кровь из глаз и разрушающееся натуральное мировоззрение с каждым днём, проведенным в группе

горячие поцелуи на задней части шеи вызывают табун мурашек, маленькие волоски встают дыбом от горячего дыхания на коже, а внизу живота невозможно тянет в узел, почти до боли, что подрагивают ноги и приходится кусать губы чуть ли не до крови. рука чонсу проходится по животу, и хенджун втягивает его, рвано вдыхая воздух. — чонсу… — шепчет он и пытается сжаться в маленький комок, когда руки проходятся по всему чувствительному телу. — будь тише, — опаляет горячим дыханием ухо и кусает мочку чонсу. хенджун не знает, с чего чонсу вдруг захотел заниматься этим самым в гостиной, на их кровати, которую скрывает только ширма, и все участники могут спокойно ходить по комнате, пока они тут занимаются непотребствами. он собственно не всегда-то понимал старшего, но что поделаешь, когда красивые глаза смотрят с игривыми искорками, а сильные руки так и притягивают к себе? на боку лежать неудобно, но когда это волновало чонсу? смазанный член плавно двигается и растягивает задницу, задевая простату, а рука на члене ведёт вверх-вниз, и стимуляция с двух сторон заставляет сердце хенджуна подскакивать в груди как бешеное. перед глазами темнеет, когда чонсу толкается особенно резко. хану приходится кусать губу, когда тело само льнет к чужому позади, футболка липнет к потной спине. чонсу то ли усугубляет, то ли облегчает ситуацию, проталкивая меж губ свои пальцы, так что хенджуну не приходится кусать губы в кровь. он проводит языком по костяшкам пальцев и с тихими чмоками посасывает, толкаясь на член в заднице. дразнит. чонсу порыкивает и сжимает в руке чужой член, от чего хенджун подскакивает, мыча вокруг пальцев. — продолжишь в том же духе, — горячо шепчет старший, двигаясь в нем, — выдеру так, что стоять не сможешь. хан хнычет и закатывает глаза, чувствуя, как толстый член толкается в него и слыша какие хлюпы издают толчки. по внутренней стороне его бедра стекает смазка, которой до этого его растягивал старший. чонсу кусает плечи и шею сзади, выпирающие позвонки, одна рука проводит по члену, а другая накрывает губы и проталкивает пальцы в горячий рот, проводя по полости и собирая всю обильно выделяющуюся слюну. та стекает с припухших от ранних поцелуев губ хенджуна. чонсу шипит, когда хенджун сжимает его, видимо, услышав посторонний шорох за ширмой, и пальцы во рту сейчас как нельзя кстати, ведь член все ещё в нем и он все ещё двигается, спасибо, чонсу-хен, ты такой заботливый. — джисок, — снова опаляет горячим шепотом ухо, — ты же не хочешь травмировать бедного джисока? он и без того навидался всякого. хенджун не видит, но он уверен, он самым животным нутром чувствует издевательскую ухмылку, из-за которой наверняка выглядывают острые клыки. о боже, и под «навидался всякого» чонсу имел в виду не только те случаи, когда гаон и его бедное натуральное мировоззрение (ещё и глаза) подвергались насилию и воочию смотрели на то, как их чонсу-хен трахал — под или над собой, неважно, — их милого зайчика хенджуна; он имел в виду ещё и то, как эти самые глаза, из которых кровь льется каждый раз, когда он подобное видит, наблюдали, как джуен весьма занимательно сосал член сынмина, и ещё и трахал его пальцами. боже ж мой. да гаон же совсем ослепнет, если увидит, как ненасытный и кишащий самыми разными фетишами и кинками чонсу ласкает тело хана и трахает его на боку, пока сам парень лежит и дрожит, не в состоянии ничего сделать. каждый раз, когда ким его трахает, все силы — и без того не большие, — покидают тело хенджуна, разум мутнеет, а мозг превращается в кашу — все, что ему остаётся, это подчиниться, чтобы хен с садистскими замашками удовлетворённо рыкнул. слезы скатываются вниз