For want of a sock

Макс знает мем, эту шутку. Она полностью ознакомлена с ней, спасибо всем большое. Хотя она не особо уверена, в какой именно отрезок времени узнала о ней: это могло случиться, когда она лазала по многочисленным тредам на Реддит; на самом деле, это также могло произойти во время её одиноких попыток скоротать время на одном чёрно-оранжевом сайте. Ещё она могла услышать об этом от, наверное, почти всех парней в школе, “застревающих” где-либо и вопрошающих о своих “сводных братьев”, только чтобы хотя бы трое из их друзей пришли и “помогли” освободить их. В целом, не самое худшее зрелище от старшеклассников на ежедневной основе, учитывая, что они делали это прямо перед глазами учителей. Зато Макс точно помнит, когда она начала вытворять тот же тупорылый мем перед Билли. В первый раз, когда ей пришлось ползать среди всех гаражных коробок, чтобы долезть до длинных рождественских гирлянд, которые больше всего нравились её маме. Тогда Билли прошёл мимо неё, фыркнув, и бросил замечание на подобии: “Постарайся не застрять, Максин”. Увы, это стало последней каплей: она и до этого была так раздражена тем, что на праздники ей приходится быть в доме, где все притворяются идеальной любящей семьёй; она была доверху залита напряжением от повсеместного присутствия Нила в её жизни, и, в конце концов, от того, что ей, как самой маленькой, приходилось выполнять всю пыльную работу, скинутую на неё. Так что она сделала это, не задумываясь. Переместив точку опоры на грудь и подняв бёдра, она, покрутив пятой точкой, простонала: “О нет, я застряла! Помоги мне, сводный братец!”. Билли споткнулся, натолкнувшись на что-то. Макс быстро выползла обратно, только чтобы увидеть, как его туша, с максимально озлобленным лицом, расплосталась на ипровизированной подушке из старого мусора и прочего барахла. — Максин! — красное от злости лицо придавало крику большей комичности, а она всё никак не могла перестать смеяться над ним. Заслужил. С того момента она просто… продолжила это делать. Как ни в чём не бывало. Поначалу мем повторялся только когда он вёл себя как полный, конченный кретин, но это оказалось таким эффективным оружием, что она начала так “шутить” всё чаще и чаще. Например, когда Билли отказывался оставить её в покое, когда он не хотел делать что-то, о чём она просила; когда он просто был раздражителем из-за своего раздражения, или когда у неё у самой было плохое настроение. И после около пары месяцев, она начала делать это чисто потому что ей было скучно. Макс делала всё для эффективности и внезапности, развлекая себя. Роняла свой телефон и “застревала” под столом во время попыток достать гаджет. “Застревала” под кроватью. “Застревала” в шкафу. Намеренно просовывала свою руку в узкие места, в которых конечность “заклинивала”. При этом каждый раз она принимала одну и ту же по сути позу, в отчаянном, притворно-знойном тоне стонала, прося сводного брата о помощи. Это срабатывало не хуже заклятия шарма. Один раз она, имитируя, действительно застряла в кресле, когда пыталась перелезть через отверстие в спинке. К счастью, после того, как Билли в гневе удрал из дома, она смогла спокойно поднять стул, перевернув его набок, и выбраться. Самое забавное, у Билли всегда была одна и та же реакция: он спотыкался обо всё, что находилось под ногами, врезался в предметы, орал на неё с красным лицом, а потом быстро уходил в бешенстве, возвращаясь только через несколько часов. Чуть позже он, правда, немного успокоился, по всей видимости подустав от её дерьмовых шуток. Он, с уже привычным красным лицом, продолжал лишь огрызаться и ругать её, иногда позволяя себе ущипнуть её или дать