И всё же я останусь

Ногицунэ сжирал его душу, его мозг, сознание, саму его сущность. Он заполнил каждую клеточку, захватил всё пространству, оставив Стайлзу лишь полный спектр ощущений и бесконечную беспомощность. Эй, он навредил уже слишком многим людям, может пора остановиться? Пожалуйста, помогите мне… Чувствовать, как твоё тело тебе не подчиняется и творит ужасные вещи — отвратительно. Чёрт возьми, он бы предпочёл лежать в коме или типа того, но без вот этого жуткого дерьма. Папа, я хочу домой, я хочу вернуться — Стайлз, что ты делаешь, остановись! Стайлз, ты меня слышишь? Ты не можешь позволить Ногицунэ управлять тобой? Я? Позволил? О чём ты, чёрт возьми. Я тут жертва! Злость, бессилие и отчаяние мешались с безумием Ногицунэ. Последнее, что Стайлз ощутил, это когти, разрывающие его горло. Он просто замер, не в силах поверить. Это Ногицунэ захлёбывался кровью на руках у его отца, что-то бормотал и пытался остаться в живых. Это он умирал вместе с его телом, вросший и не отделимый, как паразит, погибающий вместе с подрубленным деревом. Что-то взорвалось и вплавилось в него вместе с последним ударом сердца. Тело умерло, но Стайлз… не совсем. Шериф был против того, чтобы убийца присутствовал на похоронах, но для всего города Скотт оставался лучшим другом его сына, а потому его отсутствие обязательно посчитали бы странным. Стайлз вился вокруг своего тела, вглядываясь в бледное, спокойное лицо. Он не выглядел спящим, он выглядел… мёртвым, да. Его шея наверняка была перемотана бинтами, но этого не было видно под водолазкой. Эй, пап, она мне совсем не идёт, болотный — не мой цвет. — Прости, ребёнок, — улыбнулся шериф. — Это лучшее, что я смог придумать. У меня не могло быть припасено костюма для тебя на такой случай. Скотт стоял где-то позади, он смотрел в пол и даже не пытался подойти проститься. — Ты убил меня, — шептал Стайлз ему на ухо. И ему было приятно думать, что Скотт вздрагивал именно от этого. Что-то голодное, тёмное радостно урчало в нём. Он никогда прежде не замечал в себе желания помучить человека, заставить страдать. Но, эй, его вообще-то раньше никогда не убивали, так что извините. — Ты убил меня, Скотти. Ты выбрал её, Эллисон. Ты выбрал спасти других, а не меня. А как же твоё нежелание убивать? Твоё золотое правило. Ты забыл его, нарушил. Ну и как тебе ощущения? Скотт заплакал, завыл совсем тихонечко, но никто не потянулся его утешить. Стайлз рассмеялся. Так сладко, так сладко мучить своего убийцу. — Моя кровь на твоих руках, Скотти, — наклонился к заострившемуся уху. — Какова она на вкус? Если включить голову и рассудить о том, что энергия ниоткуда не берётся и не исчезает в никуда, Стайлз вполне мог разобраться, почему именно продолжает существовать и даже обзавёлся какими-то сверхъестественными силами (если существование после смерти не является такой способностью). Но в голову (призрачную голову) продолжали лезть мысли о крестражах. В принципе и то, и то было вполне логично. Ногицунэ умер в его теле как человек, значит Стайлз практически занял его место и стал какой-то непонятной мистической тварью. Он ощущал чужую тьму, шёл на её запах как на аромат чего-то съестного, проваливался и жадно пил, пока не кончалось. Он заметил, что может проникать в сны и наводить кошмары, так часто он посещал Скотта, передавал ему ощущения запертости в собственном теле, он убивал Эллисон его руками снова и снова. Скотт рыдал, когда просыпался, и его мать была рядом, чтобы успокоить и утешить его, а Стайлз мог только наблюдать, как его отец спивается в одиночестве. Слишком сильный, чтобы показать на людях, как плохо ему было, слишком гордый, чтобы кого-то подпустить к себе. — Пап, — Стайлз старался контролировать своё обличие, выглядеть живым, не допускать ни капельки схожести с Ногицунэ. — Пап, хватит пить, пожалуйста, я не могу на это смотреть. Во сне отец обнимал его, много плакал и на утро пил ещё больше, поэтому Стайлз перестал ему сниться. Но он периодически навещал, чтобы, давясь несуществующими слезами, пожрать его тьму и подарить хоть такое утешение. Всех остальных он ненавидел. Всех, кто допустил его смерть, из-за которой его отец остался один. Он даже не лез в их кошмары, если таковые были, он даже не хотел видеть эти лица. Эти всё ещё живые лица! Конечно, радуйтесь, когда настойчивая, болтливая проблема наконец-то сдохла! Никто больше не будет лезть на