Незаметно

Открытие

      Вечера в Сумеру всегда наступают быстро, заменяя палящее солнце душной темнотой, вынуждая работников, торопящихся домой, внимательно смотреть под ноги на неосвещённых дорогах. Витражи на окнах перестают преломлять свет, становясь лишь красивым стеклом, не пускающим цветные блики по всей комнате. Кавех откладывает в сторону карандаш, когда последний синий луч исчезает с чертежа, оставляя его томиться в свете двух настольных ламп. Тянет руки вверх, а сам откидывается на спинку стула, хрустя позвоночником. Затёкшее тело болезненно реагирует на движения, в отместку сводя правую руку судорогой. Он разминает пальцы, с трудом встаёт и оглядывает чертёж на расстоянии шага, проверяя на наличие сразу бросающихся в глаза огрехов. Ничего не найдя, Кавех довольно улыбается, мысленно делает заметку перепроверить завтра расчёты и перед тем как отвернуться, цепляется взглядом за балкон. Тот кажется слишком громоздким, и радость на лице Кавеха тут же сменяется раздражением, он берет линейку и садится обратно. Балкон — злобная шутка, расположившаяся прямо с края его чертежа, выбивающаяся с каждой секундой рассматривания всё больше из общей планировки. Править работу с замыленным взглядом от проведённого за ней же временем никогда нельзя, вероятность сделать всё хуже превышает шанс на успех. Кавех это знает, поэтому подтягивает к себе небольшой кусок бумаги, переносит на него стены и начинает вычерчивать новый, более узкий балкон отдельно, дабы утром сравнить. Так, незаметно для него, проходят тридцать минут после того, как последний солнечный луч скрылся. Обычно в это время как раз возвращается аль-Хайтам, но сейчас его всё ещё нет. Кавех всегда слышит, как тот приходит домой, как бы сильно не был погружён в работу. Дверь в его комнату всегда открыта и даже негромкий дверной хлопок слишком выделяется в тишине дома. Единственное, что слышал сейчас Кавех — это собственные вздохи и скрежет карандаша, на который он надавливал чересчур сильно. Несложно было догадаться, что аль-Хайтам вновь задерживается.       Из открытого настежь окна дул прохладный ветер, пугая своим контрастом, словно не он пару часов назад обжигал влажной духотой. Кавех открыл его пару минут назад и подергивал плечами от холода, закутывая ноги в одеяло. Руки, занятые делом, ограничить в движениях он не мог: один неудачный штрих — и придётся перечерчивать весь видоизменённый балкон. Чувствуя накатывающую судорогу, что словно волна сначала кажется небольшой, но, двигаясь от кончиков пальцев ног до головы, набирает обороты. Кавех отрывается от черчения, поводит плечами, останавливая волну, не позволяя её добраться до шеи. Закрыть окно он тоже не может: воздух в комнате тяжелый от безвылазной работы в ней душит и давит уже не один час. Кавеху хотелось почувствовать свежести и увидеть подходящий балкон. Желания его исполнялись, но не в полной степени. Он встает со стула, вновь отходит на шаг другой, укутываясь в одеяло сильнее, пока есть возможность, отогревая затёкшую спину, и пристально смотрит на третий по счёту отрисованный им вариант неказистого ложа над левым боком чертежа. Достав из небрежного пучка всунутый туда карандаш, Кавех с трудом сдерживается, чтобы не швырнуть его в стену, вовремя одумывается и со стуком кладёт его на стол. Инструменты стоят слишком дорого, чтобы раскидываться ими, пока те ещё в рабочем состоянии. Аккурат с щелчком карандаша о дерево прозвучал ещё один в коридоре: ключ повернулся в замочной скважине, и аль-Хайтам тихой поступью вошёл в коридор. Прикрыв дверь в свою комнату, Кавех сел на кровать, подтянув ноги к груди, прислушиваясь к звукам с кухни. Ложка чересчур громко клацнула по краю турки, никаких комментариев по поводу немытой посуды слышно не было, вилка заскрежетала по оставленной Кавехом тарелке с едой. Видимо, сегодня аль-Хайтама вновь измотали в край и ничего, помимо получасового сидения на диване за книгой с бесстрастным лицом, Кавех от него не дождётся. Даже привычного уже пустякового, скорее шуточного спора. Когда аль-Хайтам доел и шаркающими шагами дошёл до дивана в гостинной, Кавех скинул с плеч одеяло и улыбаясь, вышел из комнаты, говоря:       — Хайтам, раз ты строишь из себя самого умного, будь добр, скажи мне, какой умник придумал широкие балконы. — в ответ, как и ожидалось, лишь тишина, — Ведь правда — гадость неказистая. Они у меня никогда нормально не выходят. — он встаёт напротив аль-Хайтама, пару секунд смотрит на него и разворачиваясь, идёт на кухню. — Я их три штуки отчертил. Первый слишком громоздкий, второй не подходит по конструкции, третий не плохой, но мне он правда не нравится. Ты фрукты купил? Спасибо. — отвлекается Кавех, доставая из неразобранной связки пару персиков. — Проблема третьего в витиеватости. Хорошо выглядит на общем фоне, но посмотри отдельно и тут же зарябит в глазах.       