Марионетка

Дверь просторного светлого кабинета открывается, и Сеченов невольно сглатывает. Прекращает просматривать одинаковые отчёты и подписывать ничейные рапорты. Подсчитывать расходы и вычисления по саморазработанным формулам. Теперь он считает сбивающиеся удары своего сердца и шаги. Его шаги. К Дмитрию, медленно и плавно скользя полимером по полу, приближается его старый друг и новый враг. Новый мозг, решающий, что Сеченову делать, новый рот, диктующий условия совершенно новой, неизведанной доселе жизни. Со стороны всё выглядит нормально, всё выглядит по-старому, будто бы это самое всё идёт своим неспешным чередом. Вот только все части тела великого советского учёного скурпулёзно по винтикам разобраны, прополощены полимером в полимере же и поставлены на условно правильные места. И теперь все движения Сеченова искажены и смазаны, слова исковерканы, а идеология подменена. Захаровым Харитоном Радионовичем лично. Больше Дмитрий Сергеевич не видный деятель советской науки, не руководитель инновационного предприятия 3826 и не личность вообще. Он — рупор для мыслей своего нового Господина, его же любимая игрушка, а по совместительству убийца рода человеческого. Носитель альфа-коннектора. И единственный оставшийся полноценный человек. Вот только полноценный ли. Полимер подходит вплотную к замершему в оцепенении Сеченову, нависает над ним невысказанной угрозой и покровительской опекой. Заглядывает через плечо в ровные столбцы, вычерченные Дмитрием, обводит взглядом дрожащую в руках мужчины ручку и насмешливо хмыкает. Реакцией наслаждается. Реакция однозначна и всегда одинакова. Если за всегда принимать последний чудовищный месяц, в котором Сеченов прожил, играя роль любимой, пока ещё не наскучившей игрушки для Захарова. Дмитрий реагирует выученно, как псины у Павлова, потому что уже знает, что от него ждут. Какое поведение будет одобрено и поощрено. Или, во всяком случае, не подвергнуто наказанию. — Пишешь, — скорее утверждает, нежели вопрошает бывший товарищ. Сеченову хочется хмыкнуть в ответ, не менее противно, чем это делает полимер, скорчив ту характерную покойному Сергею гримасу презрения, но он сдерживает сиюсекундные порывы сердца, убеждая себя, что учёным такое недозволительно. Даже бывшим. Впрочем, чего там учёным, ему лично это не дозволительно. Да и вообще список дозволительного для Сеченова изрядно так подсократился. За последний месяц, кстати, вот что интересно. — Пишу, — Дмитрий отворачивает голову от чёрного бесформенного лица, и слегка ведёт глазами. Ещё не закатывает их, но вот уже почти. — Восхитительно, — раздаётся удовлетворённое почти над самым ухом. — Восхитительно, — шепчет эхом. — Ты у меня такой исполнительный. Дмитрий слегка морщит нос — единственная видимая реакция раздражения, которую он, как в остальном послушная марионетка, может себе позволить. Нет, разумеется, Захаров знает о его раздражении, но зачем лишний раз демонстрировать то, что, во-первых, и так известно, а во-вторых, не одобряемо. За последний месяц Сеченов успевает возненавидеть слово «одобрение». — Ты зачем пришёл, Харитон? — бросает он без тени недовольства в голосе. Чёрная масса склоняется совсем близко к щеке Дмитрия, и тот инстинктивно отодвигается. От Захарова теперь исходит совершенно чудовищный, пробирающий до костей холод. Всё время. Сеченов почти уверен, что это «нововведение» Харитона сделано специально для него. Дмитрий не переносит холод. И полимеры были задуманы им тёплыми. Массив знаний в том числе. Поэтому когда Захаров впервые коснулся его своими ледяными чёрными недо-руками, Сеченов не удержался от тихого шипения. Потому что Захаров ублюдок конченный. Потому что ему мало абсолютной власти над Сеченовым. Ему нужно, чтобы тот страдал. Или как минимум ощущал значительный дискомфорт. Сейчас уже Дмитрий не шипит и не чертыхается про себя. Он лишь ведёт плечами и бросает не менее холодный, чем сам полимер, взгляд на Харитона. Харитону не холодно. Ему занятно. Он на это, в конце концов, и рассчитывает. И не