пинок под зад или в бедро — в любую часть тела, что находилась близко. Самым худшим же, что он только мог сделать и сделал ей в отместку, это наполовину стягивал с неё носки. Ужасный, ужасный монстр-Билли. Макс продолжала обезьянничать только когда ни мамы, ни уж тем более Нила в доме или в его непосредственной близости не было: Всевышний точно не поможет никому из них, если Нил когда-нибудь узнает об её методах развлечения. Она знала, что ублюдок не поймёт шутки, а его хорошего отношения не хватит, чтобы как всегда остаться безнаказанной. Однако, конечно же, что-то просто было обязано пойти не так. Не бывает же у неё в жизни всё настолько гладким слишком долгое время. При иных обстоятельствах это была бы не её жизнь. Макс и Билли в доме совсем одни. На улице стандартное лето: душное и обжигающее, словно раскалённая сковородка, а Нил, как самый настоящий дьявол, отказывается платить за кондиционер, потому что не пользуется им. От жары не спастись. Поэтому единственное, чем Макс может себе помочь — натянуть на тело только спортивный топ и свободные шорты и зафиксироваться в одном положении, чтобы не перегреваться от лишних движений. К большой удаче, на ней сегодня только одна обязанность — вынуть вещи после стирки и запихнуть всё в сушилку. Легче лёгкого, для всех. Но дело в том… проблема в том, что Макс — низкая. Она небольшая и прям, ну, низкая, а стиральная машина — то самое высокое чудище с вертикальной загрузкой, которое Нил, кто бы сомневался, менять не хочет. Ей приходится опираться животом о край стенки и наклоняться, чтобы достать и, не потеряв равновесия, вытащить всё из недр техники. Мэйфилд должна была увидеть приближение. Она должна была знать, что Карма придёт в самый очевидно-неочевидный момент и хорошенько куснёт её за причинное место. Она должна была понять, что ситуация со стулом была предупреждающим выстрелом. Следующий будет точно на пораженье. Из стиральной машины вещи достаются легко и быстро, почти все… Остался носок, только один носок. Дурацкий красный гольф, который, чёрт возьми, прилип к самому дну барабана с противоположной стороны. Макс смотрит на него снизу вверх, заранее зная, как неприятно будет коже живота, когда она полезет внутрь, но ей откровенно лень искать сейчас что-то длинное, чтобы помочь себе. Она делает глубокий вдох, а затем подпрыгивает, перегинаясь через край машины. Даже так, она до сих пор не в состоянии дотянуться до тупого носка, поэтому, подаваясь вперёд, подставляет плечо перед лицом и крутится вокруг средней части. Ноги полностью отрываются от пола, а долбанутый красный гольф так и остался вне зоны её досягаемости. Она вздыхает, протискиваясь ещё дальше. Через секунду Макс разочарованно скулит: всё же, ей нужна длинная палка или что-то типа того, чтобы достать до вещи. Её живот покалывает от трения кожи, тазобедренные кости неприятно соприкасаются с металлом — так бесполезно, жалко, что вся болезненная неприятность привела к целому ничему. Она сдаётся, опускает свои ноги, покачиваясь, и… ничего не происходит. Она так и осталась в том же положении, в том же месте. Металл от барабана больно впивается ей прямо в лопатку, рука зажата, и она почти не может пошевелиться. Попытка улучшить ситуацию отталкивающими движениями ног также оказывается бесполезной: большая часть веса находится внутри, а дополнительного пространства для манёвров или рычага опоры, чтобы как-нибудь протолкнуться ещё хотя бы на сантиметр в стиралку, у неё тоже нет. Гадство. Паника резко накрывает собой, заставляя нервно брыкаться. Нет. Нет, нет, нет. Блядь, нет! Она же не могла… Да ни за что! Такого абсолютно точно не могло произойти, она не могла