Иуда

Тяжесть схватывает виски. Здесь, у них дома, непривычно тихо. Миша сидит в груде мусора, ленты от кассет и мишура неприятно блестят в остаточном приглушённом свете зашторенного окна, слепят, как встречные дальники ночью по трассе. Воняет. Непонятно от чего, возможно, это все он. Раньше было незаметно. Он не знает, где Анфиса. Проснулся час назад и не сразу обнаружил, что ее нет. Реальность ударяет по мозгам, от нее хочется проветриться, но он знает, что некуда деться, это бетонная клетка, стены которой все время уменьшаются, давят и захлопнут его, если не двигаться постоянно или…эта клетка — он сам. Его тело, биологический мешок, который требует к себе нежного обращения, чтобы прожить на пару лет дольше. Для чего? Что у него есть, чтобы хотеть жить дольше? И самое главное — что вообще для этого надо? Как, блять, они решают, что хотят жить? Просыпаются и думают: «Ого, крутой новый день! Вот бы завтра был такой же: полный смеха, счастья, тепла и ебучего отсутствия желания разодрать себе глотку, вспороть вены, чтобы точно знать, куда?» Дома точно где-то должно быть. Не могли они использовать всё, вдвоем не осилить. Он перерывает шкафы, постель и злой входит в кухню. Там, на календаре с передвижной ячейкой, которую Анфиса каждое утро переставляет по ленте (в память о какой-то земной чудной жизни, видимо), стоит совершенно другое число. Неделя прошла. Миша останавливается. Не могли же они пить неделю? На что? Ручка входной двери (ключи потерялись ещё в самый первый день, а замок сломали днём позже) щелкает, впускает кого-то. Миша видит по рукавам, что это шуба Анфисы. — О, ты уже проснулся? Так рано… — она улыбается ему, проходит прямо в обуви и целует, гладит по щекам, шее и груди. На ее лице загадочное выражение, будто она его мама, а он маленький любимый сын и его ждёт сюрприз. — Я сходила тут… — она смотрит на него, как щенок на руку хозяина, которая его задушит, но он ещё не знает об этом. Но Анфиса знает и все равно гладит его, смотрит — смотрит — смотрит. — У меня для тебя подарок. — она тянется к внутреннему карману и достает оттуда пакетик. — Это чтобы ты сам не искал, понимаешь? — она улыбается ещё шире, ждёт от него признания, хотя никогда его и не получала в полной мере. Но в голове только один вопрос. — Откуда? Она слегка затухает, но не мнется, целует его ещё раз. — Какая разница, милый? Мы ведь теперь можем снова быть ещё ближе… — она гладит его пальцами с обкусанными ногтями по груди, а потом ведёт обратно, к постели. — Заняла что ли у кого? — он смеётся, от близости облегчения расслабляет мышцы. — Помнишь, — говорит Анфиса, когда они ложатся на кровать. — Я когда-то работала в баре… — она сама находит жгуты и затягивает его на руке Миши. — Там есть некоторые клиенты, которые могут что угодно дать за небольшое удовольствие. — Ты чё, реально кому-то отсосала за дозу? — он резко встаёт, пихает ее рукой от себя и она сваливается на пол. — А тебе чё, есть дело, откуда и за что она, если я тебе ее подарила? Тебе не нравится? Так не ширяйся, хули выебываешься? — она тоже злится, кидается на него и пытается поцарапать, но ногтей не хватает. Миша снова отталкивает ее, придавливает руками к матрасу и пытается задержать голову, которой Анфиса вертит из стороны в сторону. — Да все, блять, успокойся! Нормально все! — она его пинает и Миша перекладывает руки ей на шею. — Да ёб твою мать, угомонись! Страх мелькает у нее в глазах и он отпускает. — Погнали. — он забирает шприцы из-под кровати и кидает один из них ей. Рано или поздно приходит этот момент — грань. Миша вообще хуй знает где. Стоит посреди улицы и не вдупляет, ушел из гадюшника, который