Мне не понять

            Этим вечером звёзды казались по особенному яркими и притягательными. Мне хотелось оказаться одной из них, радовать кого-то лишь своим присутствием и просто знать, что не один свечусь во всем необъятном небе. Комната пуста. В ней до невозможности темно и тихо, если не брать в счёт звуки с улицы, что еле доносятся до последних этажей многоэтажки. Я даже и не помню, что заставило меня прийти сюда. Что мной двигало? Скорее всего одиночество и очевидные проблемы с психикой. Я сижу у окна в нижнем белье, и все что хоть как-то скрывает свежие шрамы и синяки - белая растянутая футболка. Мне хочется кричать, просить о помощи и ждать, что все это наконец закончится... Но в этот же момент я понимаю, что в таком случае у меня и этого не останется, а от этого будет больней чем от ударов, пусть я и преувеличиваю... В уголках глаз скопилась влага. От мыслей стало противней, чем от происходящего вокруг. Я встал, подошёл к кровати и не знал как привлечь к себе внимание, и стоит ли это делать. Мой взгляд плавно скользил от вещей, небрежно разбросанных на полу, поднимался к пепельнице, что стояла на тумбе и до недавнего времени была пуста, переходил к смятым простыням, на которых прослеживались засохшие пятна крови. Калеб лежал на другом краю, повернувшись ко мне спиной. он не спал, в этом я уверен, но по какой-то причине молчал. Возможно, ему стыдно. Стыдно за несдержанные обещания: он снова избил меня, а я вновь простил его, будто это для меня не имеет значения. Не могу объяснить почему. Я злюсь на него и из всех сил пытаюсь оттолкнуться, думаю, что больше никогда не подпущу к себе, но потом оказываюсь полуголый в его квартире и опять прокручиваю в голове тот же монолог. А все нежелательные украшения на моем теле словно бесчисленное количество будильников на утро: с вечера ставишь, чтобы точно не проспать, но уже на следующий день отключаешь каждый и возвращаешься ко сну. Стараясь не шуметь, я подкрадываюсь и ложусь рядом. По мои щекам покатились слезы, и контролировать это уже не получается. Пытаюсь не шуметь и дышу ртом, но он слышит и разворачивается. Только ему я могу позволить видеть себя таким. И, кажется, ему совершенно плевать на эти проявления слабостей. Руки задирают тонкую футболку и холодные пальцы касаются талии. Мне неприятно от себя самого. Страшно, противно... Я отвожу взгляд к серой однотонной стене и могу только чувствовать, как его ладони ложатся на оголённые бедра, а губы касаются плеч. Мне неприятно и больно, но я только сильнее прижимаюсь к нему. Соленые капли стекают по щекам и противно щекочут шею. Он смотрит, он видит, но его это не останавливает. Неужели совсем плевать? В темноте сложно разглядеть все черты его лица. Поэтому я пытаюсь найти ответ в его глазах. Темные, бездонные, и такие холодные. Когда я погружаюсь в них, мое тело бросает в дрожь. Дышать становится так трудно, словно я тону и лёгкие начинают заполняться водой. Мне холодно. Я не хочу видеть его перед собой, но и не могу представить на его месте никого другого. Только он разрешает мне так открыться и бесстыдно прижаться к его телу. Он пахнет кофе с карамелью. Этот запах приятный, как и множество других, если его не перебивает вкус сигарет. Не могу представить, что это может кому-то нравится. Но не говорю и слова, в то время как Калеб тянется ко мне за поцелуем. Я поддаюсь, но только когда его язык оказывается у меня во рту появляется мысль о том, что выбора на самом деле не было. Он переворачивает меня на спину и надвисает сверху. Ладонь медленно скользит по внутренней стороне бедра и шире раздвигает ноги. И я понимаю, что сил терпеть не осталось и прошу остановиться. Он идёт мне на встречу. - Как скажешь. Но разреши хоть прикоснуться. Тебе будет приятно. - Какое благородство. Но язык не поворачивается возразить. Я веду головой к плечу и тяжело вздыхаю, что расценивается им как согласие. Больной извращенец. Руки обхватывают талию, а губы касаются шеи и ключиц. Касания нежные, плавные, но мне от них больно, и дело вовсе не в полученных травмах. Неприятно, что он разрешает себе дотрагиваться до меня, вовсе не спрашивая, нравится ли мне это. Но ведь, если задуматься, запрета я тоже не давал. Кареглазый проводит рукой сверху вниз, словно пересчитывает мои ребра, проходится по животу и останавливается на члене. Я рефлекторно отталкиваю его, но тот в ответ только улыбается. Он считает это игрой. В ответ на мои сопротивления Калеб обхватил запястья и прижал их к кровати над моей головой, продолжая свободной рукой делать то, что считает нужным. Освободиться не получается, и поэтому я начинаю думать: может проблема в другом? Придумал, что это противно. Я бы не приходил сюда, если бы это не нравилось мне, разве не так? От действий, что параллельны моим мыслям, срывается стон. Мне хотелось молчать, притворяться, но все это надоело. Звуки становятся громче. Почему? Мне уже так трудно понять, что я чувствую на самом деле. Мне уже не понятно, когда я пытаюсь обмануть себя. Кареглазый прижимается ко мне, прикусывает мочку уха и проходиться языком по ушной раковине. Он шепчет что-то, спрашивает, нравится ли мне все это. Слезы вновь покатились вниз, падая и впитываясь в подушку. - ...Мнеприятно мнеприятно мнеприятно мнеприятно...- Еле слышно говорил я, пока чужие губы оставляли на теле влажные поцелуи. Мои руки больше ничего не сдерживало. Калеб посчитал, что в этом уже нет надобности, и оказался прав. Вырываться уже не хотелось. Парень протянул пальцы к моему лицу и стер дорожки слез, поглаживал кожу у висков. Лучше бы он прострелил их оба, это было бы самым большим удовольствием. Почему нельзя просто резко исчезнуть и никогда не вспоминать об этом? Я откинул назад голову и устремил взгляд в потолок. Мои руки касались его плеч, только чтобы ощущать его под своими ладонями, а всхлипы бесталанно прятались за тихими стонами.