крайности

Дом Фёдора Достоевского был странным. Находясь внутри, в нём никогда нельзя было прочувствовать души хозяина. Гоголь был в гостях у многих людей, но обстановка, окружающая именно этого человека, поражала. Николай находился словно в своём сне. Ему часто снились повторяющиеся сны. Точнее, один и тот же город. Привычная ему провинция, в глубине России, с непривычной собственным глазам искажением. Да, Она может выглядеть совершенно гадко. Вызывать тошноту, но никак не желание проснуться. В этом городе он преступник. Тот, кто всегда вне закона. Скитающийся нищий, ободранный бездомный. Жалкий и ненужный ни людям, ни дорогам. А если, вдруг, в него попадают его знакомые — то они в любом случае шлют его нахуй. Прямого текста не надо. Один взгляд их пустых и блёклых глаз, выделяющихся на всеобщей пустоши лиц, выдаёт все их намерения. Потому что этот город и есть его утопия. Он всегда остаётся один. И идёт, открывая для своих глаз новые и чистые места. Не сказать, что бодрствуя, он нужен этому городу, этому миру. Люди просто притворяются здешними, или внутри них такая же дыра? Этот вопрос он неоднократно задавал Фёдору, с которым они познакомились по чистой случайности. И вот, уже год их не может никто разделить. Он жил довольно далеко от места учёбы. Далеко от места жительства Николая. Гоголь, впервые забредший в этот жуткий, нелицеприятный и один из самых неблагополучных районов города был глубоко удивлён. Удивлён тому, что на изящном, бледном теле Достоевского нет ни единого следа насилия. Кроме его собственного, над самим собой. Как, его, красавца с длинными, гладкими, исключительно чистейшими волосами, носящего длинные рубахи ещё не пришибли в этом гадком районе? Ответ он нашёл тогда, когда узрел его способность. Убийство прикосновением. Но он не разу не ловил суть этого дара, из красивых обкусанных губ. А его дом — он находился в самом конце, в самой глуши этого социального дна, куда не доезжает ни одна маршрутка. И как ему, красивому, каждое утро, каждые сумерки, одному, пешим ходом ступать меж полуразрушенных домов и блестящих оград из брошенных бутылок из-под пива. И его самого — не менее красивого Колю, почти пришибли. Ему не было страшно. Было противно — видеть людей, лишённых чувства прекрасного. Как они живут? В них пустота? Они реальны? Те, кто группируется с «себе подобными.» Те, у кого есть эти «себе подобные?» Гоголю никогда не было страшно. Он шёл в этот район с острым металлом, спрятанным под ворованным плащом. И тайной своего дара в голове. Длинную косу намотали на кулак и следом получили ножик во вторую руку. И даже не от блондина. — Скажи, по нему разве не видать, что он мой друг? — Прошептал на ухо гопнику, появившийся из грозного тумана Фёдор, медленно вытаскивая нож из его руки. Гопник мигом выпустил чужие волосы из своей хватки и поднял руки вверх, его глаза испуганно и удивлённо метались из стороны в сторону. — Ты думал, я сам не справлюсь, Фёдь? — Сказал Гоголь, складывая своё оружие в карман. А ведь он готовился к тому, чтобы повеселиться самому. Он ведь, дал себя схватить, чтобы поиграться с жертвой. Прикинуться ей самому. А Фёдору, по всей видимости, эти жалкие игрушки наскучили. Он, не взирая на толпу из пятерых отбросов подошёл вплотную к Николаю, и нежно потянул того за косу, заставляя наклониться и коснулся своими губами его. Быстро, но нежно. — Не думал, просто не хотел ждать, пока ты закончишь, — ответил Фёдор. Да, Гоголь бы игрался с ними долго. Он не хотел думать о том, что убийство в этом районе не являются доказательством его свободы. Он знает, что если и оставит следом за собой пару жмуриков — никто и не узнает и не будет их искать. Ведь всё это было в порядке дела. Истинная свобода — совершать убийство под оком божьим, под раскрытыми дверьми суда. Знать, что сеешь зло, но быть в своём уме, в здравом рассудке и трезвой памяти. Достоевский знает об этом. Но его не столь