привычка

Самым первым это начал Майк. Тогда ещё для Леви он - командир отряда наблюдения, надо салютовать при обращении хотя от раздражения на эту сволочь, болят зубы, огромный вечно пропахший пóтом, рвотой новобранцев, ужасом и какими-то приторно терпкими маслами Нанабы. Ужасом тут были пропитаны даже наволочки постельного белья. Ужасом, отчаянием и напрасной смертью. Первую неделю Леви стирал их каждый день, пока руки не покрылись кровавой коркой. Эрвин приходил каждый вечер, проверял на месте ли буйная троица — Изабель три раза пыталась украсть на обеде чью-то еду и пять раз удачно избила нерадивого соседа. Фарлан только тихо улыбался на ее шум и смотрел в огромное небо. Оно разливалось за стены и Леви ловил себя удивленно смотрящим куда-то за горизонт. Убить Эрвина Смита, сбежать и наконец прогрызть себе путь на свободу. В мир, где можно дышать и не сгибаться пополам от рвоты подземного застоявшегося воздуха, в мир где ранним летом правда цветет бессмертник. Изабель успела научиться плести венки, перевязывать их кусками собственной рубашки и раздавать всем лошадям в стойле — никто из новобранцев так и не заговорил с ними с самого прибытия. – Вот поживешь с мое и поговорим, – Леви придавлен коленом в пыль, сверху огромное тело Закариаса пытается навсегда превратить солдата в ковер у кабинета Эрвина. - Думаешь, мы своих никогда не теряли? Да мы только из-за тебя пол моего отряда чуть за стеной оставили, недоносок. Для Леви это пятьдесят девятый день в разведкорпусе, голова Изабель ещё смотрит пустыми глазами в каждом тёмном углу штаба, а тупое отрицание медленно перерастает в пугающую ярость. И глаза Фарлана все такие же очарованно удивлённые, будто и не умирал вообще, в каждом сне, после которого хочется все теми же лезвиями от упм вскрыть себе черепную коробку. Раньше он думал что не боится смерти. Небо теперь давит, пугает огромной и безжизненной синевой, а бессмертники тупой шуткой цветут на пустой ипровизированной могиле. Нанаба сказала, что все забывается. А он не хочет забывать. Он хранит в тумбочке две нашивки — крылья свободы почти не видно в чернеющей крови. Леви думал, что привык жить бок о бок со смертью уже так давно. Что не может ошибаться. Отправил их… Он разбивает одним движением все стоящие у мойки тарелки. На правой руке сильный порез оставляет на ступеньках следы все время, пока Леви бездумно вырывается из грязных рук подлетевших новобранцев, волочащих его в кабинет. Закарис ловит его, почти вырвавшегося в сторону черного хода. За такое, кажется, полагается расстрел. Все не могло вот так просто случится. За эту выходку его чуть не отправляют обратно. Майк поднимает руку с перебинтованным пальцем, место укуса распухает и кровит через повязку. Леви сплевывает шмоток кожи на ковер, скалится загнанно, зубы болят от того как сильно хочется послать всех разведчиков, впустить каждого титана из-за стен в штаб корпуса и навсегда похоронить под руинами и Майка, который слишком сильно, до синяков, держит за плечо свободной рукой, и Эрвина, который на Леви не обращает внимания с последней вылазки. месяц. – Выкинь ты его обратно, Смит. Он, вон, ещё даже до наших не дорос, а столько спеси с него только виселица сбить сможет. Не нам его учить. Нахуй его и все тут. – Эрвин тяжело вздыхает и переводит взгляд куда-то поверх головы Леви. Со смертью Изабель и Фарлана Леви перевели внутрь главного здания, подальше от общих казарм, потому что первая же ночь закончилась двумя сломанными рёбрами у заикнувшегося о компетенции жителей нижнего города новобранца. – Он нужен человечеству. И не матерись, пожалуйста. – Леви вздрагивает, недопустимая фамильярность почему-то чувствуется лёгкой обидой. Вечером в столовой Леви в пол уха слушал байки новичков про любовников командора. Из этого набора к весне в живых осталось два человека. Летом снова зацвёл бессмертник. Небо больше не пугало и не радовало. В библиотеке Леви по слогам читал, что небо просто газ, такой же воздух как и вокруг, тонкая прослойка между ними и бесконечно пустым космосом, по крайней мере так говорили последние открытия. Какой-то придурок решил посвятить жизнь Солнцу. Смотрел на него, пока не понял свою новую истину, а потом умер в тюрьме, лишённый света, который так любил. Леви понять этого не удавалось и книга оставалась на одной странице уже несколько часов. Когда они — удивительно как давно эти воспоминания перестали ощущаться чем-то совсем близким — еще были в подземном городе, полубезумный проповедник из местной секты неустанно твердил, что там, на Небесах есть мир, куда попадают все мёртвые. Твердил так долго, что Леви лично отправил его проверить, заодно прихватив уже ненужный кошель. Фарлан тогда сказал что может быть это и правда, что никто не доказал обратного и, что кто-то из взрослых тоже так считает. Изабель, кажется даже всерьёз этому верила и еще несколько недель боялась что отец вернётся оттуда её снова наказать, а потом забыла. Леви понял, что почти не помнит её голос. Нашивки уже в отдельном ящике почти перевалили за десяток.