рожон, раздражать и привлекать внимание. Всем же легче стало, да?! — Здравствуй, Стайлз, — он не сильно обращал внимания, в чьё именно подсознание его занесло, а потому совсем не ожидал, что его заметят. Замотал головой, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. Наконец вспомнил, что может делать всё, что хочет, и «зажёг» свет. Вздрогнул. Больница. Капельницы, монотонный писк оборудования. Парализованный, обожжённый мужчина, накрытый простынёй. Стайлз подплыл ближе и завис где-то над ним, пытаясь поймать плывущий взгляд. — Как ты узнал меня? — О, — снова раздался голос. Он был уверен, что губы не шевелились. — Впервые ты мне ответил. Стайлз коснулся неподвижного лица и ощутил сухие рубцы под пальцами. — Больно? — Как мило, мертвец волнуется за мертвеца, — насмешливое. — Но ты не мёртв, — Питер, может быть и был подонком, но он был однозначно живым, даже если в своих кошмарах был так близок к (желаемой?) смерти. — Почему ты меня видишь? — Я всегда вижу тебя. Но ты впервые ответил. Звучало безумно и даже жутко, но Стайлз уже не помнил, сколько прошло дней с его смерти, как долго он не говорил с кем-то по-настоящему, не притворяясь частью его сна. От Питера потрясающе, восхитительно вкусно пахло. Горем, виной, ненавистью ко всему живому и к себе. Так вкусно, и этого было так много, что его ненасытный голод распалялся только сильнее. Стайлз наклонился, распахнул острую, игольчатую пасть и за раз откусил половину лица. Питер проснулся выспавшимся и отдохнувшим. Несмотря на то, что даже сейчас чувствовал острые зубы, сжиравшие его заживо. Что бы это ни было, даже если оно только приняло облик Стайлза, оно сожрало его кошмар. Воспоминания всё ещё живы и целы в его памяти, но они больше не заставляют его задыхаться и пытаться забиться куда-то, где его не смогут достать (таких мест не было. Тёмное место, светлое, открытое или замкнутое, любое из них воскрешало в нём самые ужасные мысли и воспоминания). — Проснулся? Безумие, отсутствие связи подтачивали его рассудок и заставляли видеть то, чего нет. Поэтому Питер видел Стайлза. Как часть своей стаи, которой никогда не будет. Живого, радостного, с золотыми глазами его беты. Он не был против, потому что даже такое убогое подобие стаи поддерживало его и оставляло в живых. Его видение всегда оставалось рядом, но было молчаливо и воздушно. А теперь Стайлз выглядел… Не живо, но реально. Он был окружён тёмной дымкой, а его глаза казались совсем чёрными и вместе с тем яркими. Он был бледен до серости, а его нервная улыбка, с которой он смотрел в ответ, была игольчато-острой, совсем как в кошмаре. Питер наклонил голову к плечу, и Стайлз повторил его действие. — Привет? — раздался его голос. Какой-то гулкий и потусторонний, хотя звучит это глупо. — Стайлз, — позвал в ответ. Зачесались клыки укусить, попробовать на вкус кровь и кожу, слизать капельки пота. — Ты здесь. — Да… Всё ещё. Облизнулся. Глаза немного закатились и одновременно сощурились. - Твои кошмары такие сытные. Питер поперхнулся. … — Рад, что тебе понравилось. Стайлз по-птичьи вытянул шею и подплыл ближе. Его ноги не касались пола, а безвольно висели, однако это не мешало ему как-то передвигаться в пространстве. — Стайлз, что ты делаешь? Не ощущаемо, но всё-таки длинный язык попытался облизать его лицо. — Так много ожогов, — раздалось бормотание. — Их было так много… Питер не стал отстраняться, с каким-то весельем наблюдая за тем, как Стайлз или что-то похожее на него занимается тем же, чем и всегда — чем-то странным. — Ты всё ещё здесь, — заметил Питер однажды утром, когда Стайлз снова околачивался в его квартире. — Ты против? — прозвучало уязвлённо. — Нет. — Тогда я здесь. Оборванные нити связи за это время будто прочесали частым гребнем, смотали единый клубок и как на старинном веретене сплели одну толстую, неразрывную нить. Другим концом ушедшую в зубастому, бесподобному недоразумению. Иногда Питер позволял себе помечтать, что тьма в глазах Стайлза разбавляется золотыми искрами. Никого он так не хотел себе, как его. Скотт продолжал мучиться от кошмаров, отец продолжал пить. Весь остальной город продолжал жить. Стайлз продолжал околачиваться у Питера, хотя больше не испытывал такого раздирающего голода, он был насыщен. Но. Рядом с ним хотелось оставаться. Не потому, что он был единственным, с кем можно поговорить, не только. Ещё с момента не состоявшегося укуса, с