влечёт погоня за этим чувством. Сам Фёдор — это сочетание противоположностей. Он, выглядит аристократом. Даже в самом благополучном районе города, там, где живут те самые «надушенные задницы», среди них, он будет выглядеть элитарней. Потому, что все «надушенные задницы» в их городе — не те. Они — не Фёдор Достоевский. Религиозно помешанный человек. Он носит на себе массивный крестик. В его доме полно религиозных книг, старинных, икон, молитвословов. Но Гоголь даже не желал предаваться вместе с ним разврату. А Фёдор — он был главным зачинщиком сего. Когда позволил Коле взять в руки свой телефон, сказал найти в нём нужное фото. Пролистать добрую часть галереи. Где были не только скриншоты заумных схем, отрывков мудрых произведений, которые он читал в электронном виде. Там был он. Обнажённый, в непристойных позах. Гоголь всегда любил удивлённые лица других людей. Но своё — терпеть не мог. Чему можно удивиться в этой щербине полнейшей дистопии? Личности брюнета разве что. И ведь тогда они оба знали, что фотографии не с проста. Но делали вид, что этого не было. Но у Коли из головы не выходили эти изгибы, эти синие вены, причудливые узоры на бледной, ровной коже. И после — Федя, со спутанными волосами и сбившимся дыханием, нависал над блондином, прошептал: — Я же знаю, что не выхожу из твоей головы. Так почему ты столь медленно меня открываешь? И оба знали, что Гоголь не откроет. Не откроет никто. В доме Достоевского тошноту вызывало абсолютно всё. Начиная от вида из окна на этот блядоадский район. Больше всего — хлам. Вещи хаотично были разбросаны по всем существующим поверхностям его квартиры. Ладно бы просто вещи, ну нет блять. Самое тошное — это грязная посуда, крошки, фантики, бутылки. Тарелка с недоеденной едой источала едкий запах плесени. А к биполярному Гоголю, сначала ввалившемуся к нему в квартиру, еле сдерживая безумный смех, полному идей весельчаку, а после, бездумно мониторящему стену напротив лица, не реагирующего на внешние раздражители сам Фёдор относился также двояко. Он приносил радость. Но мусор из дома не выносил. А мог и вовсе подложить. А блондину вообще было кристаллически похуй на вонь. Обедать в такой обстановке было практически невозможно. Нужно было открыть окно и закрыть глаза. Но окно здесь не открывалось около двух недель. Поразительное сочетание: невъебический холод, отключенные батареи и ёбаная духотень. А Гоголю похуй. Он в состоянии помочь своему «другу», вытащить его из этой клятой дыры, но нет. Либо не понимает, либо не хочет ограничивать чужую свободу действий, может Феде нравится находиться в таком окружении, либо Коля вообще решил, что «помочь другу» это навязанное системой решение. А он не подчиняется всяким. А Достоевскому тошно, душно, муторно, противно. Но он не в состоянии разгребать все эти залежи говнеца, открывать эти ебаные окна, мыть трущобные полы. Он бы с радостью. Но руки опускаются. А больше некому. А просить Колю — ну это выше его гордыни. А он сидит, курил прям там, с закрытым окном, и смотрит на посуду с недоеденным омлетом. И понимает, что тарелка, сука, пластмассовая. А он ведь и не покупал такое. Нахуя ему. Это правда Коля умудряется добавлять ему дерьма? Трудно было выкинуть. Гость называется. А почему Достоевский принимал пищу у себя в спальне? На кухню было страшно заходить. Там тараканы. И какова вероятность, что они не перейдут прямо к нему в постель? Да даже эти сверх живучие создания знают, что в постели Феди отведено местечко лишь для мягкой задницы Коляши. Но следующей весной Гоголь он окончательно сошёл с ума. Переломал ноги, когда неудачно разбегался чтобы прыгнуть с крайности на крайность. С чёрного пространства на белое, как расцветка его одежды. Но между ними всегда багряная пропасть. Он, до трясущихся рук, желал убить человека, изменившего его жизнь. Смотря в аметистовые глаза, он представлял, как протыкает их насквозь ножницами. Доходя через