Обязательно

— Послушай, из чего ты сделана? — Из того, что ты любишь, — сказала она. — И немного из железа. Эрнест Хемингуэй. Острова в океане Так несется мир, так сияет шар, Так тебя целует моя душа. Я хотел бы казаться Кем-то нужным и смелым. Разреши мне касаться. Мы отложим на завтра Все, что можно не делать. Немного Нервно — Разреши мне касаться

      Большой девочке выделили отдельную палату, светлую и чистую (Вульфвуд бы душу из главврача вытряс, если бы ее засунули куда попало, но, к счастью, с головой у местных все было в порядке), и Вульфвуд дежурил в ней вместе с Мэрил Страйф. Она сидела у изголовья кровати, Вульфвуд устроился в изножьи, и висела между ними тревожная колючая тишина.       Иглоголовый залег в номере и очухивался. Больше никаких перьев-шмерьев и прочей хрени, только взгляд такой… обращенный вглубь. Бездонный взгляд. Око бури, изучающее самое себя. Вульфвуд совсем не хотел знать, что Вэш видит в собственной бездне, ему хватило того, на что он уже насмотрелся и о чем старался не думать лишний раз, потому что от мыслей внутренности смерзались в комок и не оттаивали даже в зенит.       Так Вульфвуд и курсировал между важным и еще важней, не вынимая изо рта сигарет, — разве что когда входил в палату к Милли — а на третий день Большая девочка очнулась.       Просто села на постели, улыбаясь до ушей; доктор, склонившийся над ней в тот момент, от неожиданности грохнулся на пол, еще и медсестру повалив. Поднос из ее рук хлопнулся на кровать, а вот содержимое его — во все стороны.       — Мэм! — радостно воскликнула Милли и сгребла свою ненаглядную пигалицу в охапку. Та только трепыхнулась и, айкая, повисла у Милли на шее.       — Как самочувствие, детка? — подорвался Вульфвуд, вытянулся струной, не решаясь лезть в девчачью кучу-малу.       — Мистер Вульфвуд, и вы здесь? — расцвела Большая девочка и румянец на бледных щеках стал ярче. — Я себя хорошо чувствую, только голова чуть-чуть кружится.       Николас фыркнул, улыбка сама растянула губы в ответ, а с плечей сползла тяжесть.       Удивительная девушка!       И хотел было протянуть к ней руки, но дотянуться не успел, да и не смог бы успеть: Мэрил первая поправила Большой девочке повязку на голове.       — Ох, Милли…       — Все в порядке, мэм. Все в порядке.       Доктор поднялся с пола, важно прокашлялся и выгнал всех из палаты.       Большую девочку выписали через день.

***

      Вкалывать на стройке с Иглоголовым пришлось отсюда и до обеда на той неделе. «Ты тут все порушил, тебе и восстанавливать!», ишь! Едрить-колотить, точнее, сгребать лопатой мусор в тачку. Вульфвуд бурчал себе под нос для отвода души, а вокруг в пыли и рабочем порядке шумела жизнь, и даже Вэш не выписывал своих коленец, а споро махал киркой.       В обеденный перерыв пришла Большая девочка с пакетом бутербродов и термосом с ледяным кофе.       — Ты просто ангел во плоти, детка, — просиял Вульфвуд и вытер пот со лба, сдвигая каску на затылок. Где-то там на периферии кто-то что-то пошутил, еще не пошлое, но почти, и Вульфвуд зыркнул на негодяев так, что разом все заткнулись. До тех пор, пока он не повернулся обратно к Большой девочке.       Милли стояла и улыбалась, ни на кого не обращая вниманья. Она пришла к нему, Николасу, так его разэтак, Вульфвуду, и никого это не касалось. Улыбалась и смотрела на него, в него, протягивая ему питье и еду.       Воздух плыл знойным маревом, шумели вокруг люди, плясала в глазах послеполуденная мозаика, и Вульфвуд казался себе сгустком тени, и боялся, что если Большая девочка продолжит вглядываться в него, то увидит что-то в этой темноте. Различит и узнает что-то, чего узнавать не следует, и не будет дороги назад. Она все равно смотрела, и Вульфвуд уже знал, что отговорить ее невозможно, только убежать, потому что обижать Милли он не хотел.       Пакет и термос Вульфвуд взял, едва-едва не коснувшись ее рук и не разрывая взгляда. Мгновенье натянулось между ними, гулкое, звонкое — и рассыпалось, исчезло в песках времени.       — Мне надо идти, мистер Вульфвуд, — сказала Милли, посмеиваясь и потирая затылок. — Приятного вам аппетита!       Вульфвуд провожал ее взглядом и не заметил, как подкрался Вэш.       — Эй, Вульфвуд, дай мне тоже бутербродик, — Иглоголовый скорчил умильную рожицу и уже тянул лапы к пакету. Вульфвуд немедленно прижал бутерброды к себе и отвернулся корпусом от Вэша.       — Обойдешься! — рыкнул. — И нечего мне тут щенячьи глазки строить!       — Какой ты жестокий человек, Вульфвуд! — заголосил этот идиот. Обыденная перепалка за еду покатилась своим чередом. Вульфвуд задним числом порадовался, что Большой девочки тут нет и она этого балагана не видит — и в конечном итоге отжалел Иглоголовому пару бутербродов, забрав себе все самые вкусные.       Строительных работ хватило почти на неделю, и Большая девочка приносила им поесть каждый день.