***

Ханджи падала откуда-то сверху тёплым переливом фактов вообще обо всём на свете и Леви только удивлялся откуда в ней столько энергии. Зоэ существовала во всех измерениях, и в каждой параллели и меридиане, не говоря о лиминальных пространствах (Леви мог поклясться, что неделю назад понятия не имел о том, что подобные слова вообще существую), ей что-то нужно было от капитана. А у него уже не осталось силы злится на судьбу. Леви ночью хотел прыгнуть в пасть к титану, а утром ехал с Эрвином докладывать об убытках в разведкорпусе. Со смерти Фарлана прошёл год. – Вот будет тебе столько же сколько и мне, так ты сразу начнешь этим интересоваться, а пока маленький ещё, – Леви на три года старше Ханджи, и никто кроме неё не пытается препарировать мозг безмозглых тварей, но это не мешает ей каждый божий день напоминать всему миру, размером с один остров, какой Леви молодой и неопытный. Ханджи в развед корпус попала прямо перед ним, Ханджи от силы была на двух вылазках, Ханджи ещё кричит от кошмаров по ночам. Леви уже пять недель проваливается в пустоту на три часа вместо сна. Эрвин перестал приходить даже проверить на месте ли капитан, видимо безнадёжность было не смыть и Леви пропах ею полностью. Он даже выдавливал улыбку от этой клоунады. У них с Зоэ односторонняя бесконечная борьба: вот Ханджи убила на одного титана больше, и что, что Леви просто большую часть времени был под боком у Эрвина и даже упм не успел износить. Вот Ханджи сильнее разозлила Шатиса, не важно что капитану любой промах грозит постоянно припоминаемой виселицей. Вот перецеловалась с большим количеством девушек, не то чтобы Леви вообще это интересовало. Вот чуть не довела до сердечного приступа Моблита, смотрящего ей в рот до омерзительного влюблённо. Зоэ гиперактивный кошмар и чем-то напоминает Изабель. Их образ медленно становится чем-то средним и неприятно ноет между рёбрами.