застрять в ебучей стиральной машине. Ни за что. Не-а. Она отказывается. Она и без этого пережила слишком много дерьма за последнее время. Чёрт, это же классический порно-троп, которого в реальной жизни совсем, совершенно точно быть не может. Она не застряла. Не-а. Точно нет, ни в жизнь. Глаза защипало, дыхание участилось. Сука. Сука! Она попыталась успокоить себя и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов; громко и надрывно сопит, заставляя слёзы раствориться. Всё нормально. Она в порядке. Ладно. Всего-то застряла. Всё, что ей нужно сделать… всё, что ей нужно сделать, так это… Позвать на помощь Билли, потому что она… застряла. Какая неловкость. Пусть катится вся её жизнь с этого момента. — Билли! — кричит подрагивающим голосом, но ничего не происходит. — Вот же кусок… Билли! Билли, помоги мне. Помоги, Билли! Би– — Прекрати уже орать, Максин, — его громкий недовольный голос оказывается совсем рядом, как только дверь открывается с гулким стуком о стену. — Что тебе нужно? Пространство заполняется долгим моментом, полным тишины, и разбавляется звуком частого биения сердца. Она знает, что нужно сказать, но, о боги, как же не хочется. — Ну и? — его гнев и раздражение ощущаются даже спиной. — Я… застряла. Вторая тишина короче, но ощущения неловкости от неё куда больше. — Я не буду этого делать, — говорит медленно и тихо, и Макс слышит, как он отходит. Паника накатывает с новой силой. — Постой-постой-постой, подожди! Я действительно застряла! — Что?! — огрызается, наверняка демонстрируя клыки. — Максин. — Нет-нет, правда, подожди. Я не шучу сейчас! Ты должен мне поверить. Я. За-стря-ла. — Ты действительно думаешь, что я поверю в это говно, Максин? Ты пропихивала эту шутку месяцами! — Знаю, да, но- — Блядь, месяцами, Максин! Всё время одно сплошное “О нет, я застряла. Что же мне делать? Помоги мне, сводный брат!”, — он копирует её же фальшиво-знойную интонацию, передразнивая вызубренные слова, и если бы не неподходящий противоборству момент, Макс бы начала смеяться с того, как хорошо это у него получается. — Я ужасно устал от этого дерьма, Максин. — Билли, окей, хорошо, я обещаю, клянусь Богом, я на полном серьёзе застряла на этот раз. Пожалуйста, ты должен мне помочь. Просто помоги мне и, клянусь чем хочешь, я перестану шутить про сводного брата. Хорошо? Она умоляет, умоляет отчаянно и как только умеет, а другого выбора у неё и нет: либо так, либо она останется в таком положении до тех пор, пока её мама не вернётся домой. А это будет только часа через четыре в лучшем случае. Она не хочет торчать так четыре часа. Билли нервно усмехается позади. Она слышит, как тяжёлыми шагами он подходит к ней ближе. — Я не верю тебе. Голос железный, непреклонный и пугающе тихий. — Билли, я- — Я не верю тебе, Максин. Ты никогда не учишься на ошибках и тем более не выполняешь обещания, пока не появятся последствия, причём серьёзные. Макс сглатывает. Он же не подводит к тому, что оставит её прямо здесь, так ведь? Гадство, она готова снова умолять, готова вести тупые переговоры, сделать всё, что бы он не потребовал. Она не останется здесь, вот так, на четыре часа. Ни при каких обстоятельствах. — Билли… — заготовленный поток слов обрывается, стоило руке оказаться на её бедре. Большая и горячая, Макс может чувствовать каждую мозоль на ней. Рука обхватывает заднюю часть бедра, прямо над коленом, а затем медленно поднимается вверх. Макс заставляет своё тело быть неподвижным, прерывая все потуги начать извиваться. Себе дороже будет. — Что ты делаешь? — медлит, обрабатывая происходящее. Он же… он же не собирается сделать то, о чём она хаотично думает? Не собирается же? Билли