***

      За что Николас любил эту кафешку, так это за хорошую лапшу, крепкий кофий и послеобеденные часы, когда зал пустовал. Он как раз сидел на любимом угловом диване в тишине и сигаретном дыму с чашкой кофе, когда Большая девочка с тарелкой и кружкой в руках рассекла плотные слои атмосферы кафешки и остановилась рядом, проигнорировав все пустые столы.       — Можно я присяду, мистер Вульфвуд? — улыбнулась солнечно, а на тарелке аппетитно лежала пицца. От чашки пахло цейлонским — успел ведь выучить — чаем.       Николас проморгался и ухмыльнулся, сделал приглашающий жест:       — Садись, конечно, Большая девочка.       Милли просияла и села — на табуретку напротив, но почему-то казалось, что почти слишком близко. Вульфвуд помахал руками, разгоняя дым, ткнул сигарету в и без того полную пепельницу, как нашкодившего щенка носом в лужу. Пара окурков от такой резкости вывалились на стол. Большой девочке все было до лампочки, она уплетала свою пиццу.       — Хотите? — протянула кусочек. Вульфвуд, сам не понимая что делает, нагнулся и откусил от ломтя, придерживая, почти не касаясь ее пальцев. Сыр лип к зубам и тянулся. Большая девочка удивленно таращилась, а Николасу хотелось провалиться сквозь землю на веки вечные. Он выпрямился, гулко сглотнул.       — Вкусно, — облизал пересохшие губы и глотнул обжигающего кофе. Большая девочка от этого залилась румянцем и чуть было не сунула в рот надкусанный Вульфвудом кусок пиццы, но вовремя спохватилась и отдала ему.       Доедали в тишине. Неловкость улетучивалась медленно, как сигаретный дым. От еды тянуло в сон, и выпитые полкружки кофе почему-то не помогали, случаются с кофе такие подлянки. Большая девочка пересела на диван, устало привалилась к нему. Вульфвуд от неожиданности вздрогнул, посмотрел на нее, но Милли, невнятно мыча, положила тяжелую голову ему на плечо, жалобный и блаженных выдох щекотно коснулся шеи, и она затихла.       И что делать?..       Николас отмер, поерзал немного, стараясь устроиться поудобней. Большая девочка уснула быстро и крепко, как ребенок, не прогонять же в самом деле. Он несмело ее приобнял и в прострации уставился на стынущие остатки кофе. Пар тонко клубился, дразнясь запахом, но нормально дотянуться до кружки и не потревожить Милли было нереально.       От тихого дыханья Большой девочки мурашки ползли по всему позвоночнику, от затылка до копчика, туда-сюда, будто переменный ток. В глаза как песка насыпали. Усталость боролась с напряженьем, медленно, но верно побеждая. Вульфвуд протяжно, одурело зевнул, втянул носом запах волос Милли. От нее расходилось умиротворенье, и сопротивляться не было сил. Он откинул голову на спинку дивана и стал изучать потолок. Сознанье ускользнуло незаметно.       Когда Вульфвуд проснулся, Большая девочка лежала у него на груди и едва слышно сопела, а сам он распластался на диванчике, косо завалившись, но все еще упираясь лопатками в спинку. Поясница и шея ныли от таких издевательств. Тут до Николаса дошло, что он сам прижимает Милли к себе, и эта мысль одновременно и прояснила разум, и ввела в ступор. Он бессмысленно таращился на ее золотистую макушку и не был уверен, наяву ли все происходит.       Девушка в его руках, теплая, тяжелая, зашевелилась и оборвала сомненья. Двое не могут видеть один и тот же сон.       — Ой, — смущенно пробормотала она, — простите пожалуйста!       И попыталась встать, чем уронила Вульфвуда окончательно, а он невольно утащил ее за собой. Момент тянулся: Большая девочка придавила его и они оказались нос к носу, Вульфвуд мог посчитать все ее веснушки, рыжевато-пегие, почти незаметно рассыпанные по щекам и носу. Под рукой сильно и ровно ходили ребра. Прозрачные глаза, с которых уже слетел сон, смотрели на него нечитаемым взглядом.       Милли осторожно высвободилась — Николас сам не ожидал от себя той тоскливой неохоты, с которой разжимал руки, — села рядом, бормоча извиненья.       — Не извиняйся, — хрипло оборвал Вульфвуд, выпрямился с кряхтеньем. — Не извиняйся.       Не за что.       Большая девочка замолчала, глянула на него — и вдруг расцвела улыбкой, чистой как рассвет.       — Хорошо, мистер Вульфвуд. Не буду.       Николас сухо сглотнул. Возможно, покраснел, потому что в глазах у Большой девочки заплясали смешинки. Она зарумянилась, приложила к губам согнутый палец и в самом деле рассмеялась — необидно, но Вульфвуд все равно почувствовал себя сбитым с толку ни за что ни про что. Потом махнул рукой и засмеялся тоже. С Милли было удивительно легко и приятно смеяться.       С Милли удивительно легко и приятно все.       По закону подлости нехитрую эту радость оборвали очень скоро:       — Милли, вот ты где! — вошла, стуча каблучками, малявка-напарница Большой девочки, оглядела их строго — но из глаз почти сразу ушло беспокойство. Осталась только собранность, строгость — и чуть-чуть колкого ехидства.       — Ой, мэм, а мы тут…       — Кофе пьем с чаем, — закончил Вульфвуд.       — Ну-ну, — хмыкнула Мэрил Страйф и увела Большую девочку с собой.       Николас хрустнул шеей, разминаясь, выпил остывший кофе залпом и скривился.