***

Эрвин перенимает эту привычку последним. За эти четыре или пять лет из ветеранов остались только они пятеро – Майк с Нанабой все так же в передовых отрядах, Ханджи недавно нашла у себя седой волос и кричала об этом на весь штаб. Леви уже давно не помнит глаза Изабель, зато четырёхглазую даже при всём желании забыть получается только на всё те же три часа темной дремоты, после которой жить хочется ещё меньше, чем после кошмаров. И Эрвин. С Эрвином у капитана тяжело, до разбитых костяшек об нос новобранца который что-то рычал о тупых командирах. После той вылазки Смит молчал ещё полгода, только вечерами, проверяя не сбежал ли Леви из развед корпуса, долго смотрел куда-то в пустоту отвратительно светлыми глазами. Леви не знал что такое море, но если бы в подземном городе вместо ближнего боя учили метафорам... Леви первый год эти глаза мечтает выдавить. Леви в ответ тоже молчит и смотрит исподлобья. У них – это странное "мы" Леви долго перекатывает в голове, задумчиво вынося картофельные очистки в выгребную яму – всегда все не срастается: бюджет, кости на левой ноге и то, как сильно в голове может застрять один ебучий командор развед корпуса. Они – снова передергивает – живут под одной крышей почти два года и даже Майк, будь он неладен, иногда заходит попросить отвара от похмелья. Смит до омерзения прямолинеен, Смит повенчан с лопатой и умножающимися каждый год рядами ям, три метра глубиной. Весной на них цветёт календула и Ханджи сбегает с собраний нарвать для отваров – они все привыкли пить чай с могил, даже Леви. Бюджет снова урезали. Бессмертник на могиле Изабель успел засохнуть и умереть на третий год, когда Леви полмесяца валялся между жизнью и смертью.

***

Все меняется тоже прямолинейно тупо. Леви даже не успевает понять. Трехметровый прорывает арьергард, и тело новобранца сбивает лошадь капитана. Копыта секундно зависают в воздухе и с мерзким звуком опускаются в месиво мозга и костей. Леви летит следом, приземляется спиной в ещё теплую лужу и тупые глаза титана фокусируются на нём. Ощущается почти физически: сначала непонимание, потом – цель. капитан пытается встать и впервые за два с половиной года смеется, пусть и отчаянно – все та же левая нога предательски немеет, все неправильно сросшиеся кости теперь получили новый шанс. "И Ханджи обрадуется" – отдалённо слышит свои же мысли, безнадежно отбиваясь оставшимися клинками. Бороться за свою жизнь теперь стало просто привычкой, иногда, кажется, вредной. Леви делает глубокий вдох и закрывает глаза. Все ожидаемо напрасно. Титан еще полминуты сжимает челюсть под рёбрами, где какой-то детской обидой ноет сердце. Эрвин влетает сбоку в уже сломанное ребро, заставляя выплюнуть сгусток крови прямо в сине-белые перья на форменном плаще. Челюсть титана безвольно отпадает на грудь, а через секунду и сама тварь приземляется лицом в пробивающуюся на проталинах траву. Капитан ещё пару минут отчаянно хрипит куда-то в шею командора и отключается на очередном толчке УПМ об дерево. На прошлом собрании Эрвин сказал, что раненых они брать не будут. Леви чувствует, что командор сжимает его почти отчаянно. - Зачем? - капитан садится на край кровати. Три года назад от её железных прутьев к ноге Леви каждую ночь протягивалась тяжёлая металичская цепочка — напоминание двоим, Эрвину, безукоризненно защёлкивающему замок на ладышке, и Леви, отворачивающему лицо и от ненависти кусающему губы, почему последний все еще в развед корпусе. Леви правда иногда казалось, что рука слишком долго остаётся там, где она быть не должна. Леви никогда себе в этом не признается. Леви предавали все, кому он давал узнать, что бывает под панцирем ненависти и потаённого страха. - Зачем ты меня спас? Я нахуй не сдался ни тебе ни человечеству. Зачем бросать на меня столько сил, Эрвин? - Командор все так же смотрит поверх его головы — привычка, выращенная с сотнями погибших. Говорили, Смит видит их почти всегда. Видит за спиной говорящего, вокруг себя и за столом на обеде. Особо болтливые приплетали сюда чуть ли не сверхъестественные способности. Кто-то в корпусе снова рассуждал о том свете и новобранцам как-будо было легче уходить. Ханджи называла это эффектом палцебо. Леви давно перестал следить за ее самодеятельностью. Эрвин как-то неожиданно надламывается посередине, опускаясь на стул у кровати. Только сейчас, в ускользнувшей вымушрованной прямоте спины Леви видит насколько усталость проточила командора разведки. Четыре года назад лощёный с зализанными волосами он сапогом вдавливал в грязь лицо Леви, в том времени не было и намёка на запавшие глаза, и тревожную морщинку на лбу. И это удивительно отдаётся озарением. Эрвин человек, как бы не пытался забраться выше, как бы не смотрел в ему одному известное небо. Мысль тупая и пробивается сквозь медленное, после удара сознание с какой-то особенной важностью. Будто капитану сейчас и правда открылась истина, которую он так пытался найти в библиотеке под боком у Ханджи, только бы не идти обратно в комнату, где новоиспеченный командор со всей ответственностью будет проверять замки. Зажатые плечи, опущенная голова и нервно сжатые руки, он правда не заметил как горделивая осанка стала железным зажимом. Леви все еще читал по слогам, но жизнь в нижнем городе научила определять состояние человека за пятнадцать метров, и спустя столько времени прочитать даже командора разведчиков в метре от себя не составляло труда. А его можно было ударить перочинным ножом со стола прямо в бешено бьющуюся сонную артерию на шее, и он вероятно даже не сопротивлялся бы. Леви понимает что два года назад сделал бы это не раздумывая. Эрвин начинает глухо, так что первые слова капитан слышит с трудом. - Ты единственный пережил последние три набора, Леви. Мы хоронили вместе каждого пятого новобранца, остальные всё еще где-то за стеной. Я не понимаю, как пережить это, как смотреть в глаза их родителям. И они, они же смотрят на нас, постоянно, понимаешь, смотрят и ждут, что я сделаю правильное решение, что я спасу разведчиков, спасу себя и мир. Я бы не простил, окажись среди них ты. Тебе еще рано, понимаешь… Это была полностью моя инициатива — достать вас из подземного города... и Фарлан с Изабель… ты вероятно никогда не сможешь меня простить за них. - Смит замолкает, растерянно потирая глаза. Кажется, на эту речь у командора, отправлявшего силой слова на смерть десятки, только окончивших кадетское, детей, уходит вся энергия и Леви усмехается, почти презрительно. Этого человека он, как и большая часть выживших, чуть не начал боготворить. Человека, который пришёл к бывшему преступнику и буквально открыл беззащитную спину. Это почему-то кажется ужасно правильным. Никакого стального человека никогда и не было, был потерянный ребенок, получивший на свои плечи ответственность, несравнимую ни с каким другим грузом. Леви не сразу распознаёт тишину и только выдыхает в ответ. Это полностью была инициатива Эрвина в конце концов. Ответственность лежит только на нём и Леви никогда не возьмёт и часть себе. Лучше убейте. Один раз он попытался командовать, и все еще расплачивается голосами из собственного сознания. - Это твое решение.