Нож стучал о доску, разрезая собой мягкую мякоть фрукта, пока Кавех продолжал свой монолог про балконы, изредка затихая, чтобы достать из персика косточку, отдавая всё внимание процессу в попытках не порезаться. Скачет от плиты к столу параллельно с нарезкой варя кофе. Аль-Хайтам никак на его монолог не реагировал. Кавех не был и против, продолжая говорить скорее для себя. Озвучивая мысли в слух, можно прийти к неожиданным решениям. Он даже не был уверен, что его непривычно тихий голос слышен аль-Хайтаму из другой комнаты, пусть дверь их и не разделяла. Дольки персика выкладывались кругом на жёлтой плоской тарелке с узором фиолетовых и красных цветов. Дорезав последний вымытый фрукт и положив его на тарелку к остальным, Кавех окончательно иссяк в своём попрекании балконов и, сполоснув руки от липкого сока, отнёс две чашки на стол, а затем сел под бок к читающему аль-Хайтаму. Тарелку он положил к себе на колени, чтобы не нагибаться каждый раз к столу.       — Будешь? — тихо спросил Кавех, протягивая дольку персика аль-Хайтаму.       Любовь к фруктам — одно из немногих их взаимных предпочтений в еде. Их легкая сладость подкупала как чопорного секретаря, так и доверчивого архитектора своей лёгкостью и неким приятным спокойствием. Они не били в нос ярким пряным запахом, обжигая кончик языка необузданной палитрой вкусов, но и не оставались безвкусно простыми, так, что ты не сразу понимаешь, что сейчас съел. На третий месяц сожительства, устав препираться каждый день по поводу вкуса еды, Кавех и аль-Хайтам решили, что будут готовить по предпочтениям друг друга через раз. Однако практически вся готовка лежала на плечах Кавеха, привыкшему готовить не по рецепту, а на вкус и по ощущениям, часто глуша одни специи другими для контраста. Контролировать и не переходить через грань дозволенных преград, несмотря на прошедшее время, было трудно. Фрукты были их спасением. Островком мира, на который они приплывали через кофейное озеро со своих вкусовых берегов. Фруктовый салат заменял ужин, когда готовить было совсем не к руке или хотелось угодить и себе, и соседу. Поэтому сейчас бездействие со стороны аль-Хайтама кажется странным, и Кавех подносит кусочек фрукта к его губам, ожидая реакции. Спустя мгновение плотно сжатые до этого губы открываются, рука Кавеха по инерции движется в перёд, и зубы аль-Хайтама смыкаются на фрукте.       Время замедляется, Кавех смотрит, как челюсть аль-Хайтама движется, смотрит на глаза, что до сих пор направлены в истерзанный временем трактат. Сидит, привычно закинув ногу на ногу, и ничем не выдаёт своего гнева или в самом невероятном случае — довольства. Словно произошедшее — такая же обыденность, как и совместный кофе воскресным обедом, привычка готовить всё на двоих, вечерний спор или ссора из-за потерянной в недрах ящиков вещи. Как будто аль-Хайтам не дёргается мелко от каждого движения в свою сторону, предпочитая держать дистанцию, ведь личное пространство, пожалуй, самое ценное, что есть у него. Кавех смотрит поражённо, не двигается и не дышит, ногу, ту, что соприкасается с бедром аль-Хайтама, начинает словно жечь, и он едва её не отдёргивает. Кавех думал, что нелестные комментарии посыплются лишь из-за этого действия, что они привычно перекинутся парой колкостей, но продолжат сидеть бок о бок друг с другом: слишком близко, чтобы раздражать аль-Хайтама, и слишком далеко, чтобы угодить Кавеху. Нет выигравших, нет проигравших, все остаются на своих позициях. Вечер кажется безумно странным, Кавех сморит в книгу и начинает бегло читать. Текст вправду интересный, но абсолютно не его профиля, теперь становиться ясно, чем так сильно захвачен разум аль-Хайтама. Одна ещё не до конца сформировавшаяся мысль крутится в голове Кавеха, и он решает проверить и вывести свою теорию чуть позже, когда будет другой день, другое время и другая, захватывающая чужой разум книга.       — Я по милости душевной порезал на нас двоих, а меня ещё и игнорируют. — Кавех трясёт аль-Хайтама, прижав ребро ладони к его плечу. — Если у тебя когда-нибудь появится девушка, то она убежит в первую неделю твоего молчания. — Кавех начинает трясти с большим усердием, не останавливаясь, пока на него не посмотрят. — Доброе утро, выспался?       — Да. — сухо отзывается аль-Хайтам, раздражённый тем, что его отвлекли.       — Ты когда-нибудь начнёшь меня слушать? — отвечает Кавех, подавляя зевок. — Я порезал персики. Тебе придётся их есть, резал я с расчётом на аль-Хайтама, а не на безмолвную статую.       Кавех забирает у него книгу, откладывая в сторону, не удосуживаясь положить закладку, ведь знает, что аль-Хайтам всегда запоминает нужную страницу. Его действию не сопротивляются, что приятно отзывается в душе — это значит, что его будут слушать. Можно вновь рассказать про злосчастные балконы, опухолями торчащие из стены, или показать набросок кошки, которую он встретил из окна на кухне. Можно сделать много всего, но он со стуком кладёт книгу на стол, заставляя чашки тихо звенеть и решает молчать до тех пор, пока аль-Хайтам сам не захочет по говорить. — Кофе на ночь? — заметив чашки, спросил аль-Хайтам. — Тебя это когда-то останавливало? — Нет. — пожав плечами, ответил он и потянулся за чашкой.       Ночь шла бок о бок с тишиной и завываниями прохладного ветра. В Сумеру нет тишины, есть только её мнимое ощущение. Редкие ночные прохожие издают шуму в разы больше, чем днём, ведь их с виду тихие голоса не перебивает аккомпанемент из птиц, других прохожих и домашней суеты. Ночи взаправду живые и активные, порою, более активные, чем дни, наполненные однотипной чередой событий, выученной за года. Ночью можно делать что-то несвойственное тебе днем. Поэтому Кавех молчит, думая о чём-то своём, аль-Хайтам, забыв про книгу, так же молча пьёт уже остывший кофе из кружки. Уютно, тепло и непривычно. Кавех зевает, потягиваясь, едва не задевая локтем аль-Хайтама, заваливается в бок на диван, головой ложась на подлокотник. Кофе допит, но спать клонит неумолимо. Мыть грязную посуду не хочется абсолютно, и он мысленно откладывает это занятие на завтра, позволяя себе из полуприкрытых век смотреть на аль-Хайтама, что доедает последнюю порезанную дольку. В голове Кавеха набатом стучит мысль, что он обязан ещё раз повторить сегодняшний инцидент. Аль-Хайтам точно не заметил, что съел что-то, иначе от колких комментариев не смог бы удержаться. Он мысленно прокручивал в голове произошедшее и план действий на будущее, не понимая толком, что его так захватило, но будучи в полной уверенности, что подобный «эксперимент» стоит любых рисков.       — Я посуду завтра помою. — вставая в след за аль-Хайтамом, говорит Кавех. — Оставь всё на столе.       — Удачи всё оттереть. — поставив чашку на стол, отвечает тот. — Потом не жалуйся.       — Не занудствуй. — лениво отзывается Кавех. — Пойдём. — он машет рукой в сторону своей комнаты.       — Балконы утром покажешь. — разворачиваясь к себе, говорит аль-Хайтам.       — Ага, ночью? У меня встреча с заказчиком в 6 вечера, мне твоё драгоценное мнение уже не поможет.       — Я завтра дома. Смотри, не проспи.       — Разбудишь! — кричит Кавех в ответ, пока дверь в комнату аль-Хайтама не захлопнулась.       Стянув покрывало вместе с вещами, лежащими на кровати, Кавех садится на её край, стягивает с себя домашние тапочки и штаны, с трудом выпутывает из волос заколки, резинки и пару карандашей, складывая всё на то же сдёрнутое покрывало. Он не заботится о вещах, там нет ничего ценного или хрупкого. Убирается он часто и больше пол ничего не загромождает, сейчас он слишком устал для того, чтобы раскладывать всё по местам. Ждать время встречи с заказчиком всегда утомительно, менять что-то уже поздно, но и сидеть без дела невозможно. Такой нехитрой ночной ленцой, он не хитро продлевает свой сон и создает задание на остаток завтрашнего дня, чтобы не сходить с ума, в третий раз перемывая пол. Рутина — это то, что успокаивает Кавеха и даёт собраться с мыслями перед ответственными днями, часами или минутами. Он ложится на кровать, не меняя заляпанную чернилами рубашку на что-то другое, и думает, что уснуть ещё долго не сможет, несмотря на наступающую дремоту. Однако стоит прикрыть тяжёлые от кропотливой работы веки, как усталость берёт своё и утягивает в ночную темноту сознания, где царит пустота и спокойствие.