по неосторожности назвал домом. Как только мозги на место встали, прошла ломка (в этот раз более затяжная и выматывающая), появилась странная тошнота: она не была физической, блевать уже было нечем; она крутила не живот, а что-то глубже, ближе к сердцу, ныло и пульсировало, шептало своим эфемерным ртом: «Миха, ты точно ее любишь?». У этого рта был голос Андрея, но Андрей бы никогда такого не сказал — не его тип вещания на мозг. Князь всегда лез беспринципно в душу, ковырял там, тыкал, а потом…сначала будто бы гладил, зашивал, накладывая аккуратные швы, а сейчас — плюёт и ждёт, пока само зарастёт. «Ты сам в этом виноват» — говорит сердечный рот. — «Если бы не ты, все было бы хорошо. Че тебе стоит извиниться?» Глупое сердце — не бейся. Миша шаркает ботинками по асфальту, подходит к луже и смотрит в отражение: фонари на улице едва светят, в отражении лишь тень (забавно — тень себя прошлого? Лучшей его версии?), ему кажется, что она шепчет: «Уйди, Горшок, всем станет легче. Куда ты пришел, ты в курсе?». Он поднимает голову — в курсе. Дом Андрея. Подняться к нему и хочется — и нет. Сейчас стылое утро и если бы сейчас было годами раньше, то он, конечно, зашёл бы. На самом деле, будь это их время, они бы стояли здесь вместе, но что есть — то есть. Миша наступает в лужу агрессивно и отражение разлетается каплями в разные стороны, как из-за этой дряни разлетается его мозг и сердечный рот теперь все больше приобретает злость, презрение и ненависть в голосе Андрея. А раз голос Андрея — значит, не все так уж и кончено. — Эй, Миха?! — сердечный рот приобрел, видимо, объёмность, раз теперь он слышит его из внешнего. — Миха? — Горшок поднимает голову и встречается взглядом с Андреем. — Князь. — он шевелит онемевшими губами — не заметил, как замёрз. — Какими судьбами? — Какими судьбами я иду по своему району? — он выгибает бровь, подходит ближе. — Мне кажется, это я должен спросить у тебя, что ты здесь делаешь… — Мы же друзья с тобой, Андрей… — Миша нервно жмёт плечами, сомневается уже даже в этих словах. — Я гулял. А потом как-то пришел…сюда. Напряженная поза Князя сходит лавиной и он слабо улыбается ему. — Пришел сюда. Случайно, получается? — Получается так. — Горшок смотрит на Андрея и ему хорошо и плохо одновременно. — И что, никакого притона поблизости? Миша хочет сказать: «Какие притоны, тут только ты», но знает, что есть. В двух дворах от князевского дома, в подвале, стоит только постучать четыре раза. Но он говорит другое: — Шел все равно к тебе. — Ему, по-хорошему, стоит извиниться бы за всю ту херню, что он творил, но становится странно стыдно произносить — неловко и страшно. Когда он начал бояться говорить что-то Андрею? — А если бы не вышел? — Вышел же. Князь мотает головой, будто бы не верит, что этот детский диалог действительно происходит. — Пошли. — Андрей хлопает его по плечу. Последний раз, кажется, он так простецки хлопал его по плечу где-то полгода назад, когда ещё не было всех разборок с Анфисой и они были просто окрылённые любовью дураки. Они идут к Андрею домой и Миша задаёт вопрос, который крутится у него давно в голове: — А что ты делал на улице? — Не поверишь, Мих, мне не спалось и я решил проветриться. Они заходят в квартиру Князя и тут настолько все отличается от хаты Миши, что ботинки сами по себе будто бы ставятся на специальную полочку. Мысли тянут голову, роятся, как пчелы в улье и кажется, что сейчас вылетят все. Самое главное, чтобы ни одна из них не задела Андрея — только не его, настрадался уже — и все будет хорошо. Андрей наливает им чай, выдает свои вещи. И вроде привычно, сто лет так делали, но теперь будто иначе