***

      Они встретились не нарочно: просто она шла на почту, а он возвращался из кафешки с позднего завтрака, и как-то так совпало, что они столкнулись на перекрестке. Большая девочка радостно помахала, второй рукой прижимая к груди кипу писем толщиной с книжку.       — Добрый день, мистер Вульфвуд!       — И тебе доброго, детка, — и разулыбался весь, прям расцвел, ну что ты будешь делать.       — А я тут вот, по делам, — Милли чуть качнулась с носка на пятку, улыбаясь.       — Буду рад составить компанию, — само как-то вышло, — все равно делать нечего.       Большая девочка просияла.       Почта располагалась всего в паре минут ходьбы от места их встречи. Милли болтала с почтальоном как со старым знакомым, клеила марки на письма. Вульфвуд стоял снаружи, привалившись к стене у двери, и курил. Ветерок гнал по небу клочки высоких облаков и ерошил волосы. Хороший день и настроенье хорошее. Или наоборот.       — Закончила? — он повернулся, улыбаясь, на звук шагов, на чувство присутствия.       — Угу, — Милли задумчиво потеребила в пальцах исписанную бумажку. — Теперь вот в магазин.       — Ну так пойдем!       Шли рядышком, почти вплотную, и это было удивительно правильно. Как будто они всегда так ходят. Как будто только так и надо.       — А вы своим не пишете, мистер Вульфвуд? — спросила вдруг.       — Нет, — покачал головой Николас. — Писать — это, знаешь, целый талант, милая. У меня мозги не тем местом приставлены. Не умею и все тут.       — Вот как, — протянула задумчиво. — Но вы все равно попробуйте. Хоть пару строк, что живы и здоровы.       — Хорошо, — соврал Вульфвуд; врать ей было как босиком балансировать на узких горячих камнях. — Попробую.       Большая девочка окинула его ясным взглядом, хотела еще что-то сказать, но передумала. Видела, что он ей зубы заговаривает, а на самом деле молчит как червяк об сковородку. Атмосферу это подпортило, но ненадолго — добрались до магазина, окунулись в будничную суету.       Милли шла по своему списку, то отвлекаясь на какие-то мелочи, то спохватываясь и смешно морща брови.       Когда они вышли из магазина, уже перевалило за полдень.       Прогулка-не прогулка закончилась у двери гостиницы, в которой остановились девчонки-страховщицы. Вульфвуд уже приготовился прощаться, но тут Милли подняла на него глаза:       — Зайдете?       Вульфвуд растерялся. В голове космической армадой пронеслось все, что можно сказать по поводу, и уперлось в никуда. Большая девочка стояла перед ним и ждала ответа, так что Вульфвуд нашелся обратно, собрал волю в кулак, кивнул, ухмыльнулся кривенько.       — Раз ты приглашаешь, детка.       Можно делать морду кирпичом, но происходящее происходило.