мелодично хмыкает. — Ну, думаю, это идеальный момент, чтобы преподать тебе урок. Ты всё время вытворяешь всякую хрень и выходишь сухой из воды. Сьюзан мягкотелая терпила, а Нил никогда не поднимет руку на свою замечательную маленькую Максин… так что, похоже, честь поддержать тебя в узде выпала мне. Чтобы научить тебя, что все твои действия по-настоящему имеют последствия. Пока он говорит, его рука медленно, в собственном издевательском темпе, движется всё дальше по её бедру, останавливаясь, когда его кроткая речь заканчивается, на ягодицах, и сжимая одну так сильно, почти до боли. Макс стискивает зубы, не имея ни малейшего желания соглашаться с той своей частью, говорящей, что ей понравилось; она не хочет признавать, что от такого действия в животе начинает теплеть и растекаться. — Ты же не боишься коротких шлепков, а, Максин? Не беспокоишься о слабой боли? Ты же потерпишь своё наказание, как большая девочка, или отступишь и будешь плакать, прямо как маленькая сопливая паршивка, какой ты и являешься на самом деле? Насмехается, бросая тонкую ниточку вызова. Она может отказаться от этого, если захочет, если пересилит себя. Тело было напряжено, пока его рука, в такт словам, по-хозяйски проходилась вверх-вниз, но как только он закончил, Макс не смогла сдержаться от короткого смешка, расслабившись. Он собирается устроить ей что, порку? Ха, ага, конечно. Были бы у него для такого ещё яйца. — Ох, пожалуйста, Билли, как бы ты этого ни хотел, ты только лаять можешь, а не кусать, — сочащаяся в ответ язвительность не должна была быть сплюнута. Она знала, что не должна так говорить. Застряв настолько глупо, она оказалась полностью во власти его остатков добродетельности, и в целом полностью в его распоряжении; ей не стоит раздражать и насмехаться над ним, соперничать в подколах, она не должна сопротивляться, но это автоматическая, натренированная на его бред реакция. Причём не самая токсичная. — Отлично. Хочешь продолжать быть дрянной стервой что бы я ни сказал, я понял. Думаю, тогда нужно тебе показать, насколько я серьёзен. Десять шлепков. Ты считаешь, а если нет… ну, я не собираюсь делать за тебя всю работу. Готова? Макс надменно фыркает, не веря ему ни на секунду. — О нет, целых десять ударов. Что же мне делать? — отвечает скучающим и ровным голосом, за которым следует громкий смех. — И считать? Как будто я когда-либо сделаю такое. Что, неужели ты настолько тупой, что без помощи до десяти не сосчитаешь? Билли умолк; Макс могла услышать только цоканье языка в момент, когда он убрал руку. Смех самовольно вылез. Как она и говорила — только лай и никакого кусания. — Ага, так и думала, что ты сла… — она оборвала себя, взгвизнув, ощущая, как под каждым последующим быстрым ударом сильнее покалывает кожа. — Какого, Билли! Какого хуя ты творишь? Очередной удар пришёлся по другой стороне. Она вскрикивает и корчится, когда следующий шлепок метко попал по изначальному месту. Она не может поверить. — Не слышу ни единой цифры. К сожалению для тебя, — он звучит скучающе, готовясь ударить её снова; Макс пищит. — Ты ведь долго не протянешь, да? Твоя задница уже красная. Ещё один удар. — Десять! Десять, — кричит, извиваясь. Ей страшно, она безумно боится, что он поймёт, насколько мокрой она стала от этого дерьма. Она не сможет пережить подобный стыд, а он, в свою мудацкую очередь, никогда не забудет об этом. Он не должен узнать. Это нужно остановить. Оно должно прекратиться прямо сейчас! Билли ухмыляется, покачивая головой. Их маленькая игра-в-наказание, спасибо Мэйфилд, так просто не закончится. — Хорошая попытка, но нет, — он бьёт по заднице сильнее, и на её глазах наворачиваются