***

Их случайный разговор, однако, заедает в голове, где на месте бессменного командора очень тихо пробивается новый образ уставшего, поцарапанного утренним бритьём и с не всегда идеально застёгнутыми рубашками Эрвина Смита, заложника собственной цели, о которой, как и о нем самом, по всему штабу ходили только слухи. Эрвин Смит тоже неожиданно перестаёт быть чем-то недостижимым, появляется под боком в самый нужный момент, иногда заходит за настойками и даже посвящает в часть своих дел. Леви от этого чувствует себя преданным псом, но каждое такое проявление командора правда отзывается где-то в глубине души почти что радостью.       А еще Петра Рал показывает Леви, что такое забота. Она с ребятами на удивление не собирается умирать, как все предыдущие отряды и это кажется чем-то удивительным. Они приносят своему капитану чай с рынка во время отгулов и по десять раз торжественно клянутся в последний раз вот так неопрятно вымыть весь первый этаж. Капитан теперь сам иногда собирает для Ханджи календулу. А Смит… А Смит иногда заходит вечером к Леви и разбирает свои бумаги, как будто это само собой разумеющееся дело. И Леви не пытается его прогнать, Леви впервые за много лет может позволить себе терпеть кого-то в радиусе двух метров дольше, чем пять минут. По крайней мере теперь, когда командор вырубается лицом в чернильницу в его комнате капитана не так сильно мучают кошмары. 845 год кажется будет спокойным и весь штаб надеется на прибавление финансирования — Леви с Эрвином успели протереть все пороги в столице, отплёвываясь по выходе. Эрвина новости о падении Шиганшины так и находят с отпечатком чернил на щеке.