ощущается. — Ну чё, как ломка? — спрашивает Андрей, словно речь идёт про погоду за окном. — Хуево, как ещё. — Хочется ещё? — Да хрен его знает. Стараюсь держаться. — Миху косит на диван, он пялится в белый потолок. — И как, получается? Анфиса где? — Пока да. Анфиса… — Горшок держит паузу, подбирая слова. — Да нахуй, походу разводиться надо. Андрей поворачивается резко, явно удивленный. Вопросов не задаёт, только принимает, как данность. Само по себе шло к этому всё. Тишина не давит, но натягивается, как тетива лука и Мише хочется сказать. — Она мне изменила. Отсосала кому-то за дозу, а может ещё что. Сказала, что ради меня, но она плотней села, Андрюх. Плотней, чем я. — Князь долго смотрит на него, а потом поворачивается к какому-то шкафу и достает из него бутылку водки. — На праздник берег, но сейчас реально нужнее. — он ставит два стакана на пол и садится рядом с Мишей. — И…как ты себя чувствуешь? — Понял, что ничего не испытал, кроме желания дознуться. Вообще, ноль. — Пиздец, Миха… Андрею хочется сказать что-то большее, будто бы это изменит положение, будто бы он достучится, но если часто кричать «волки!», то рано или поздно никто не придет. Как бы кощунственно это не звучало в воздухе, но внутри он знал: стоит дождаться пиздеца и он должен будет понять. Вот только что является пиздецом в жизни Горшка? Измена любви всей жизни — достаточно? Он разливает водку и ему хочется что-то сделать, как-то донести мысль, что это ненормально, что это плохо, но будет ли сейчас так же важно его мнение, как и недавно? — Я, знаешь, — говорит Миша. — Я подумал, что если она это сделала, даже если говорит, что для меня…не для меня же. Для себя. Ей хотелось очень, она пошла и сделала это, понимаешь меня? — он смотрит на Андрея и пытается тоже понять: почему здесь, сегодня, сейчас? Сердечный рот всегда молчит рядом с Андреем и от этого кроет тоже — не баще, чем от наркоты, но флер трезвости тоже дурманит. — Да, понимаю. — они смотрят друг другу в глаза и Миша видит — реально понимает. Наконец-то хоть кто-то его понимает. Хотя кто-то — Андрей? Он всегда его понимал. Даже когда он сам себя не. Князь вдруг смотрит на него вдумчиво, подходит к столу рядом и достает игрушку: старую, прошедшую не один тур с ними. Игрушку, в которой Миша прятал наркоту, а потом отдал ее Князю. Тогда он пытался бросить. — Хочешь? — Ты чё, угараешь, Андро? — Горшок усмехается нервно, пьет ещё водки. — А со мной? Тишина, как масло — режь не хочу. С приоткрытого окна поддувает, в комнате это слышно, как если бы вьюга окутала их. — Ты чё, не, — он мотает головой. — Не, Андрюх, давай без этого. Я, но не ты. Не лезь туда, ты же сам говорил… — Я хочу. Сейчас. Князь кидает игрушку Мише и тот ловит. — Да не, нету же ничего, а нюхать — зря тратить. — Есть. Я взял. — и достает из куртки, той самой, в которой пришел, жгут и шприц. Миха двигает нерешительно челюстью. Он сгубил Анфису. Он ли? А тут брат, друг, больше, чем все в жизни сам предлагает. Он вдруг ощущает, как же хочется. Он давно не гонял, а лёгкость вот тут — рядом, стоит только представить это блаженство, когда не остаётся никаких мыслей и тупых границ… — Ладно. Погнали. — говорит он и кивает рядом с собой. Сам готовит все, затягивает на руке Андрея, колет, как профессиональная медсестра. — Кулачком поработай, Княже. — и ржет от того, как странно это звучит. И Андрей — теряющийся в реальности Андрей — ржет с ним тоже. — Неудобное место тогда выбрал для того, чтобы поработать кулаками. — говорит он и перед Михиным сознанием появляются такие картинки, которые, может, и не должны были появляться. Быстрее закончить, чтобы не думать об