Привычка

      Солнце, искажаясь сквозь витраж, цветными пятнами падает Кавеху на лицо, заставляя негодующе крутиться во сне в попытках согнать приставучий свет. Лучи яркими всполохами разбредаются по всем доступным местам, проникают даже сквозь щель в сгибе локтя, в которой спрятал своё лицо Кавех, в надежде избавиться от приставучего вороха света, напоминающего цветных цыплят. Недовольно простонав, он, опираясь на руки, приподнимается, с трудом открывает глаза, и смотрит по сторонам потерянно, словно никогда не видел эту комнату вовсе. Сонный и растрёпанный, он сам похож на птенчика, не понимающего, что вокруг него происходит, но упорно старающегося это понять. Кавех зевает, ведя плечами, сгоняя с себя остатки сна, с неудовольствием понимая, что такое солнце бывает лишь ранним утром, а уснуть он теперь вряд ли сможет. Подобное утро противно своей напускной живостью. Люди ещё не проснулись на работу, животные едва ли пару минут назад выбрались из норок, а птицы, щуря глаза, враждебно смотрят на пока ещё не палящее солнце, напевая привычную песню. Раннее утро существует, чтобы радовать ночных гуляк своей праздностью или парочек, своеобразно оповещая их о начале нового, более насыщенного дня. Такое утро враждебно по отношению к только проснувшимся: оно режет по глазам своим светом, раздражает слизистую. Кавех нехотя ставит ноги на прохладный пол, пару секунд сидит неподвижно, впираясь взглядом в невидимую точку на стене, и, громко, обречённо вздохнув, встаёт и подходит к шкафу.       Сегодня у него нет никаких встреч, а значит и причин выходить из дома до вечера. Кавех надевает мешковатые домашние шорты до колена и старую, уже негодную для выхода, рубашку, измазанную по рукавам чернилами и воском. Несколько секунд щурясь на обманчиво приветливый свет из витражного окна, он выходит из комнаты и содрогается всем телом. Странное чувство беспокойства и чужого присутствия звенит в голове, он, тихо прикрыв за собой дверь, сворачивает в сторону кабинета аль-Хайтама, в надежде, что это неприятное наваждение именно из-за него. Пол не скрипит, предательски давая взвинченному спросонья Кавеху идти тихо, едва ли дыша. Дверь в кабинет точно такая же, как и остальные в доме: чуть приоткрыта, и внутри не царит привычная темень, но и утренним светом та не залита. Аль-Хайтам, слишком сильно завалившись на стол, сидит спиной к выходу, шкрябая пером по промасленной бумаге академических документов. Видно: тот вернулся, когда Кавех уже спал, и с тех пор так и сидит за столом, копошась в бюрократии. В комнате душно, на столе одна плохо освещающая помещение лампа, плотные шторы перекрывают дорогу недружелюбному утреннему свету, который создан для таких, как аль-Хайтам: заработавшихся и потерявшихся во времени. Унылая до глубины души картина. Кавех подходит к нему, встаёт по левую руку и начинает разговор с до жути глупого вопроса, ответ на который и так знает:        — Ты вообще спал? — ответа, как и ожидалось, не следует, он трясет его за плечо, ждёт, когда на него обратят внимание, и говорит: — Хайтам, иди спать.       — Чего? — взгляд пустой, физически он отвлекся от бумаг, но мыслями всё ещё с ними.       — Говорю, иди спать. — уже начиная раздражаться, говорит Кавех, тушит настольную лампу, игнорирует осуждающий взгляд и распахивает шторы — Сейчас где-то, — неопределённо ведёт рукой в воздухе, — пять утра. Тебе вставать в восемь.       — Спасибо, я знаю своё расписание. — взяв в руки перо, отвечает Аль-Хайтам.       — Ты невыносимый.       — Взаимно. — и вновь утыкается в бумажки.       Кавех убеждает себя, что на этом его забота должна иссякнуть. Он указал на время, попытался вразумить, а дальнейшие действия остаются на совести и разуме самого аль-Хайтама. Однако, нервно передернув плечами, он быстрым шагом отходит от окна и идёт на кухню, по началу порываясь сварить кофе, но уже стоя с туркой в руке, отбрасывает эту затею. Готовить что-то бессмысленно, аль-Хайтам вряд ли отвлечётся от своих дел настолько, что сможет нормально позавтракать, если такой приём пищи вообще можно назвать так. Хорошей идеей было бы заварить чай, но если допустить мысль о том, что заторможённый от усталости аль-Хайтам прольет злосчастный чай на документы, то Кавеху лучше попридержать свои альтруистические замашки до следующей жизни. Фрукты — их вечное спасение, тоже не совсем подходящий вариант, сок с них стекает в липкие капли. Кавех пару раз медленно обошёл взглядом кухню и решил, что лучший выход из данной ситуации — виноград. Налив в миску холодной воды, он ополоснул в ней увесистую гроздь и выложил ту на полотенце обсохнуть. Он открыл окно на кухне, которую по праву можно