить тебя. И Вилка тянется к её губам, садится. Касается ласково, обхватывая нижнюю губу, чуть посасывая, а потом укладывает Киру на спину, устраиваясь сверху. Дышит тяжело, пока стягивает футболку и откладывает в сторону. Ежится от прохладного ветра и от горячего взгляда. Снимает топ. Говорит, поерзав: — Забудь. Если вдруг почувствуешь вину — вини меня. Я виновата. И голой грудью чужой касается, ещё в одежде. А потом раздевает девушку под собой, чтобы всю зацеловать, подарить свою любовь и ласку. Думает, что потом они разойдутся, вина их сожрёт до конца, но не останавливается. Виолетта устраивается между распахнутых бёдер, гладит татуировку красивую и болезненную, языком проходится по влаге, почти плачет, потому что её мечта сбывается. Кира стонет хрипло, прогибаясь в спине. Смотрит почти чёрными глазами на небо, где звёзд море, гладит тёмные волосы, чуть сжимая. Думает, что это самое лучшее, что было за последние два года. Самое потрясающее. А Вилка все-таки плачет. Впервые плачет, когда отлизывает, потому что больно, потому что хорошо. Когда Кира кончает, на небе падает звезда. Август, месяц, когда звездопадов много. Виолетта загадывает желание, когда её укладывают на нагретую траву. Стонет, потому что теперь её ласкают, потому что девушка, о которой она мечтала, гладит её, целует бедра, обращается с ней так, будто действительно любит. Или любит. А звезды горят, всегда горят и не угасают, как угасают люди. Сожрёт ли их вина? Обстоятельства разделят окончательно или соединят? Время покажет. А пока... пока лишь стоны на открытой местности, всхлипы и шёпот любви.