***

      Светлую и чистую комнату девчонок-страховщиц портило только колоритно потрескавшееся окно, тут и там залепленное скотчем. Не иначе привет от перестрелок с братьями Инь-Ян, потому что вряд ли такая деловая колбаса как Мэрил Страйф заселилась бы в номер с откровенно покоцанным окном — номер-то девчонки сняли еще до того, как коротышку похитили.       Большая девочка сняла пальто, пристроила свою орудию, нашарила тапочки, огорчилась:       — Ой, а у нас только две пары.       Николас покосился на тапочки Мэрил — а чьи еще могли быть такого размера? — напряг память; вроде носки должны быть целые, пусть и не первой свежести.       — Обойдусь, — хмыкнул и стал тоже разуваться.       Большая девочка задернула шторы, сгрузила пакет с покупками в кресло, вытащила оттуда что-то.       — Кофе будете?       Она что, специально для него кофе держит? Она-то, любительница цейлонского чая? Или это напарница ее тоже по кофию?       — Конечно.       Чашки и печенье Большая девочка разместила на журнальном столике. Хлебали горячее. Светская беседа как-то не клеилась. Мерное «тик-так» настенных часов с маятником дергало за нервы. Вульфвуд сидел на табурете, пытаясь не сутулиться как собака, и терялся, на сей раз окончательно и безвозвратно.       Милли, благословенная в своей простоте, решила все сама.       Подняла руку к его лицу и спросила:       — Можно?       — Конечно, — кивнул Вульфвуд, совершенно не думая о том, на что, собственно, дает разрешенье. Милли невесомо провела пальцами по носу, от переносицы до кончика, Николас оторопело зажмурился от тонкой щекотки и пропустил тот момент, когда что-то изменилось.       Милли смотрела на него внимательно и остро, ее лицо было так близко, что он чувствовал ее дыханье. В горле враз пересохло, но вязкую горькую слюну все никак не удавалось проглотить. Правильного решенья опять нет.       — Я… пожалеешь ведь.       — Может быть. Но все равно — поцелуйте меня, мистер Вульфвуд, — в ее упрямых глазах танцевали солнца, и этим солнцам Вульфвуд позволил бы спалить себя дотла, но они несли только жизнь.       — Николас, — сказал Николас севшим голосом.       — Поцелуйте меня, Николас, — как всякая жизнь в этой пустыне, Милли упиралась намертво.       Пришлось целовать.       Она подалась вперед, обняла его лицо мозолистыми ладонями, тепло ее осторожных прикосновений и вкус поцелуя проникли куда-то глубоко, Вульфвуд не осмеливался думать о том, насколько. Что-то внутри стронулось с места и покатилось камнем с горы, все быстрее и быстрее. А может, наоборот — не стронулось с места, а на место встало. Сейчас это, наверное, не так уж и важно. А может, не важно вообще.       Когда они оторвались друг от друга, Милли положила руку ему на грудь и стало понятно, что на поцелуе дело не закончится.