и глаза расширяются, стоит чонсу, черт бы его побрал, выйти и резко толкнуться. хенджун кусает пальцы в попытке сдержать стон-вскрик, а это только подстегивает старшего действовать дальше. — сладкий мой, — ухмыляется в шею чонсу, — неужели ты хочешь, чтобы джисок нас увидел? будь тише. определенно, намного более важно сдерживать и так приглушённые из-за длинных пальцев во рту стоны, а то, что при каждом толчке член издает абсолютно не двусмысленные хлюпы, самая незначительная часть. хенджун больше никогда в жизни не пойдет на поводу у старшего и не прогнётся под ним послушным песиком, подставляя свою задницу (смотрите, врёт и не краснеет (ну, вообще-то, краснеет, но от совсем другого, например, от того, что сейчас находится в его заднице…)) глаза закатываются, конечности дрожат, а задница буквально зудит от того, как размеренно и медленно двигается член внутри — чонсу обычно не издевался над ними обоими, тщательно растягивал, вставлял и хорошенько оттрахивал парня, вбиваясь резкими и грубыми толчками, и на их фоне нынешние фрикции кажутся совсем уж слабыми — не к этому хенджун привык, абсолютно не к этому. он кусает пальцы, и от больного удовольствия чонсу хочет протяжно застонать, только вовремя впивается губами в разгоряченную кожу. время от времени чонсу проталкивает член глубже и резче, заставляя ахнуть вокруг пальцев и задрожать с новой силой, шаги за ширмой прекращаются, но интуиция подсказывает джуну, что никуда джисок не ушел, но слушать ее у джунхана абсолютно нет сил. какой вообще человек будет думать о какой-то интуиции, пока в его заднице толкается длинный, толщиной чуть ли не с его собственное предплечье, член? хенджун хочет хныкать совсем уж по-детски. это так грязно: они с гаоном едва ли отделены, тому стоит только пройтись немного и заглянуть внутрь ширмы, чтобы увидеть, как его одногруппники и дорогие друзья в очередной раз трахаются, и это снова оставит ему неизгладимую травму и моральную (разрушение души и натурального мировоззрения), и физическую (кровь из ушей, глаз, и прочих таких частях тела). хенджун на секунду думает, что травмирован не только гаон, но и он — все эти странные кинки старшего сказались на нем, — ведь ему нравится такая перспектива — быть пойманным тогда, когда твою задницу растягивает член; но додумать эту мысль он не может, ведь толкаются сразу с разных сторон — пальцы сжимают головку, член входит в него до упора, а пальцы во рту, казалось, достигают глотки. хочется вскричать, как обычно, но поставленный ранее приказ (или банальный человеческий стыд, который, кажется, напрочь отсутствует у чонсу в таких ситуациях) быть тихим, чтобы никто не услышал, не позволяет этого. он хочет повернуться к старшему лицом, коснуться его пухлых губ и прильнуть к телу ближе, но как только он пытается двинуться, рука сжимает бедро и удерживает на месте, вдобавок ещё и притягивая ближе, так что член снова двигается. ну, хенджун не настолько глуп, чтобы сопротивляться в этой схватке, которую уже заранее проиграл, ведь после силы, которую применит чонсу, останутся синяки. он в любой момент может использовать стоп-слово, в любой момент может попросить остановиться, но он этого не делает, потому что все это чертовски хорошо. эта безоговорочная власть над ним, его разумом и телом, ощущаемая нутром чужая полная уверенность в себе и своих действиях, что хенджуна ведёт не по-детски: хочется сдаться, прогнуться под сильным телом и отдать весь контроль над собой. что, собственно, он уже давно сделал. чонсу может делать с ним все, что угодно — кончить в рот, крепко держа за волосы, оставить укусы по всему телу и выебать так, что никак стоны сдержать не получится даже с хорошим кляпом, — и хенджун будет только послушно прогибаться в