удерживается от смешка. Его любимая марионетка готова плясать от любого движения красных нитей. — Зачем? — будто задумавшись тянет Захаров. Тянет время и растягивает мучения Дмитрия ещё на чуть-чуть. — Ну как же это, — Харитон резко разворачивает к себе кресло с Сеченовым, так что тот съезжает на один край, в последний момент хватаясь за подлокотники, — за тобой, Дим, — Харитон наклоняеется к лицу Сеченова, заставляя того вжаться в кожаную спинку и глядя ему прямо в испуганные глаза. «Вот он! — победно думает про себя Захаров. — Наконец-то, — хмыкает, намеренно выдыхая ледяной воздух в губы Дмитрия, — страх». И Сеченов покорно, хоть и не без дрожи в резко занемевших ногах, наклоняется вперёд, чуть прикрыв глаза, и целует Харитона примерно туда, где должен был быть его рот. А про себя он замечает, что отсутствие видимой границы рта у его любовника доставляет некоторые неудобства. Он даже думает, что мог бы попросить Захарова вернуть себе ряд человеческих черт. Хорошо попросить. И вместе с тем Дмитрий почти уверен, что это будет слишком явным проявлением слабости с его стороны. Ведь всё таки Харитон не человек. А он и так позволяет себе слишком многое. Да и сам Захаров тоже многое ему позволяет. Сеченов приподнимается на кресле, обвивая руками шею Харитона, пытаясь нащупать негнущимися пальцами несуществующие волосы, мысленно цокая на проявившуюся внезапно забывчивость и скользя ладонями по гладкому полимеру. Грея его искусственную кожу своим настоящим дыханием. — Харитон, отойди ты хоть на пол шага, — сквозь поцелуй, разливающий по телу жаркую, согревающую и хоть как-то противостоящую холоду любовника, кровь, возмущается Дмитрий, — неудобно же, — и дышит сбивчиво и быстро, словно Захаров ему вот-вот доступ к кислороду обрубит. А Захаров ему не к кислороду — к земле доступ обрубает. Обхватывает полимерными руками его узкие бёдра, в облипку обтянутые дорогими кашемировыми брюками, поднимает над полом, с удовольствием замечает резко напрягшиеся мышцы. И бросает на стол. С намеренной силой прикладывая спиной о лакированное дерево. Сеченову не нравится резкое помутнение в ударившейся о твёрдую поверхность голове. Не нравится белая пелена, застлавшая глаза. Зато шум в ушах, вызванный треском разрывающейся на груди рубашки ему по душе. И мазки холодных пальцев по стремительно накаляющейся, покрывающейся красными пятнами груди ему тоже нравятся. Эти тонкие пальцы проходятся по низу живота, очерчивают пупок, оглаживает мышцы пресса и, словно пересчитывая, проходятся по выступающим рёбрам. За последний месяц они стали выступать заметно сильнее. Сеченов шумно втягивает носом воздух, откидывая голову назад и старается унять бешено бьющееся сердце. Но Харитон не даёт ему право на передышку, дёргает Дмитрия вниз за пряжку ремня и резко сжимает выступающий сквозь пижонские брюки член. Сеченов закусывает до крови губы, стараясь проглотить в себе стоны, но не удерживается, тихо скулит и глаза до звёздочек зажмуривает. — Нравится тебе, да? — насмешливо шепчет Захаров, устраиваясь между ног бывшего учёного и сильнее сминая и поглаживая член. — Нравится тебе быть человеком, да? Нравится, когда тебя опускают, за волосы дерут, трахают? — Харитон дразняще теребит язычок молнии на брюках Дмитрия, другой рукой обхватывая лицо любовника, на себя его поворачивая, заставляя в глаза смотреть. Глаза мутные, расфокусированные, окружённые густыми подрагивающими ресницами. — А быть может, — заговорщически протягивает он, — тебе и это понравится? — убирает руку от лица и хватается за так удобно висящий на шее Сеченова галстук. — Нет, подожди, не!.. — не успевает возмутиться Дмитрий, как галстук, ведомый сильной искусственной рукой, затягивается удавкой на его шее, заставляет задыхаться, раскрыть рот в удивлении и страхе. И во внезапно ударившем в пах возбуждении. Сеченов хватается за петлю руками, пытается оттянуть скользящую ткань, вздохнуть хоть каплю воздуха и свести вместе дрожащие ноги, прикрыться. Ему слышится отдалённый смех Захарова и звон