назвать форточкой за свой крайне маленький размер, ожидая привычно увидеть бегающую там кошку, его компаньонку по готовке. Но животное, видимо, тоже считало время слишком ранним и спало где-то в укромном месте. Устало вздохнув, Кавех переложил гроздь винограда на тарелку и, приобняв ту одной рукой, крадучись вновь пошёл к аль-Хайтаму. А пол, словно понимая, что задумал Кавех, скрипит, стараясь предупредить о его приближении. Дверь в кабинет всё так же приоткрыта, и сквозь щель в коридор падает длинный солнечный луч, в котором мельтешат сотни пылинок. Словно свет, своеобразная безопасная дорога, Кавех, широко шагнув, встаёт на край световой линии, пол от которой слегка прогрелся, и всё так же, стараясь не шуметь, идёт вперёд. Однако пол предательски скрипит, но сидящий всё в том же положении аль-Хайтам, не замечает этого.       Кавех вновь встаёт под боком, не спеша что-либо делать, выжидает подходящего момента, если такой вообще существует. Стоит молча рядом, вдыхая через раз, сильнее прижимая к себе миску. Аль-Хайтам всё таким же неживым изваянием сидит, не двигаясь, только рука выводит маленькие буквы по одному из десятков отчётов. Отчуждённый и безмолвный, с извечными наушниками на голове, он не чувствует чужого приближения, оставаясь в собственном мире, состоящем из книг и документов. Наконец-то собравшись с мыслями, Кавех отрывает от грозди одну из ягод, и чуть нагибаясь вперёд, подносит её к губам аль-Хайтама. Время привычно останавливается, подвисая в мгновении «до» и «после», растягивая секунду на часы, дни, месяцы, года. На пресловутую вечность, отделяющую довольство от страха. В какой-то момент называемая про себя шуткой или игрой своеобразная привычка: «Незаметно накорми аль-Хайтама» — начала принимать всё большие обороты. Кусая губы до крови, пару раз в неделю проворачивая свой незамысловатый трюк, Кавех ещё долго после прибывает в прострации, не совсем понимая собственные действия. Случайно узнав о такой дозволенности и невнимательности аль-Хайтама за работой или интересной книгой, он теперь не в силах удержаться от своеобразного действия, умело балансирующего между доверием и каким-то интимом.       Тяжелое ожидание проходит так же, как и началось: резковато и с зудящим под кожей предчувствием. Аль-Хайтам продолжает писать, выводя свои до тошноты аккуратные буквы, не отвлекаясь на ягоду в собственном рту. Кавех вновь ждёт, но уже без липкого страха, лишь со стеснением, расползающимся розовым пятном по его лицу. Стоит минуту, вторую, вглядываясь в чужой заработавшийся профиль, и, наконец, не выдерживая, перехватывает тарелку в другую руку и с громким стуком опускает её на стол. Аль-Хайтам от резкого звука мелко дёргается всем телом (что не без удовольствия замечает Кавех) и смотрит сначала на источник шума, а затем ведёт взглядом от руки на залитое румянцем лицо Кавеха.       — Спасибо. — говорит так сухо, что и на благодарность-то не похоже. Он откладывает перо в сторону, хрустит пальцами, так же сухо продолжая: — Разбуди меня в девять.       — В десять. — тут же отвечает Кавех, упираясь одной рукой на стол. — Раз решил опаздывать, то можно уж и до десяти поспать.       — Ладно, — неожиданно быстро соглашается аль-Хайтам и тянет руку к тарелке с виноградом.

Перемены

      Усталость изо всех сил старается захвалить тело Кавеха, но довольство от доведённого до конца проекта берёт верх. Часть ему выплатили сразу, а остальное переведут на его отрицательный счёт в банке, где мора сиюминутно сгинет в глубине долга, приближая его к окончанию зависимости жизни от вечно скверного настроения аль-Хайтама. Полученная на руки выручка была в свободном распоряжении, он поспешил на базар, пока тот с приходом вечера не закрылся, а торговцы не разбрелись по домам вместе с непроданными товарами. Кавех двинулся в глубь отмирающей к вечеру живость этого места, пока люди, идущие ему на встречу, толкали прохожих нагруженными сумками. Лишь несколько человек, точно как и Кавех, держа в руке пару вещей или не держа их вовсе, прорезали собой уходящий поток, спеша пробраться к опустевшим лавкам в отступающем зное. Он проходит мимо прилавков с духами, красками и маслами. Сегодня ему ничего из этого не надо. Оглядывается по сторонам, уверенный, что где-то рядом нужное ему место, и, замечая натянутый поверх стола голубоватый тент, сразу идёт к нему. Перехватив чемодан с рабочими вещами в левую руку, он склонился над столиком, который предлагал ему весьма большой выбор украшений, несмотря на позднее время. Разноцветная россыпь из камней, металла и стекла переливалась в лучах уходящего солнца, заигрывая с каждым, кто на неё посмотрит. Кавех осторожно перебирал украшения под внимательный взгляд торговца. Себя ему порадовать хотелось довольно давно, но ни повода, ни денег для этого не было. Проходя мимо искрящегося прилавка хотя бы раз в неделю, он одёргивал себя, спешно разворачиваясь. Поэтому сейчас Кавех въедливо рассматривал все выставленные товары. Тратить все деньги сразу на дорогие серьги он не хотел, но и хвататься за самый дешёвый кулон тоже не планировал. Из предоставленного Кавеху больше всего понравились: пара колец, браслет, а также взгляд неустанно цеплялся за соединённые золотой цепочкой пару заколок.       