***

      Кое-что Николас очень бы хотел сделать так, чтобы Большая девочка не видела. Кобура. Приросшая к телу как родная, кобура с заряженным пистолетом, без которых он никуда не ходил. Но снимать и убирать подальше все равно пришлось перед нею. Вот, сказал ей Вульфвуд одними глазами, вот такой вот я, и ты об этом не сегодня узнала. Твой шанс все-таки передумать. Последний. Я же не железный, детка, я не желез…       Не передумала.       Подошла, серьезная, стала вплотную, сказала почти с упреком:       — Ну что же вы, Николас, — и начала сосредоточенно расстегивать его рубашку чуть дрожащими пальцами. Вульфвуд обругал себя последними словами.       — Посмотри на меня, — и когда она подняла лицо, впился губами в ее искривленный решительностью и укором рот, и Милли ответила, долго и до головокруженья.       К галстуку Большая девочка не дала ему притронуться (и правильно, Вульфвуд мог сделать с галстуками только две вещи: запутать или удавиться, тут уж как повезет), развязала сама, буднично и торопливо; Вульфвуд стянул с ее плеч подтяжки, огладив грудь, Милли, рвано выдохнув, сняла брюки и, запихав в карман носки, бросила в сторону. Осталась в одном белье и рубашке, и Николас залюбовался.       Залюбовался долгими, сильными ногами, по которым бежала дрожь мурашек; тяжело вздымающейся грудью, скрытой пока за белизной рубашки, что доходила до середины бедер; приоткрытыми губами, мягким мерцаньем затуманенных глаз. В лучах солнца, пробивающихся сквозь шторы, ее кожа золотилась своим собственным теплым светом, не особенным, а простым и естественным, и потому — притягательным.       Милли, наверное, не знала, какая она прекрасная, как не осознавала пределов собственной проницательности.       В чем ей Николас и признался, вызвав изумленный румянец на скулах.       Мягко провел руками по бокам, от бедер до грудей, стянул рубашку медленно — в голову лезли всякие пошлости про разворачиванье конфет и подарков, и потребовалось хорошее такое усилье, чтобы их вытурить. Ну что ж поделать, если за всю свою несчастную жизнь он так и не научился описывать такую вот радость иначе? Вслух только не говорить, а то не поймут — или наоборот, как поймут!.. От Большой девочки, как оказалось, можно всего ожидать.       Застежка лифчика поддалась непослушным пальцам не с первого раза; и мутилось в глазах; и щекотало чужое дыханье вспотевшую шею. Снял наконец-таки, отбросил в сторону.       Приглушенный свет очерчивал тело ее — тело-изобилие: статное, крепкое, с полными, налитыми грудями в темных прожилках вен и светлых тонких растяжках. В ложбинке меж ними уже выступил первый пот. От лифчика остались следы, полосами лежали крученые линии на боках и плечах, на самой груди — от бретелек, пояса, косточек и из чего там эта штуковина состоит. Николас кончиками загрубелых пальцев аккуратно пробежался по этим следам под долгие выдохи, вернулся к лицу, коснулся губ. Ее глаза не темнели, но цвет их сгустился, а мыслей во взгляде почти не осталось.       Неподвижный воздух плавился меж ними.       Николас потянул ее на себя, хватая губами шею, разлет ключиц, соски, слизывая пот, Милли выгнулась в пояснице и охнула. Он ждал, что она будет теплой, как хлеб из печки, а она оказалась прохладной, как земля в тени. Провела руками по спине, накрывая ладонями почти невидимые шрамы, очертила ребра — Николаса затрясло от щекотки, а она от боков скользнула пальцами к животу. Подцепила пряжку ремня, несмело погладила ниже.       — Сейчас, — нащупал в кармане пакетик, — вот, — дождался кивка Милли, опустился на кровать, сам стянул штаны вместе с трусами и натянул гондон.       Милли одним движеньем избавилась от последнего предмета одежды, оседлала его, плавно качнулась, направила член в себя и опустилась, скользкая и мягкая, как масло, вцепилась руками в плечи. Вульфвуд сжал ее бедра, прижался к груди колючим лицом, в который раз себя выругав, что не побрился с утра, следы ведь останутся, у нее кожа нежная и… в глазах Милли нет никакого упрека. Она выгибалась ему навстречу, содрогаясь в его руках. Солнечные лучи путались у Милли в волосах, Вульфвуд смотрел на ее сосредоточенное лицо снизу вверх, она, приоткрыв зацелованные губы, смотрела в ответ сквозь ресницы мутным, глубоким взглядом, между бровей у нее пролегла тонкая морщинка.       — Хорошо, — шептала она, не уточняя, что именно. Хорошо, и Вульфвуд толкался, сотрясая ее ритмичными ударами, Милли покачивалась над ним, сжимаясь тесно и сладко, вслепую перебирала его вихры, вцепляясь до легкой боли, и от этого тоже было — хорошо. Милли и не думала беречь себя, напротив — старалась отдать себя всю и брала в ответ столько же. Как-то у нее это получалось, как будто само собой. Наверное, она знала какой-то секрет, которого не знал Николас, сердцем знала, не головой. Возможно, секрет был в том, что отдавать не так уж и трудно. Возможно в том, что отдавать нужно все-все, без страха и жалости.       Судорога оргазма скрутила, разливаясь по телу, еще и еще, смяла и скомкала, вспыхнула до слепоты — и стихла. Милли уткнулась ему в плечо, мелко дрожа, и тяжело дышала. Николас хватал густой воздух ртом и проваливался в сладкое полубеспамятство, как в зыбучий песок.       Когда они оба, наконец, отдышались и посмотрели друг на друга, Николас увидел в ее глазах обессиленную нежность и что-то еще, безымянное. Мыслями она пока не вернулась сюда. Вульфвуд поцеловал ее в подбородок, нашел губы губами, а Милли улыбнулась ему сквозь поцелуй.       Николас медленно покачивался вместе с ней, упиваясь тяжестью ее тела, и все действительно было хорошо. Потом Милли стекла с него, улеглась под боком, щекоча волосами и дыханьем. Потом желанье закурить стало совсем навязчивым, но сигареты лежали в кармане с той стороны, где прижималась Большая девочка. И ничего, подходящего на роль пепельницы, вокруг тоже не наблюдалось. Солнца повернулись к закату, и, верно, скоро должна была заявиться Мэрил Страйф.       Кровать прогнулась, когда он встал, и Большая девочка перекатилась, накрыв собой то место, где он лежал. Разморенно, задумчиво наблюдала, как он собирает одежду и одевается, прилаживая и пряча кобуру под пиджаком. Покой, накрывший их одеялом, растворял в себе все, что ворочалось на сердце и жгло, и царапало каленой проволокой.       Милли села на постели, натянула рубашку.       — Хочешь, пообедаем, радость моя? — спросил спонтанно, подняв глаза от шнурков ботинок.       — Конечно! — звонко сказала Большая девочка счастливым голосом, и Николас улыбнулся ей в ответ широко-широко.