бездонные дыры до мозга, вытаскивая из костяной клетки — черепной коробки. Обнимая хрупкие плечи, он хотел сжать их до хруста. Одновременно от любви и от ненависти. Но он не ненавидел самого Достоевского. Нет, он ненавидел систему, вселенную, создателя. Тех, кто держит его взаперти. Он не мог понять, что чувствует и что хочет. И больше всего он ненавидел моменты, когда бросал к чертям всю свою идеологию, унизительно растаптывая собственные убеждения и прижимал Фёдора к себе, мысленно принося самому себе клятву никогда не бросать этого хрупкого мальчика, забывая, что тот поглощает его душу и создаёт дополнительные коды для замка, висящего на Колиной клетке. Он ненавидел свой город, свой район и дом. Не менее места обитания Достоевского. И ненавидел разборки внутри самого себя. Когда метался из стороны в сторону, желая понять чего ему надобно. А более: то, что он не мог получить ни одну из сторон. Он бы хотел подарить Феде любовь. Он знал, что мог бы согревать его холодными зимними вечерами. Но зиму он прогулял. И он, вроде бы, хочет этого. Искренне, всем сердцем. Пламенно. Но как же омерзительны его желания. И голые, правдивые факты того, что Достоевский не разделяет его интересов. Поэтому он хочет убить его, после того, как слил на него столько много времени. Федя занят своей воображаемой работой, построением своих мудрых планов, освоением навыков, открытием перспектив. Они, вроде бы должны ненавязчиво болтать о погоде, но Достоевский снова залип в одну точку, и Коле остаётся болтать ногой. «От любви до ненависти один шаг». Коля смеялся, сидя в одиночестве, на холодном полу своей ванной комнаты. А шагать-то приходится через пропасть. И временами падать вглубь неё. А на дне, он забывает о том, кто такой. «Местный клоун-убийца» из легенд и детских баек? Есть такое. Он знал, что благодаря своей одарённости достигнет больших высот. Он ворует, убивает. Нарушает множество заповедей блаженства, о которых твердит ему Достоевский. Фёдор думает, что его казни есть одно лишь милосердие. Или он — наказание. А Коля считает, что его преступления — ключ к открытию свободы. И он благополучно закрывает глаза на то, что главный ключ — убить того, кто совершил преступление над его душой. — Преступление и наказание! — воскликнул Достоевский, нарушая священную тишину. — Что «Преступление и наказание?», — Коля мрачно кинул взгляд на сгорбившегося на полу Федю. — Название моей способности, — выдержав долгую паузу, Фёдор, на манер Гоголя, произнёс: — Ты ждёшь моего пояснения? Я отвечу тебе: когда я прикасаюсь к своей жертве, за считанные секунды нашего контакта я должен обосновать пролитую кровь. Объяснить Богу, почему я приношу ему в жертву, его же творения. — Ого! Ты наконец-то объяснил мне, как оно работает! Федя, я так рад! — Гоголь исчез из своего просиженного угла и через мгновение оказался возле Достоевского. — Я не знаю. Но думаю, что это так, — он аккуратно отодвинул тянущуюся к нему из пространственной дыры руку Николая. Отодвинул в очередной раз. Он не может поддаться своим желаниям или просто не испытывает таких желаний? Неизведанность страшна. Он отодвинул и вторую руку. И оттолкнул Гоголя от своего лица. — Почему, когда мы так долго не виделись, ты толкаешь меня от себя? Даже не говоришь мне где ты был, попробуй, спроси меня, зачем мне это нужно, — Коля вытащил из пространственной дыры свою карту и закрыл ей глаз. Он делал так, рядом с Фёдором, когда был расстроен и обижен. Но Достоевский даже носом не повёл. — Спроси меня, не плевать ли мне? А я отвечу, что нет и никогда не было. Ты стал слишком закрыт. И всегда был таким. Знаешь, ты жалкий узник, запертый в клетке собственного сознания. Тогда, четыре года назад, мне казалось, что мы поняли друг друга. Безусловно. Ха-ха, это число «четыре». Японское несчастливое. Ты ведь ездил туда? — Рука, тянущаяся из разорванного пространства, гладила щёку Фёдора. А Николай уже знал, что