Принять решение — не простая задача, вынуждающая Кавеха хмурить брови и искать в каждой из трёх вещей все минимальные огрехи, чтобы оттеснить варианты, опираясь не только на внешний вид, но и на качество. Были бы у него лишние деньги, то не думая, взял бы всё. Однако, денег нет и украшения, как назло, без заметных с первого взгляда изъянов, вынуждают напрягать зрение до предела. На браслете, спустя время, обнаружился скол, продавец предложил сделать на него скидку, но для Кавеха это была решающая причина отказаться от его покупки. Он и сам может наоставлять царапин да трещин, незачем покупать сразу изувеченное. В кольцах и заколках недочётов не находилось, как бы Кавех не вглядывался. Заметив такое пристальное внимание, явно уставший торговец, чьё возвращение домой оттягивал дотошный покупатель, предложил сделать скидку на заколки и отдать их даже меньше, чем за полцены. Кавех тут же согласился, рассыпался в благодарностях и, решив, что теперь он не так уж и много потратит, в добавок к заколке сразу взял кольца. Отложив товар на край прилавка, он стал хлопать себя в по карманам в поисках кошелька.       — Вам упаковать? — спросил торговец.       — Нет, спасибо. — ещё раз пройдясь по всем карманам, он наконец-то нашёл кошелёк и стал отсчитывать нужное количество моры.       — Повезло вашей девушке. — сказал торговец, когда Кавех начал отходить от прилавка. — Вы очень внимательны.       — Спасибо. — смутившись, ответил он и зашагал дальше.       Прилавки окончательно поредели. Торговцы то тут, то там пересчитывали выручку, выуживая деньги из карманов и складывая их в одно место: кто в сумку, кто просто перекладывал из кармана в карман. Кто-то, пересчитав мору, откладывал свой процент и дожидался хозяина прилавка, что заберет на ночь оставшийся товар и вырученные деньги. У всех жизнь шла по привычной, обкатанной за месяц, а может и года схеме. Уже у выхода с базара там, где торговцы самыми первыми уходят, стоит только вечеру наступить, а приходят лишь после того, как первые покупатели придут за товаром, Кавех резко остановился и свернул налево, к любимой лавке со сладостями. Готовить самому ему не хотелось, а потратив ещё немного моры на тулумбу, он не обеднеет, по крайней мере не сильнее, чем есть сейчас. Приготовленную прямо на месте сладость завернули в несколько слоёв бумаги, что быстро впитала в себя лишнее масло, и положили в коробку без крышки, перемотав веревкой, которая заменила ручку. Только выйдя с базара, Кавех понял, что в поисках изъянов на изделиях даже не померил их. Взяв всё в одну руку и шагая в разы медленнее, дабы не споткнуться и ничего не уронить, он достал из кармана кольца. Сначала думал, что кольца отличались между собой лишь толщиной узора на них, но теперь ранее незамеченная им разница в размерах отчетливо бросалась в глаза. Первое кольцо подошло хорошо, чуть великовато для безымянного и указательного пальца, но на средний село как влитое, там он его и оставил. Со вторым кольцом вышел конфуз: слишком мало, а с мизинца всё-таки сваливается. Смысл фразы того торговца наконец-то до него дошёл. Пара колец предназначалась не одному человеку, а паре предназначалось по одному кольцу. Вкупе с заколками, фраза про девушку начала приобретать смысл. Кавех устало вздохнул, сунул кольцо обратно в карман и ускорил шаг. Меньше, чем через сотню метров его ждёт горячий кофе, удобный диван и только что купленная тулумба.       Ключ щелкает в замочной скважине, Кавех входит в дом, оставляя свой чемодан у комода, намереваясь отнести его к себе позже. В животе неприятно тянет от голода и усталости, не разуваясь, и даже привычно не стягивая с плеч накидку, идёт сразу на кухню. Там обнаруживается читающий за столом аль-Хайтам, рядом с ним стоит пустая чашка. Кавех без спросу берёт её в руку, ополаскивает и ставит на стол, потом уже достаёт с полки свою любимую чашку и всё так же, не начиная диалога, ищет турку. Лишь постав поставив кофе томиться на медленный огонь, он сел на против аль-Хайта, отодвинул книгу того в сторону и положил на страницу недавно купленное кольцо.       — Думаешь, если сделать мне предложение, то за аренду платить не придется? — скептически приподняв бровь спросил аль-Хайтам, начав ждать разъяснений.       — Оно мне мало. У тебя пальцы тоньше. — спокойно говорит Кавех, заваливаясь всем телом на стол.       — Зачем тогда купил?       — Они парой продавались. — он помахал в воздухе рукой с точно таким же кольцом.       — Так они ещё и парные. — выдавив ухмылку, сказал аль-Хайтам.       — Идиот. — сильнее растягиваясь по столу, ответил Кавех, складывая руки под голову.       — Переход на оскорбления — первый признак отсутствия аргументов у оппонента.       — Заткнись.       — Второй признак — агрессия. Принесёшь потом кофе.       Аль-Хайтам встал со стула, чьи ножки неприятно скрипнули по деревянному полу. Кавех продолжал лежать на столе, слушая мерное бульканье воды и молотых зерен в ней, что спустя совсем короткий срок в симбиозе друг с другом станут полноценным. Звуки за закрытым окном не разобрать: всё превращается в монотонную вечернюю кашу, из которой ничего не выделяется, позволяя расслабиться в спокойной возне происходящего. Услышав шипение, разрезающее уже привычный звук, он вскочил с места, хватая турку, из которой вытекал через край кофе. Вздохнув, Кавех обтёр дно турки тряпкой и поставил её на сделанную из резного стекла подставку, дожидаясь, когда содержимое перестанет пениться. Передержанный кофе — не самое приятное, что есть в этом мире, но он стерпит один-другой едкий комментарий от аль-Хайтама и вприкуску со сладким разницы не ощутит. Пока кофейная гуща оседала на дне, Кавех достал тарелку, высыпал туда ещё теплую тулумбу и, полив сверху сахарным сиропом, отнёс в гостиную, где полулежа на диване читал аль-Хайтам, что даже не поднял взгляда на вошедшего. Поставив глубокую тарелку со сладостью, что станет по совместительству ужином и первым приёмом пищи Кавеха за день, он вернулся на кухню. Разлив кофе по чашкам, на всякий случай пропустив то через мелкое сито, ведь не был уверен, успели ли осесть частички зёрен после недавнего инцидента. От приятного аромата, наполнившего кухню, кололо в животе, неприятно напоминания о необходимости регулярно питаться. Кавех в пару быстрых шагов дошёл до дивана, поставил чашки на край стола и сразу отправил в рот один из липких от сиропа шариков теста, с довольным мычанием жуя и лишь после этого садясь на диван. Он зажмурился — приятная ненавязчивая сладость не сводит скулы, тая во рту. Не успев толком расположить уставшее после целого дня на ногах тело, Кавех почувствовал, как на колени что-то легло и, открыв глаза, обнаружил, что аль-Хайтам закинул на него ноги. Нахмурившись, он посмотрел на аль-Хайтама в ожидании объяснений, но тот невозмутимо продолжал читать книгу.       — Что мешало тебе положить их на диван? — дёрнув коленом, спросил Кавех.       — Обувь, не хочу его испачкать.       — То есть штаны мои тебе не жаль? — аль-Хайтам опустил книгу, перевёл взгляд с лица Кавеха на ноги, и пожал плечами.       — Я их не задеваю. — сказал он вновь, возвращаясь к чтению.              — Как у тебя всё просто.       Кавех насупился, всем видом показывая недовольство от данной ситуации, но ноги со своих колен не скинул, только пихнул аль-Хайтама в бок, для виду. Отпив немного обжигающе горячего кофе, он нагнулся к столу, спеша заглушить лёгкий зуд более прохладной едой. Коленка неприятно упёрлась под ребро, вынуждая Кавеха действовать расторопнее. Взяв всю тарелку со сладостью на руки, он поставил её себе на бедро между собственным торсом и ногой аль-Хайтама, так, что ту не приходилось даже придерживать. Кружку с кофе он всё время держал в руке, не рискуя ставить на диван, пусть тот и был достаточно твёрдым. Перспектива в очередной раз оттирать кофейное пятно от зелёной обивки, видавшей лучшие годы, ему не хотелось. Тем более, предательский коричневый напиток въедался в не менее предательскую ткань с такой силой, что смыть его без остатка практически невозможно. Подобные едва заметные на общем фоне пятна прикрывались подушкой или игнорировались. Кавех всё ожидал ту точку невозврата, после которой он сможет начать свой длинный и подробный разговор о том, почему надо поменять диван или хотя бы обивку. Одно радовало: чаще всего пачкал мебель именно аль-Хайтам, который, к слову, до сих пор не притронулся ни к тулумбе, ни к кофе. Кавех на эту показательную отрешённость только фыркнул себе под нос, продолжая есть сладость. Однако, допив содержимое чашки на половину, когда кофе уже начинал терять свою приятную горячность, становясь просто неприятной тёрпкой коричневой жидкостью, ему это надоело. Взяв в руки один из обильно политых сиропом кусочков тулумбы, он не отправил ту привычным движением к себе в рот, а, сдерживая порыв спихнуть аль-Хайтама с дивана, нагнулся корпусом к нему, стараясь не шевелить ногами. Сладкое жареное тесто, обойдя препятствие в виде книги, ведомое рукой Кавеха, уткнулось аль-Хайтаму в губы. Вновь наступило привычное ожидание и трепет от успеха собственной безобидной выходки.       — Если вместо еды будут мои губы, ты тоже не заметишь? — пробурчал Кавех, выпрямляясь и отпивая кофе.       — Попробуй. — пожав плечами, ответил аль-Хайтам из-за чего Кавех закашлялся. Уверенность в своей безнаказанности рассыпалась, не оставив после себя даже зыбкой надежды. Он покрепче перехватил в руках чашку с остатками кофе, впиваясь в аль-Хайтама перепуганным и одновременно возмущённым взглядом.       — Ты слышал?! — прикрикнул он, чтобы начать свой дальнейший монолог, рождающийся в голове быстрее, чем тело успевало произносить. — Как давно? Подожди. Ты всё это время замечал? — толкнул перепачканной в сиропе ладонью аль-Хайтама в колено, — Почему молчал? Хайтам, ты в своём уме? — на последней фразе Кавех обиженно поджал губы. Умение аль-Хайтама держать всё под контролем откровенно бесило.       — Чисто научный интерес. Ждал, когда ты сделаешь какую-нибудь подлость. — спокойно ответил он.       — Дождался? — слегка стукнув чашкой по колену аль-Хайтма, спросил Кавех, не без удовольствия замечая, как тот дёрнулся, видимо, он попал прямо по нерву. — Хоть раз что-то плохое тебе делал? — продолжал негодовать Кавех, размахивая руками, едва не выплескивая остатки кофе на кого-то из них.       — Мне перечислить?       — Только попробуй. — резко шикнул он, затыкая аль-Хайтама едой. — Чего смеёшься? Весело тебе пользоваться моей добротой? Как ты вообще до этого додумался?       Кавеха сложившаяся ситуация пугала, но не из-за того, что его рассекретили, а потому, как спокойно он принял этот факт. Возмущение вперемешку с раздражением вытеснили всю стеснительность. Ему просто хотелось узнать, что творится в голове напротив, раз за несколько месяцев, а может год, аль-Хайтам только сейчас заострил своё внимание. Да ещё и на подобном вопросе. Вот теперь настала пора покрыться персиковыми пятнами смущения и отвести в сторону взгляд. У аль-Хайтма точно проблемы с головой, подумал краснеющий Кавех, но не прятал возмущённо-пытливый взгляд. На ответ он сильно не надеялся, поэтому весьма удивился, когда аль-Хайтам в действительности начал объясняться.       — Первый раз, правда, сразу не заметил. А потом решил посмотреть, как ты будешь действовать дальше. — он абсолютно спокойно дотянулся до чашки с уже напрочь остывшим кофе, удобнее усаживаясь на диване.       — Ты идиот, Хайтам. — как приговор изрёк Кавех, прикрывая глаза.       — Предложение с губами ещё актуально?       — Пошел ты. — Кавех скинул ноги аль-Хайтама со своих коленей, поставил на стол чашку с остатками кофе и тарелку с недоеденной тулумбой, и развернулся к нему корпусом. — Актуально. — с вызовом ответил он.       Ситуация давно вышла за хоть какие-то привычные рамки, и не то чтобы ему это не нравилось. Можно не без труда накрутить себя мыслями: что аль-Хайтам чувствует не то же, что и он, разделяет абсолютно не те мысли и ведом мотивами, даже не близкими к его. Однако это разбивалось об образ, сложившийся у всей Академии, контрастирующий с привычным для Кавеха аль-Хайтамом. В виде не тактильного, избегающего всех и вся секретаря, не готового сказать лишнее слово. А с ним он спорил, иногда до мелкой дрожи в кончиках пальцев. Садился бедро к бедру на диване, хотя в первое время часто и едко комментировал тактильность Кавеха, показательно отодвигаясь. Совместные ужины или завтраки, молчаливые посиделки в гостиной, где каждый был занят своим, но всё равно почему-то не уходил к себе в кабинет или комнату. Возможно, только возможно, Кавех надеялся на такой исход. Поэтому, не дожидаясь действий со стороны, сам наклонился к аль-Хайтаму. Тот спешно отводит в сторону чашку в своих руках, о которой Кавех благополучно забыл, чуть приподнимаясь для удобства. Поцелуй смазанный, с лёгким привкусом кофе на обоих губах. Всё вышло по-детски нелепо. Начиная от предложения, заканчивая исполнением. Кавех чересчур быстро отстранился, всматриваясь в глаза аль-Хайтама, пока на губах оставалось фантомное покалывание от тепла чужих губ.       — И это всё? — спросил аль-Хайтам, ставя чашку на стол.       — Не один ты ждёшь подвоха. — и, не увидев в глазах напротив никаких возражений, более уверенно поцеловал аль-Хайтама, что, запустив руку в его волосы, ближе прижимал к себе. Кавех довольно жался ближе, что-то мыча, но теперь уже не отстраняясь.