слёзы. — Я думала, ты не следишь! — повышает голос, изгибаясь в попытках выбраться из его рук. Новый шлепок. — А я и не слежу, но ты не можешь перейти от нуля к десяти так сразу, — у неё вновь начинает щипать кожу от пульсации остаточного импульса. — Возможно, ты хочешь начать сначала. Текущий шлепок по левой, пауза, следующий приходится по менее травмированной коже — правой стороне. — Да пошёл ты! Я не буду считать. — На кону твоя задница, всё равно, — Макс слышит, как он пожимает массивными плечами; ещё один. — Хм, чисто любопытно, как много шлепков, — ещё. — Потребуется, чтобы ты не могла сидеть? — и ещё. — Будет забавно объяснять это твоей маме, — и ещё один. — Не то чтобы это мои проблемы, так ведь? — новый шлепок. Последующий один удар попадает прямиком в цель, и на этот раз Макс икает. Её глаза жжёт. Ещё одно попадание — задница уже горит. — Ты знаешь, как закончить это, Максин, — ни на градус не изменившийся скучающий тон. Снова шлепок всё с той же силой. — О-один… Она всхлипывает, когда другой шлепок проходится по ней, борясь со слезами на глазах и ёрзая на месте. Его рука неожиданно останавливается, большой палец мягко и нежно поглаживает кожу. Вместе с этим прерывается и её дыхание. — Хорошая девочка, — голос становится бархатистым. И чёрт. О чёрт, как же это пробирает её до самого нутра, заставляя низ живота болезненно пульсировать, стягиваясь в ком. Грёбанный ублюдок, он не мог дать ей и дюйма спокойствия, не так ли? Не мог позволить ей сохранить и каплю достоинства. — Два, три, четыре, — она продолжает считать новые шлепки. — П-пять, — дрожит, выпуская наконец слёзы. — Шесть. Он остановился, беря в долг у секунд, чтобы провести по горячей коже ладонью, успокаивая. На мгновение она надеется, что с него достаточно, что она натерпелась в полную меру, но затем идёт следующая серия ударов. — Семь. В-восемь, девять. — Видишь, с самого начала это не было такой огромной проблемой. Остался всего один, не нужно было быть такой паршивкой. Макс чувствует, как её раздражение возрождается с новой силой; кусает губу в попытке сдержать привычку в саркастическом ответе. — Даже ты можешь научиться вести себя так. Что-то в ней переключается, щёлкает. — Ох блядь, издеваешься. Да пошла ты. Ты такая наглая, тупая засранка. Макс непроизвольно огрызается, даже не задумываясь, что никто не увидит.. Она слышит, господи боже, она слышит, как его зубы скрежещут друг от друга от чистой ярости. Отлично. Не может же этот олух быть таким удовлетворённым, словно он что-то сделал. Как будто ему удалось приручить её или что-то в этом роде. — Думаю, я был слишком добр, позволяя тебе оставаться в шортах, оставить тебе этот слой защиты. Не будь такой чертовски самодовольной, когда последний удар придётся прямо по твоей голой заднице, — рука перемещается на пояс шорт, сжав на нём пальцы. Макс впадаёт в напряжённый ступор: он не может, дерьмо, нет, он не может! Если он потянет их вниз, он увидит, он, блядь, увидит всё это. — Билли, подож… Слишком поздно, он уже их стянул вниз. К горлу подходит ком, туже того в животе. — Макс… где твоё бельё? — Не поверишь, блядь, на мне ни хрена нет! Здесь жарко как в аду! Ты неимоверно туп, если думаешь, что я напялю на себя больше одежды, чем это необходимо! — огрызается, пытается пнуть и отвлечь от главной проблемы, от своего самого весомого позора. Пытается проглотить вставший поперёк стыд, по своей природе доминирующий над тем, что был до него. — Ты… — у него перехватывает дыхание, когда он сглатывает; голос подстроился под гортанную тональность. — Ты, твою мать, мокрая, Макс? Он звучит сломанным, потерянным, словно ушёл на автопилот. Макс