спине, принимая все, что даст ему старший. он может трахать его на виду у всех, поставив на четвереньки, и с его губ будут срываться только стоны удовольствия. — ты будешь хорошо смотреться с кляпом во рту? — клыки поддевают кожу и язык слизывает капельки пота, — как думаешь? хенджун ничего не думает, он только хнычет и подаётся задницей назад, желая усилить тянущее возбуждение в животе о боже о боже о боже, мысленно молится джунхан, глаза закатываются, когда рука чонсу ложится на тощую ляжку и поднимает ногу, позволяя члену войти глубже (куда ещё больше?), так что слезы скатываются вниз, а с губ так и вырвался бы стон, если бы не пальцы во рту. — в следующий раз будешь стонать так, что голос сорвешь, — кидается горячими обещаниями ким, — и прыгать на мне ты будешь в юбке. от такого полного доминирования в глазах темнеет, боже, чонсу доведет его только своими словами, а не членом и рукой. пальцы ведут по внутренней стороне бедра, а член несколько раз толкается слишком уж резко, и если бы джунхан был в состоянии, подумал бы о том, не услышал ли расхаживающий по гостиной гаон, чем они тут занимаются. чонсу с рыком кусает плечо и сжимает бедро, толкается сильно, не выпуская пальцев изо рта. младший скулит, и это даёт понять, что долго он не продержится, и чонсу толкается рванее и несдержаннее, позволяя хлюпам и шлепкам проноситься по комнате. и почему ещё любопытная морда гаона не заглянула к ним? хенджун кончает и издает тихий писк, когда чонсу продолжает толкаться внутри него. пальцы выскальзывают изо рта и тянут за собой вязкую ниточку слюны, и от слабости в теле хан едва может двигаться и издавать звуки. от того, что он только что кончил, чувствительность тела повышается, и каждое прикосновение отдается то ли болью, от которой подрагивают кончики пальцев, то ли запредельным удовольствием. — хен… — скулит он, позволяя использовать себя, — кончи в меня. от этой просьбы перед глазами темнеет. боже, хенджун хочет, чтобы чонсу совсем потерял контроль над собой и выебал его до белых звёздочек перед глазами? сил у младшего не осталось даже стонать, и он издает какие-то задушенные звуки, когда член толкается в нем, а пальцы продолжают сжимать тело и — мать твою, — чувствительную кожу ляжек. вскоре он чувствует разливающееся по стенкам тепло и удовлетворение от наполнения в чистом виде настигает его, и он негромко протяжно стонет, чем привлекает внимание кое-кого. хенджун перестал ощущать реальность, чувствуя только крепкое тело позади и член, продолжающий толкаться в нем даже несмотря на сверхстимуляцию. сперма начинает вытекать из прохода, и хан скулит от этих ощущений. — твою ж!.. — доходит до его слуха и мозга не сразу, а вот чонсу с лёгкостью определяет, что, кто и как, и потому ухмыляется, глядя прямо в глаза ошалевшего гаона, оглаживая обмякшее тело джунхана и показательно двигая бедрами, толкаясь в него. гаон с потоком матов выбегает из общежития. — что ты… — устало говорит хенджун, едва ли не смыкая глаза. — ты только мой, хенджун-а, — в свое оправдание отвечает чонсу, прижимаясь ближе и целуя в шею. ему сейчас, видимо, абсолютно все равно, что бедный джисок никаких видов на хенджуна не имел, и только что его натуральное мировоззрение изнасиловали и растоптали, и никогда не умеющий вовремя останавливаться гаон успел рассмотреть абсолютно все детали. — ты придурок, хен, — выдыхает хан, чувствуя, как его переворачивают на спину, а сам чонсу нависает над ним. этот похотливый, подернутый дымкой возбуждения взгляд черных глаз и красноречивая ухмылка на губах говорят сами за себя, и хенджуну не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что чонсу сейчас будет делать с ним. и он абсолютно не против. он хочет, чтобы чонсу использовал его.