Она — клинок

      Из чего сделаны девочки?       Они должны быть милыми и хрупкими созданиями. Невинными красавицами с тонкой талией, большими глазами, длинными пушистыми ресницами и пухлыми губками, щебечущими наивную чушь, над которой мужчина снисходительно посмеивается, ощущая свое превосходство в уме и силе. Мир принадлежит мужчинам; они защищают женщин, опекают их, следят за благополучием своих любимых матерей, сестер, жен и дочерей, потакая их капризам лишь из желания порадовать и вызвать улыбку. Женщина же украшает жизнь мужчины, добавляя его дням красок, уюта и счастья, поддерживает его, утешает, если нужно, и любит — больше от нее ничего не требуется.       Девочки сделаны из всевозможных сластей, из конфет и пирожных, из ванили и корицы, сахарной пудры и шоколада.       Вот, из чего они сделаны.       Элизабет Мидфорд не такая.       Тетушка Анна говорит, что женщина всегда слабее, но мама — совсем не слабая. У мамы всегда при себе шпага, мама способна поставить на колени любого, и не стесняется своей силы. Фрэнсис Мидфорд, жена предводителя британского дворянства, часть рода рыцарей — она не пытается казаться другой.       «Я ее боюсь, — хнычет Сиэль. — Тетя Фрэнсис страшная. Не хочу, чтобы у меня была такая страшная жена!»       Лиззи замирает, как громом пораженная. Она восхищается матерью, хотя иногда сама боится ее (наверное, Эдвард и даже папа тоже), но этот страх не имеет ничего общего с настоящим отторжением. Сиэль же по-настоящему испуган, и Лиззи чувствует это.       Она не любит его тогда. Он ее жених, потому что ей так сказали, как и ему, поставив обоих перед фактом, как всех детей аристократии. Лиззи должна стать женой графа Фантомхайва, Цепного Пса Королевы, и муж должен быть ею доволен.       Но как он может быть доволен?       Лиззи хотела стать такой же, как мать, равнялась на нее и верила, что вырастет ее копией… но тогда она будет «страшной» и разочарует Сиэля.       Девочки и оружие — несовместимы. Девочек пугают острые шпаги и грохот выстрелов. Девочки не берут в руки ничего, опаснее швейной иглы, и могут лишь стоять за спинами сражающихся мужчин, а после — исцелять их раны.       Шпага лежит в тонкой изящной ладони продолжением руки. Каждый выпад достигает цели, и поверженный противник падает к ее ногам — к ее ногам должны падать кавалеры, изнемогая от любви, а не спарринг-партнеры, роняя оружие. Лиззи коротко выдыхает. Это совсем не мило.       Она рыдает, сжимая гарду шпаги. Пощечина матери жжет лицо огнем, ее слова звучат в ушах рефреном: для вашего блага, вашего блага, вашего блага — ее блага. Жена Цепного Пса Королевы всегда будет подвержена опасности, поэтому Лиззи должна уметь защитить себя, но не это главная причина ее ежедневных тренировок.       Лиззи всей душой любит фехтование.       Как она могла даже помыслить бросить его?.. Девочки сделаны из воздушных тканей, шелка, муслина, рюшек и оборок, бантов и кружев, из розовых цветов, алых лент, золотых цепочек и аромата духов. На их руках не может быть крови. Особенно чужой, если женщина — не врач. Кровь, жестокость и насилие — не для их глаз, широко распахнутых, как у кукол на витринах магазина игрушек. В их уютном закрытом мирке кровь может быть только та, что случается раз в месяц, и, возможно, капелька — из-за укола иглой. Лиззи не умеет шить и не стремится следить за модой. Если бы не леди Нина, она бы безнадежно отстала от лондонских красавиц, тем самым опозорив себя, Мидфордов и Фантомхайвов. Главное правило — розовый цвет, бантики, рюшечки, все, что подходит под понятие «м и л о е». Болтать о нарядах можно любую чушь — Сиэль все равно никогда не слушает. Правильно; мужчине безразлична женская болтовня, но молчать ей все равно не следует. Лиззи не замолкает. Лиззи идеальная барышня из знатного рода — хорошенькая, глупенькая и нежная. Ее талия такая тонкая, что, кажется, можно сломать двумя пальцами. Ее кудряшки похожи на кудряшки ангелов с картин. Ее движения полны изящества — но никто не знает, что это изящество появилось не из-за частых упражнений в танцах. У Лиззи другие танцы. Она превосходно вальсирует, она чудесна в кадрили, когда состоится ее дебют, многие пожелают станцевать с ней, даже зная, что леди Мидфорд обещана другому, но настоящие ее вальсы — пляска смерти, а кадрили — в паре со шпагой. Элизабет Мидфорд сделана не так, как обычные девочки. Она не лира, мелодией откликающаяся прикосновениям — она клинок. Она — сталь. У Элизабет Мидфорд на первом месте не любовь. Она не восхищается стихотворениями о романтике, она не воображает себя томящейся в заточении принцессой; она хотела бы ощутить себя слабой и хрупкой, как стекло и сладкой, как сахар, но она — д р у г а я.       У Элизабет Мидфорд на первом месте долг.       Долг мужчины — по приказу пойти на войну. Долг женщины — выйти замуж.       Лиззи не любит Сиэля, но постепенно привыкает к нему, уговаривает себя полюбить этого серьезного, хмурого, часто невыносимого мальчишку, постепенно превращающегося в юношу, но все равно остающегося ниже ее ростом. Лиззи не любит Сиэля, но он становится ее другом, и, наверное, это главное. Лиззи не любит Сиэля, и знает — он ее тоже, но он обещает, что любой ценой защитит ее, а она, дрожа от холода в мокром платье, глотает слезы и непрошеный нервный смех: кто кого защитит?       Она хотела, чтобы Сиэль до самого конца считал ее милой леди, но собственноручно выстроенный воздушный замок, где живет принцесса, разрушается ударом шпаги.       Во взгляде Сиэля — ужас вперемешку с восхищением.       Так отец смотрит на маму, думает Лиззи, пронзая насквозь восставшего мертвеца. Так отец всегда смотрит на свою жену.       Однажды Сиэль станет выше нее. Однажды он обретет мужественность черт, его плечи расширятся, грудь будет мускулистой, а руки — сильными. Однажды он закроет Лиззи собой и она спрячется у него за спиной.       Однажды.       Пока же у нее на лице слезы, чужая мертвая кровь и морская вода, и защищает своего жениха она, а не наоборот.       Пусть.       Лиззи наносит удар за ударом, и не ощущает больше ни страха, ни холода, ни досады — только ликование и азарт схватки.       Наконец-то она оказалась в своей стихии. Наконец-то она сбросила мешающую маску. Наконец-то она стала той, кем была создана.       Наконец-то.