чувствует, как кровь от щёк перетекает ещё и на уши. Этого не могло произойти. Не с ней. — Н-нет, боже, нет! Ты такой двинутый, раз думаешь, что можешь заставить меня быть мокрой! — она испускает вымученный смешок, поджимая губы до боли. — Надо быть полностью слепым, чтобы думать, что я теку, из-за тебя! Убейся. Всё — до сильного-сильного прикусывания губ с внутренней стороны, только бы успокоиться и уняться — спокойно, тихо, будто Макс осталась совсем одна со своей проблемой, а затем дрянные пальцы проходятся вниз по её мокрым губам, так осторожно и, в издёвке, медленно. Макс открывает в немом хрипе рот, почти задыхаясь. Скотство, если бы он только приложил хотя бы немного больше давления, она могла бы… — Уверен, даже слепой мужчина бы не смог такого упустить. Ты вся течёшь для меня, Максин. В горле пересыхает: он сказал так, как обычно говорит при соблазнении девушек, которым нужно больше, чем его горящие глаза и мечущийся взгляд; он говорит так, словно она не знает, как будто она не чувствует жгучие пульсации с момента начала всего беспорядка, с момента того первого ебучего удара, заставившего её задницу по-приятному гореть. Как будто её мысли не пошли в разнос от оставленного его рукой невидимого клейма, когда он проходился по её бёдрам. Словно она не поймала трясущейся хваткой за хвост нужду в члене, после того, как он назвал её хорошей девочкой. — Отвали, придурок! Что ты собираешься с этим делать, даже если это и так, а? Будешь ржать и расскажешь своим додикам-друзьям? Да? Расскажешь им, как заставил свою младшую сестру течь?! — насмехается из остатка сил, озвучивая её худший страх в издевательском тоне. Пути назад не будет, не для неё, но его репутация, при таком раскладе, тоже ставится под удар, и она должна хотя бы попытаться заставить его понять. Должна напомнить, что они вместе ввязались в дурацкий грёбанный бардак. Они вместе в отвратительнейшей ситуации, и Билли должен держать рот на замке. — Что же я буду делать? — возбуждённо напевает упавшим голосом; безымянный палец легко проскальзывает внутрь, надавливая на сжимающиеся стенки. Макс кое-как сдерживает стон, дрожа, пока Билии мысленно смеётся. — Вот, что я собираюсь делать. Палец внутри неё загибается, и глухой стон, всё-таки, вырывается. Билли сделает всё возможное, чтобы выхватить как можно больше звуков из её рта. Стиральная машина скрипит под весом опирающегося на неё Билли и выгибающимся над телом Макс. Он ощущается ещё больше, крупнее, когда наклоняется к её голове, когда он прижимает плотнее свой твёрдый член к её ягодицам, когда он заставляет её издать новый отчаянный влажный стон, используя лишь круговое движение. — Надо закончить твоё наказание. У тебя остался последний шлепок, его надо посчитать. Ты меня поняла? — выдержал маленькую паузу; палец по-прежнему в ней. — Д-да, — прерывисто дышит, не зная, куда себя деть. — Хорошая девочка, — хвалит, чувствуя, как она сильно сжимает его. — Так вот как ты реагируешь на похвалу, — бормочет низким тоном больше для себя, нежели для неё; второй палец входит в неё, растягивает, добавляя дополнительного давления, и раздвигает нежные стенки, потираясь внутри. — Когда мы закончим с твоим наказанием, я собираюсь трахать тебя, пока не кончу. Меня не волнует, кончишь ты или нет: ты была абсолютной мерзавкой всё это время, поэтому сама будешь разбираться потом. Я понятно объяснил? Макс давится стоном. Воздух застревает в лёгких — так сильно она жаждет этого. Блядь, как же она хочет этого, хочет его и его член. Билли сильнее упирается членом в её ягодицу, пальцы движутся всё глубже и глубже, изгибаясь и расходясь, пока Макс не начинает извиваться и не стонет