пряжки ремня. А потом его резко, потянув за поводок, отрывают от нагретого жаром тела стола. Вниз, к щиколодкам, шелестя и щекоча кожу, падают брюки. Вслед за ними, оплетая ноги, летят трусы. А потом уже опускают и Сеченова. Обратно, на стол. Лицом вниз. Дмитрий едва успевает выставить вперёд руки, чтобы не разбить о древесину нос, прежде чем его подтаскивают к краю, сжимая за ягодицы и разводя их в стороны. — Чёрт... — не выдерживая, ругается под нос Сеченов. По его спине пробегаются мурашки, волоски на загривке встают дыбом, а вдоль позвоночника бьёт электричеством. «Это всё холод, — уверяет себя Дмитрий, — чёртов холод». Этот холод опускается ниже, к плотно сжатому кольцу мышц, мажет по нему особо острым приступом удовольствия и заставляет выгнуться в спине до хруста и податься навстречу пугающе-сладким ощущениям. — Блядь! — кричит Сеченов и тут же закусывает тыльную сторону ладони. Скулы свело как ноги сводит — не пошевелить. Только лежи да мычи безвольно. — Ну-ну, — насмешливо утешает Захаров, — сейчас будет легче. Лучше, – и проводит ледяной рукой по члену любовника. Дмитрий не удерживается от нового вскрика сквозь сомкнутые на руке зубы и зажмуривает глаза. Из них по пылающим жаром щекам бегут слёзы. И весь этот жар, скопившийся в теле, выходит с морозящими душу движениями языка сзади и руки на члене. Сеченов пытается насадиться сильнее на ласкающий его язык, пытается подаваться вперёд в стискивающую его плотным кольцом руку, пытается не свалиться за грань реальности. «Ну же, блядь, ну же!» — мысленно умоляет он. И Захаров, будто украдкой подслушав мысли из его головы, безропотно выполняет просьбу. Движения руки ускоряются, подталкивая Дмитрия к краю, и он уже не может больше терпеть. Цепляется влажными пальцами за стол и кричит имя своего любовника. Насаживается глубже на ледяной язык и, запрокинув голову от мощнейший волны удовольствия, кончает. Мир растворяется блёклыми красками перед заволоченными слезами глазами. Вертится вместе с вертолётами над головой и кружится волчком. Только Сеченов в этом мире не движется. Лежит на собственном рабочем столе абсолютно голый, не считая удавки на шее да штанов с бельём на щиколодках, и поверженный. Сзади, удовлетворённо хмыкая, видимо, заценивая открывающийся перед ним вид, выжидающе стоит Захаров. Он ждёт, когда Дмитрий, мало-мальски придя в себя, встанет и оденется. Это же всё таки неприлично, в таком виде в своё рабочее время расхаживать. Да и лежать тоже не прилично. Сеченов с трудом поднимается со стола, на негнущися, почти сзязанных между собой ногах делает два неловких шага вперёд и натягивает на себя сползшие брюки. Вытягивает и срывает к чёртовой матери галстук, затравленно смотрит на довольного Харитона. — Тебе принесут новую рубашку, — бросает полимер, оборачиваясь на выход, — у тебя десять минут на то, чтобы привести кабинет в порядок, — и скрывается за большой автоматической дверью. Но Дмитрий не идёт прибираться на столе, он же, в конце то концов, не робот какой-то. Он, как заметил сам Захаров, человек. Всегда им был и, скорее всего, навсегда им и останется. Сеченов тяжело вздыхает и подходит к панорамному окну с видом на то, что осталось от его великого творения. От 3826. От Коллектива 2.0. От людей. Толпы безвольный, безумных масс, когда-то называвших себя людьми, снуют по улицам, выполняя унизительные поручения альфа-коннектора. Все в лимбо. Никого ещё не удалось оттуда достать. Когда-нибудь, он в этом себе поклялся, Дмитрий Сергеевич Сеченов вернёт то, что отобрали у человечества и вручили ему в заминированной подарочной коробочке. Он обязательно её разминирует, бережно откроет и вернёт. Наплевав на чувства своего бывшего-нынешнего любовника, на свои чувства. Когда-нибудь у него получится оказать сопротивление нитям, дёргающим его за руки и ноги. Но это всё когда-нибудь. А сейчас: — Новая рубашка для Дмитрия Сергеевича, — заворожённым, механическим голосом объявляет вошедший в кабинет стюард. — Да, П-3, — устало выдыхает Сеченов, — спасибо.