***

      Обед Вульфвуд заказал на все деньги: две миски лапши на индюшачьем бульоне, с молодой индюшатиной, вытребовал и ванильного пудинга — на целый тазик бы хватило.       Милли сидела рядом, вся солнечная, несущая на себе отпечаток того покоя, послевкусие удовольствия, которое хочется смаковать как можно дольше. Следов от щетины у нее на лице и шее почти и не было, к великом облегченью Вульфвуда.       Время уходило, как вода в песок, а они ели суп, и Большая девочка дула на лапшу, все равно ойкала, что горячо, и сама же смеялась, как будто совсем не волновалась о том, что будет потом, которое уже почти наступило.       Когда суп закончился, Милли пододвинула к себе чашку с пудингом, отправила в рот пару ложек, зажмурилась довольно.       — Вкусно?       — Да. Хотите? — Вульфвуд наклонился, слизнул десерт с ложки, придерживая для устойчивости и глядя ей в глаза — в них отражались все его тревоги и страхи. И тогда он понял то, что должен был понять раньше: Милли просто не пыталась забежать впереди песчаного парохода, а позволяла вещам идти своим чередом — и, кажется, исподволь заражала Вульфвуда своей простотой.       Вульфвуд вынул сигарету и уже почти прикурил, но спохватился и взглянул вопросительно.       — Курите, пожалуйста, — улыбнулась, поудобней уложила голову ему на плечо. Прежде чем все-таки закурить, Николас чмокнул ее в макушку, чем вызвал довольное хихиканье.       Дым от сигареты лентами тянулся к потолку, и все почти вернулось к разжижающему мозги благоденствию, в котором не надо принимать никаких решений, а можно просто быть, когда:       — Вы… — Милли замолчала, мешая ложкой в чашке с пудингом.       Николас с тяжелым чувством сжал зубами сигарету. Говорил ведь. Предупреждал. И вот, пожалуйста.       Можно было бы, конечно, попытаться что-то наплести пободрее да покрасивше, да только врун из него — вот как из Иглоголового трепетная институтка. Что-то изобразить наподобие можно, но лучше не нужно. Наврал уже один раз днем и хватит. Но…       Большая девочка заговорила первой:       — Давайте еще поедим как-нибудь вдвоем?       На это Николас с чистым сердцем ответил:       — Обязательно, радость моя.