не дождётся ответа и убьёт «лучшего друга» прямо сейчас. И останется в гордом и блещущем свободой одиночестве. — Я вступил в одну организацию, — сказал Достоевский после того, как глубоко вздохнул. — Мне что с того? Думаешь, что меня это удивило? Я знал. Спрашиваешь откуда? Думаешь мне совсем плевать на это? Думаешь я не слежу за тобой. — Ты последуешь за мной? — Мне глубоко насрать на то, какие цели у этой твоей организации. И на неё мне тоже наплевать. Я буду следовать только своим личным целям. И моя цель — ты! , — резким движением он вырвал из пространства револьвер и приставил его прямо ко лбу Достоевского. Карта упала на пол, и оголила отличающийся цветом, широко распахнутый зелёный глаз. Они находились в тишине. Фёдор смотрел исподлобья. Пустыми глазами. — Ты этого ожидал. Ты знал. . . Чёрт, как же я люблю тебя, — наплевав на все рамки приличия, Гоголь впился в губы Достоевского пламенным поцелуем, не обращая внимание на то, что реакция последнего отсутствует. Но даже Фёдор не смог противостоять этому напутствию. Он обхватил лицо Коли двумя руками и прижал ближе к себе. Зная, что простыми поцелуями эту бурю не остановить. «Простыми». Коля требовательно и настойчиво раздирал его губы до крови. Поцелуй человека, в чьём ДНК были смешаны любовь и ненависть. — Ты ведь можешь сказать мне, что я слишком полезен тебе, чтобы меня останавливать, да? — Коля, истерично смеясь, содрал рубашку с Феди и в темпе истерики искусал его плечи цепкими поцелуями. Он хотел порвать его кожу и вынуть оттуда оголённые синие вены, как провода. Будто он ебучий электрик. Он брал его грубо. Прижимая к стене и к полу, заламывая руки. Шептал на ухо слова любви и восхищения, кусался и переворачивал все мысли, переходя на угрозы. — Хе-хе, Федя, это будет милосердием, ведь если я убью тебя, как только ты кончишь. Мм-милосердием, потому что я избавлю тебя от боли внизу. Тебе будет больно сидеть, если ты выживешь. — Подожди ещё, позже убьёшь. Гоголь всё переворачивал, просто мастерски. Угрожая — ласково прижимался мокрыми поцелуями к израненной коже. Выражая любовь и нежность — кусал и царапал. Коля провёл рукой вниз, теперь по обнажённой груди Фёдора, до низа живота. Тот вжался в стену от холода чужой ладони, но протянул свою руку к затылку Гоголя и притянул того к себе, поднял голову и аккуратно коснулся губами края чужих губ. Коля дёрнулся от неожиданности, но через секунду, улыбнувшись вновь перехватил инициативу и поцеловал его, как следует. Достоевский охотно отвечал на поцелуй, иногда покусывая чужие губы, почти до крови. Оба смеялись. Но причина смеха была разной: Фёдору было смешно от того, что он здесь единственный, кто держат ситуацию под контролем. А смех Гоголя, как естественная защитная реакция. Николай положил обе руки на бёдра Фёдора и недолго думая, поддался соблазну, исходившему от чужой кожи, и укусил того за впалый, сразу же пугливо поджавшийся живот. Он, руками, резко и грубо сорвал с Достоевского брюки вместе с нижним бельём, а губами, оставлял на его теле нежные, влажные поцелуи. И снова эта эпичная битва терзающих друг друга крайностей. А Фёдор бы знатно солгал, если бы сейчас, ощущая внутри себя два длинных, плавно двигающихся пальца, сказал бы, что ему неприятно. Нет, это фантастически. Поэтому он развёл ноги шире, соединяя их за спиной Гоголя. Ему было немного неприятно только одно. Иное. То, что Николай всё ещё держит контроль над собой. Он растягивал его с неподдельной нежностью. Но его зубы грубо впивались в плечо. Было жутко то, что они оба молчали. И Достоевскому было трудно представлять о чём думает блондин. Николай вошёл в него без спроса, резко. Но дал ему привыкнуть, а после — двигался медленно. Сделал одну из самых неожиданных вещей — мягко взял руку Феди в свою и переплёл их пальцы. Как-то сонно положил свою пушистую голову на плечо Достоевского и через несколько мгновений тишины прошептал: — Я не