первой встречи между ними было что-то непостижимое. Сказать Хейлу что ли, что его глаза снова поменяли цвет? — Альфа. Питер вскинулся ещё до того, как понял это, ощутив на себе магию этого голоса, его воздействия и притяжения. Распахнул глаза, зарычал низко, рванулся и впился клыками в бледную шею, задохнулся и подавился сладким запахом, кровью, низким грудным стоном. Стайлз смеялся, поглаживая волка по жёсткой шерсти. Белый, ну надо же! С серыми подпалинами на боках и морде, где когда-то до костей сожгли плоть. Алоглазый, яростный, великолепный в этом обличии. Боль от укуса была такой реальной… — Стайлз, — мурлыкнули над ухом. — Стайлз. — М, иди к чёрту, волчара, я сплю. — Стайлз, — вполне человеческий нос, но всё ещё щекотно зарылся в шею. — Стайлз, Стайлз, Стайлз. Он рассмеялся и попытался вывернуться из объятий, когда тяжёлое тело навалилось на него. — Питер, — яркие голубые глаза с затаёнными алыми огнями в глубине. — Альфа. — Даа, — раскатистый рокот. — Да, твой Альфа. Стайлз чувствовал эту связь, это восхитительное чувство обоюдной принадлежности, невероятное, вкусное, тянущее. Он уже почти поцеловал эту надменную, но яркую улыбку, когда заметил. О, боже. — Я жив!!! — раздался его голос. — Я жив, чёрт возьми, господи, как ты это сделал?! — Полагаю, что это всё ты, — пропел волчара, — ты каким-то образом зацепился за нашу связь и сам себя вытянул из-за грани. — О… О, боже… Стайлз понял, что ревёт только тогда, когда ласковые руки принялись вытирать его лицо. — Я жив, господи, я снова жив… — Эй, поаккуратнее, зубастик, я, конечно, заживу, но диван не остираешь. Стайлз отцепился и бросился к зеркалу, в котором наконец-то отражался. Сейчас его лицо было будто подёрнуто дымкой, просвечивали острые игольчатые зубы и залитые тьмой золотые глаза. Стоило немного успокоится, шмыгнуть носом, как всё вернулось на свои места, он снова был собой. Вот только… вот только на его лице янтарным золотом горели глаза беты. — Это… Это кто я теперь? — голос дал петуха, и Питер рассмеялся, шагая ему за спину и тоже отражаясь в зеркале. Стайлз обнаружил, что теперь стал капельку выше волчары. И, о боже, его волосы! В смысле не Питера, а Стайлза! Они… Они длинные. Ну не совсем, где-то по скулы, и ему даже шло, но смотрелось невероятно чудно. А Питер… — Что, чёрт возьми, случилось с твоим лицом? Сколько тебе лет? — Помимо того, что ты его сожрал, а потом облизывал? — ехидно. — Кажется, примерно так я выглядел до пожара. Мелькнул алый отблеск. Стайлз обернулся и, вцепившись пальцами в подбородок, внимательно повертел чужое лицо, рассматривая. — Мне нравится. — Я рад. — Мне надо к отцу. Питер был наверняка единственным, кого не бесили его резкие переходы в речи и смена темы. Он только вздохнул и улыбнулся. — Он будет рад. — Папа! — гаркнул на весь дом, едва дождавшись, когда откроется дверь. Шериф, постаревший, с чуть оплывшим от выпивки лицом, только рефлекторно вцепился во врезавшееся в него тело. — Папа, папочка, я вернулся, — в голос ревел Стайлз, обнимая отца. Ноа Стилински задушено выдохнул и не нашёл в себе сил на слёзы. — Господи… Ты заставил своего старика понервничать, ребёнок, — заметил топчущегося на пороге Хейла. — Ты… Обязательно расскажите мне, что и как произошло. Стайлз улыбнулся отцу в ухо и аккуратно оттяпал застаревший кусок горя, который пропустил в прошлый раз. Питер закатил глаза, глядя на его кривляния. Но вышло до невозможности ласково и заботливо. Он помог им обоим подняться, почти под руки довёл до гостиной и как заботливая мамочка сходил на кухню и заварил чай. - Ну, - протянул подрагивающей рукой чашку сыну. Стайлз отпил, обжёг язык и восторженно замычал от слабого ожога и вкуса травяного чая. - Рассказывай, что ты и как. - То есть вы сразу поверили, что это ваш сын? - не удержался волк. - Ни одно чудище, - со смешком погладил по волосам ластящегося ребёнка, - не осмелится ломиться в дом шерифа в выходной в половину пятого утра. Стайлз рассмеялся и снова обжёгся чаем, пролив его на себя. - Стайлз? Знакомый голос и собственное имя были наполнены таким ужасом и недоверием, что не хотелось оборачиваться. Но пришлось. - Стайлз, это не можешь быть ты. - Конечно не могу, - рассмеялся, привлекая внимание. Питер вышел из машины, в которую уже забрался, уложив их покупки, и встал за его спиной. - Иначе бы ты мог перестать мучиться угрызениями совести за мою смерть. Скотти.