***

      Несколько дней спустя снова начали палить, Вульфвуд как раз обедал. Это его персональный злой рок: нормально поесть удавалось в лучшем случае через раз на третий, и полоса удач, возникшая не без деятельного участья Милли Томпсон, подошла к концу.       Когда Вульфвуд примчался к месту событий, в Иглоголового уже летели камни. Толпа кричала «чудовище», «убирайся» и совершенно бесподобное — «эта земля только для людей».       Из Вэша вылезли эти плантовские штуки, обреченно догадался он. Однажды это должно было случиться, раз уж оно в принципе из него полезло, но на местных аборигенов просто зла не хватало.       Страховщицы тоже были тут, сидели посреди происходящего на земле в своем собственном оке бури. Большая девочка прижала к себе истерящую напарницу, закрыла ее собой от мира. Она не спрашивала у людей, что они творят, и не требовала остановиться, она смотрела на Иглоголового. Как всегда знала, что сейчас самое важное.       Что произошло, Большая девочка не поняла, да оно и к лучшему, — но что-то она увидела сквозь слезы, что-то поняла из вечных недомолвок и ужасной сияющей улыбки Вэша.       Так они и убегали с Иглоголовым под градом камней, и между «прости» Вэша и «прощайте» Вульфвуда не было особой разницы.

***

      Иглоголовый тащил его, закинув руку к себе на плечо, как бывало сам Вульфвуд тащил его по пустыне когда-то лет сто назад. Спине было непривычно и пусто без Карателя, оставленного в транспорте, но сейчас и собственного тела хватало, чтобы кости выли от непосильной тяжести.       Их встречали.       Точнее, не совсем их, а транспорт и вообще, но и их тоже; много людей, большинство из них Вульфвуд видел в первый раз, но были и знакомые. Брэд, например. И девчонки-уже-не-страховщицы. Николас увидел их первым, и накатило на него не то вселенское облегченье, что живы и целы, не то обреченность — как на глаза показаться-то.       Большая девочка вертела головой, точно искала кого-то. Углядела алеющий плащ Иглоголового и самого Вульфвуда — обугленную, истерзанную деревяшку-железяку. Налетела, обняла, практически отобрав его у Вэша.       И, конечно же, расплакалась в голос.       У Вульфвуда немедленно заболела голова и защемило в груди от ее завываний и слез. Вэш отошел к своей Мэрил, окончательно передав его Милли. Предатель. Милли удерживала Вульфвуда абсолютно спокойно и совершенно, совершенно не собиралась отпускать.       Он обнял ее непослушными руками, прижался колючей щекой ко лбу.       — Все, все, не реви, живой я, — вытолкнул из горла под судорожный всхлип.       — Угу-у-у, — прогудела Больша девочка и поставила их ровнее. В ее руках он был в полной безопасности — и в полной ее власти. Отбрыкиваться не хотелось. Хотелось, чтобы она и в самом деле никогда его не отпускала.       — Прости меня, — сказал Николас, — я тебя обманул.       — Когда вы меня обманули, Николас? — под взглядом ее больших заплаканных серьезных глаз Вульфвуд сию же секунду осознал, что сам дурак и куда ему обманывать такую проницательную девушку как Милли Томпсон. Она всякую его ложь насквозь видела, видела — и прощала.       И что вести о себе не давал так долго, и что пошел умирать, ни разу о ней не подумав, и что приполз к ней скорее мертвый, чем живой, весь в заскорузлой грязи, крови и вони, как дурной бродячий кот да прямо в белы руки, — простила тоже.       Николас гладил ее по волосам и думал, что теперь у него нет иного выбора, чем жить долго-долго: иначе не управиться со всем, что нужно сделать. Будет сложно, но вместе они со всем справятся. Обязательно.