этом. Собственное удовольствие течет хуже, в первую очередь, из-за того, что он хер знает сколько искал вены. «Твои — не Князевские, да? У него чистые, красивые, видные, а ты…» — голос в голове утопает в неге, похожей на нугу. Он слышит: — Мих… Миха… — А? — Горшок поворачивается к нему, залипает на его лице, таком фокусном и красивом сейчас. Что такое красота? Имеет ли она вообще вес в нашем мире? Красота — это Андрей. — Что бы ты сделал за дозу? Мог бы, как Анфиса? — его голос то плавающий, то слишком громкий, доносится до него цветом. — Смотря у кого. — Фильтра между словами и мыслями больше не существует. — А у кого бы смог? — У тебя бы точно смог. Андрей вдруг приближается к нему, шепчет (вроде) близко: — Реально? — он ослабевает немного, а, может, намеренно валится вниз, на колени головой. — Реально. — мысль почему-то четкая, пусть и единственная. — А ты? — И я бы смог, но, доверю ток тебе. — Он встаёт, укладывается на другую часть дивана, головой на подлокотник. Миша смотрит на него какое-то время, а потом поднимает руку и ведёт ей вверх от колена, останавливается у ширинки. — Охуеть, почему ток сейчас этот разговор всплыл. — говорит Горшок. Они смотрят друг на друга ещё какое-то время и Миха давит слегка, как нравится ему самому, трогает через джинсу. Андрей вздыхает резко, голова падает на край подлокотника и видно только его шею. Миша смотрит на эту шею и внутри кипит, льется лава непонятного. Панкам похуй, кто перед ними, если их привлекает человек. Бог бы точно этого не одобрил. Да и насрать на Бога, собственно. Насрать, когда перед ним — он. Роднее некуда. — Миха… — шепчет Андрей и поднимается снова, становится близко — близко, губами к губам прижимается. — Всегда было интересно, как ты с этой дырой целуешься. Они целуются на диване в квартире Князя, в угаре ловят друг друга языками, на диване, под дрянью, которая разрушает их жизни. А ещё под хмурым, да. Отрываются друг от друга и дышат быстро, Миха спускается на пол, на колени перед Андреем… И плачет. — Мих? Чё такое, Мих? — Князь треплет его по плечу. — Да я тут вещь понял. — он, не стесняясь слез, поднимает взгляд: вот он я, смотри, смотри в это зеркало, ведь ты знаешь, что увидишь там. Увидишь там себя. Он ведёт носом, шмыгает. — Я ж нахуй никому не нужен, Андрюх. — он опускается головой на колени Князя, как покорный. — Я никому вообще не сдался, просто паразит. — его руки дрожат, хватают колени. — И для тебя паразит, но ты этого не замечаешь будто. Он прижимается лбом к коленям, всхлипывает временами, а потом целует их через джинсу и на его голову ложится ладонь, гладит по волосам, перебирает их. — Ты же ближе, чем брат мне. Никакой ты не паразит, пусть иногда и пытаешься им стать. — Князь целует его в лоб, поднимая волосы. «Даже если ты мой Иуда,» — думает Миха. — «продавай меня, только себя не трогай». Он ложится на пол, в ноги, как дворовый пёс (которым, честно говоря, и является) и через пелену стоящих слез смотрит в светлое лицо Андрея. Тишина обволакивающая, смутная, тянется, как плавленная карамель, сладкая и приятная. — Я умру, Княже. — Вдруг говорит Горшок. — Умру и даже там не оставлю тебя в покое. — Не оставляй. Но хоть иногда давай отдых башке моей, а то я сойду с ума, ок? — Князю не хочется говорить: «Ты не умрёшь, Миха. Все будет окей, ты бросишь.», потому что уже понятно — вряд ли. Хотя хуй знает эту жизнь, может завтра его собьёт насмерть машина и последний останется Горшок. Что тогда? — Договорились. — говорит Миша. Они лежат так ещё долго, а потом Андрей тоже спускается на пол, рядом с ним и они вместе смотрят в потолок, представляя, какое там впереди будущее.