хочу случайно убить тебя. Давай я буду медленней. Фёдор, блаженно простонав, рассмеялся. Теперь он понял, что в голове у Гоголя. Наверное, он думает, что опасен. И забыл, что одно неловкое движение — и он труп. Он кончил в него, отключившись на пару минут, содрогаясь в оргазме. Самом ярком, за всю его жизнь. И спустя эти пару минут он опомнился. Открыл глаза. По настоящему. И увидел покалеченного Фёдора, лежащего на полу, с закрытыми глазами. Словно мертвец. — Нет нет нет нет нет нет нет — он шептал это слово бесчисленное количество раз, пока Федя сонно не приоткрыл глаза. И улыбнулся. От удовольствия. Но Коля не увидел его улыбки. И понёс его в ванну, быстро наполняя её тёплой водой. А сам Фёдор бы и не хотел, чтобы этот вечер заканчивался этой тягучей нежностью. Когда Коля излишне приторно-ласково омывал его измученное тело, Достоевский молился о том, чтобы он снова прыгнул мимо своих крайностей. А Гоголь молил его о прощении. Федя стремительно окунался в сон. В руках Николая. И он отнёс его на этих же руках на кровать. Перешагивая через хлам, подкашивающимися ногами. Он положил его на мягкую постель и упал сверху, прижимая спящего к себя. Он думал, что забыл о своей свободе. Поверил, что не вспомнит больше о том, что знает истину. И знает о том, как ей следовать. Но он проснулся через два часа. В холодном поту. И в спальне было холодно. И грязно. Окно было открыто. Может сбежать прямо сейчас, не обращая взгляд свой на наблюдающее за его безумием умиротворённые звёзды. А Федя спал рядом. Слишком мило посапывал. И выглядел излишне спокойным и удовлетворённым. Спал так, будто всё, что было до этого — игра. А возможно, он и воспринимал события, как игру. В которой он — главарь. Даже его тело. Было слишком расслаблено. Не выражало признаков боли, сожаления, холода. А на его губах — самое жуткое. Улыбка. А рядом Коля — держится двумя руками за голову. Как он снова поддался на искушение. Быть нежным. Он сорвался с места и побежал к зеркалу. Снова в ванной. Ему показалось или он выглядит во много раз хуже, чем тот, кого он оттрахал до прямого потери сознания пару часов назад? Агрессор выглядит более измученным, чем жертва? Или кто здесь жертва? Жертва манипуляций скрытого мазохиста, контролирующего всю ситуацию? — Коля, ты сам сделал так, что мне не всё равно. Открой! Слышишь? Клянусь, я выломаю эту чёртову дверь! — Фёдор дышит тяжело, произнося эти слова. Но Коля не слышит их. Слышит, но его мозг в сотый раз отказывается принимать услышанное, потому что оно нихуя не соответствует тому, что он хочет слышать. Дело даже в тембре голоса его «любовника?» Он не слышит в голосе Достоевского надежды, он не слышит в нём любви и привязанности. Слова звучат агрессивно, но пусто. Фёдор просто раздражён чужим поведением. В его мире нет месту эмоциям. В какой-то момент он может просто уйти из чужого дома. И заново войти в нерушимый мир своих схем. И наконец, бросив Колю и не тратя теперь время, ни на каких посторонних, приступить к реализации задуманного. А сейчас ему скучно, и от скуки он пытается войти. Чьи глаза, уже не видят очертаний этой двери, ведь всё заполнено паром. — Знаешь, что, Достоевский? — Коля начал предложение и ему трудно закончить его ложью. Он хочет. Но скажет: — Я не хочу тебя видеть, сука. И он предсказывает — сейчас он услышит чужой глубокий вздох, после — отдаляющиеся шаги и наконец: звук закрытия входной двери. И он останется один. Навсегда. Он чувствовал себя крайним глупцом. И хотелось просто рассмеяться. Это не может продолжаться, правда? Он разочарован в этом человеке, в своих мыслях, планах и в самом себе. Всё, что происходило за это время — ошибка. Бред сумасшедшего. И ни одно из этих переживаний не касалось настоящего Достоевского. Он был рождён холодным и отстранённым от всего. Гением, направляющим свои способности в злобное русло. И они — несовместимы. И он больше не хочет представлять себе их