забываться

синий цвет въелся в стены маленькой кухни, а светодиодная лента в углах комнаты еле-еле держится и норовит упасть в следующее же мгновение, но это не имеет значения. за мутными стёклами рассыпались искрящиеся звёзды, сквозь тёмные облака пробивается лунный свет, мягко ложится на заледенелый подоконник снаружи и совсем ненавязчиво заглядывает в окно. этот человейник — огромный бездушный и серый прямоугольник из бетона и стекла, который ничем от других таких же не отличается — наполнен голосами разных людей и их тенями в маленьких окнах, и здесь, на шестнадцатом этаже — почти у самого неба — в окне виднеются два силуэта. на столе лежит пепельница с подбитым краем, и мелкие трещины создают собою бесконечные паутинки, на которые осаму смотрит лишь полсекунды перед тем, как потушить сигарету об эти незамысловатые узоры. фёдор замечает такие же треснутые стёкла в чужих глазах. всматривается, почти нежно зарываясь в чужие волосы, целует тонкие пальцы, не разрывая зрительного контакта, словно цепляясь за него. они делят это пустое пространство вокруг них, делят лунный свет из окна и мягкую кровать, делят и осознание того, что они — единственный смысл друг у друга, чтобы возвращаться в этот холод неприветливой квартиры, чтобы просыпаться каждый день и видеть за окном затянутое тучами небо, чтобы открывать нараспашку окна во время ливня и танцевать без музыки посреди спальни. у них больше нет ничего. но им это «что-то» и не нужно вовсе. быть в тёмной и холодной квартире, не имея ни малейшего понятия о том, каким будет твоё будущее — будет ли вообще? — это страшно. но достоевский с каким-то неясным теплом внтури думает о том, что пальцы осаму, переплетённые с его собственными, не разомкнутся даже в том случае, если весь мир будет трескаться пополам и их начнёт расщеплять вместе с ним. если подумать, заболеть кем-то вот так — это намного хуже чумы. некоторые умирают от таких страшных болезней, но слышали ли вы о тех, кто умирал бы от чужих дрожащих рук и почти небьющегося сердца? достоевскому кажется, что сердце осаму больше совсем не бьётся, поэтому он теснее прижимается и хорошенько вслушивается. «завтра станет лучше», — думается ему, когда он слышит ритмичный стук под чужой кожей. «завтра станет лучше», — думается ему, когда дазай обнимает его во сне и дрожь его медленно уходит. «завтра станет лучше», — думается ему, когда он и сам закрывает глаза по ночам. и даже если весь мир будет считать их неправильными, не такими, странными и недостойными, — неполноценными — осаму лишь улыбнётся им ядовитой улыбкой на прощание, крепче сжимая чужую руку. и фёдор не запомнит чужих лиц и голосов, потому что они не нужны. всё, что останется в его памяти — тонкие пальцы, мягко касающиеся его губ, теплоё дыхание дазая на его шее, невесомый поцелуй на плече. ему не нужен будет остальной мир, не нужны будут и звёзды, другие галактики и планеты, если осаму будет рядом. и никто не сомневается, что он останется. останется посреди синего мигающего цвета и клубов дыма на маленькой и холодной кухне, потому что только здесь его дом, только здесь можно насовсем в чём-то и ком-то забыться.