под ним в попытке выгнуться под нужным углом. — Мне нужны слова, Максин, — требовательно и властно, но по-сексуальному скрипуче и низко. — Д-да. Сука, да, пожалуйста, просто… Он отстраняется, пальцы выскальзывают из неё с постыдным влажным хлюпаньем. Она хнычит в знак протеста. — Помни про счёт, — даёт ей последнее предупреждение перед тем, как оставить последний шлепок на красной коже. Пару секунд — Билли вложил всего себя в это; ощущается, щипит и покалыванием разливается как все предыдущие вместе взятые. Макс едва успевает выдавить “десять” в перерыве между липких рыданий. Она вся горит. Билли разом погружается глубоко в неё, растягивая болезненно, восхитительно, и Макс снова начинает отчаянно стонать, задыхаясь. — Ты хорошо справилась, такая хорошая девочка, принимающая свое наказание, — хвалит он, губы так близко к её уху, что она чувствует тяжёлое дыхание-кипяток. Макс вся непроизвольно сжимается вокруг его члена. Он стонет ей в спину, в кожу, царапая зубами бледную спину. А затем он начинает качаться в ней, быстрыми короткими движениями, позволяя ей привыкнуть к его размерам, наконец давая ей возможность передохнуть. Он не уделяет её комфорту особо много времени. Вскоре Билли раскачивает её длинными жёсткими движениями, член погружается глубоко, почти чересчур глубоко, оказывая давление на что-то глубоко внутри. Он трясёт всю конструкцию стиральной машины, когда трахает Макс, когда рукой удерживает её на своём члене. И, твою мать... блядь, она солжёт, если скажет, что демонстрация силы не сделает её куда более влажной, если её влагалище не сожмётся и не затрепещет в жажде. Она настолько сильно нуждается в этом, в нём. Больной мудак. Он превращает её в стонущий, рыдающий хаос; она вздрагивает и пульсирует вокруг него, сжимаясь, притягивая его и отказываясь отпускать. Ей не нужно много времени, чтобы перевернуться через край и кончить на его член. Всё тело дрожит, все мышцы сжимаются. А ему едва удается выйти из неё, прежде чем он кончает, испусаясь на заднюю часть ее бедра и ягодицы горячими длинными полосками. Они останавливаются. Мокрые и пытающиеся отдышаться. Билли вжимается в её спину, упираясь лбом между её лопаток, пока Макс наслаждается остаточной дрожью. — Ну, — прочищает горло, отстраняясь. — Мы никогда не будем об этом говорить. Макс слышит, как он отходит, практически убегает; слышит, как открываются двери, и держится, чёрт возьми, почти минуту! — Б-Били! Да остановись ты! — Что?! Что, сука, ты снова хоч… — Я застряла. — она прерывает его, восстанавливая прежнюю тишину. Пара новых шагов — возвращается. — О чём ты вообще говоришь? — Я. Застряла. — Максин, заканчивай со своим дерьмом. — Уильям! — вскрикивает, расстроенная его тупостью сверх всякой меры, и надеется, что его полное имя поможет передать всю серьёзность, что оно поможет вдолбить хоть чуть-чуть здравого смысла в его дебильную толстую голову. — Я застряла в ебучей стиральной машине! Помоги мне уже! — Ты, ты, блин, серьёзно? — Да! — наконец-то, боже, наконец-то он услышал; радость прерывает рычащий смех. — Билли! — Ты-ты на полном серьёзе застряла, блядь, — он говорит с трудом, между глубокими вдохами и смехом. — После всех твоих шуток, тя, ты действительно, нахрен, застряла! Макс слышит, как трещит дверь, когда он прислоняется к ней. Его смех ужасно оглушителен, а Макс чувствует, как её обдувает обида со стыдом. — Блядь, просто помоги мне! — Хорошо, хорошо. Только успей прикрыться, — усмехается. — Билли! — Окей, дай мне посмотреть, — шагает рядом, положив руки ей на плечи, и наконец оглядывает всё вокруг, чтобы понять, как и где она застряла. — Ты такая тупая, знаешь. — Заткнись!