вместе. Спящими где-нибудь в уютном отеле, в Европе, или может там, где существуют белые ночи. Он не хочет видеть в своих мечтах то, как он на цыпочках подходит к Фёдору, стоящему на балконе, за чьим силуэтом краснеет небо, освещённое медленно поднимающимся диском солнца. Не хочет больше подойти к нему вплотную, прижавшись к тёплой спине, перекрестить руки на чужой груди, вдыхая цветочный запах. Он уже не хочет больше этого нигде. Ни в реальности, ни в своих несбывшихся мечтах. Он хочет другого. И знает, что «другое» — более реализуемо, чем прошлое. Услышав шаги, он вскочит из ванной и сам выбьет чёртову дверь, не тратя время на то, чтобы повернуть защёлку. Он догонит бессердечно-невинный силуэт и намотает на руку жёсткие пряди чужого каре. И потащит тощего телом, но не умом морального мучителя в ту самую ванную. И он погрузит того прямо под воду. И будет наблюдать за чужими попытками вырваться. Прерываясь на смех. Смешно бы было видеть этого принца, изнывающего от страха и боли. будет ждать, пока тот потеряет сознание от нехватки кислорода. О нет, он не даст ему умереть, пока не умрут все его чувства, до единого. Он мечтает связать его. Лишить возможности двигаться. Раз уж он так редко пользовался ей по своей воле — пусть разок лишиться её по чужой. Он хочет приравнять чужой внешний вид и чужой душой. Хочет, чтобы они соответствовали друг другу: омерзительная душа и такое же омерзительное тело. Связанный, покрытый различными видами гематомами, дрожащий и холодный. А возможно, ещё и слепой. А в конце, когда Николай закончит свою работу, он перережет ему горло. И потеряет всё. И плевать, плевать, плевать, чёрт возьми, что это глупо. Плевать. Сейчас он видит перед глазами лишь одно своё желание и один план, одну перспективу. Но звук шагов не слышится, как ожидалось. Слышится звук падения чего-то тяжёлого. И чужой крик: — Блять. Гоголь, какого чёрта ты заставил меня волноваться о тебе? И, видимо, эти слова не были плодом его сознания, так как чужая рука на его щеке означала одно — происходящее является правдой. Может, мы сами создаём бессердечных монстров? Бывают ли они? Сам Достоевский знает ответ. Мы можем стараться сделать из себя бесчувственную машину. Мы может убедить окружающих в том, что мы — бесчувственная машина. Но на деле — наверное, мы не может полностью лишиться всего. И, когда Коля произнёс: — «ты звучишь искренне» и обвил двумя руками его шею, потащил на себя, окуная в тёплую воду. Словно окуная того в пучину безумия. Словно, у ванной не было дна. И Фёдор не боялся этого. Ему по-настоящему хотелось прижаться к дрожащему Гоголю, согреть, ощутить терло. Ему хотелось обработать его раны, сказать, что всё будет хорошо. Может, он решил, что его грехи искуплены? Своими страданиями он сделал мир лучше? Поэтому теперь ему стало жаль? Плевать. Сейчас хочется наслаждаться этой теплотой безумия. Ведь теперь оба знают — то, что происходит — реально. И это безумие на двоих. И Достоевский вспомнил. Что Коля никогда не будет простым объектом его манипуляций. И Достоевский вкусил чувство вины. Впервые за многие годы. Гоголь не просто пешка, не фигура. Он тот, кто зажёг в Фёдоре идею. Тот, кто вдохновил его. А когда погружение в план было завершено, то Федя поступил как преступник, не заслуживающий ничьего в этом мире помилования. Они сидели на кровати. Их лица освещал мягкий тёплый свет. И их раны были излечены. Друг другом. Они вновь поняли друга друга с полуслова. Резаные раны на руках Гоголя были заботливо перевязаны. — Я принимаю тебя и твою позицию. Ты будешь действовать, согласно своей идеологии. И убьёшь меня, как только я исполню свой долг. Ты обязательно добьёшься своей цели, как и я своей. Я благословляю тебя. — А зачем ты притворялся спящим? Или мёртвым? — Заинтересовано спросил Гоголь. Действительно интересно. — Потому что я не спал трое суток. И поэтому я тоже плохо понимаю себя. Но, спасибо за эту ночь.