Тарелки

Аля сморщилась от запаха нашатыря. Зачем ей его дали? Она ведь не плакала, не кричала надрывным писклявым бабушкиным голосом. Все взрослые называют это «причитать». И деться измученным ноздрям семилетнего носика было некуда: везде были чужие, страшные запахи. И глазам деться было некуда. Аля глянула перед собой, потом чуть в сторону. Увидела свою тарелочку из детской посудки – на ней, прилаженной к кружевному углу, наполовину сгоревшая, капала церковная свеча. Можно ли потом играть в такую посудку? Или плохая примета?.. Аля вновь посмотрела перед собой: папино ухо. Когда папа ехал за рулем, Аля часто держала его за уши. Все смеялись! А несколько минут назад мама сказала: «Доча, ты же любила папу трогать за ушко. Потрогай его… в последний раз, в последний раз…» От этих слов Аля сильно зажмурилась, и ей дали нашатырь. Тарелки… Зачем таким хорошим, вкусным словом назвали эти железные круги, которые грохают, отдаваясь в голове? На улице был дождь, он лил много дней, и все, кто шел следом за папой, вязли в грязи. Аля шла с кем-то за руку и все пыталась приготовиться к моменту, когда снова грохнут тарелки. Люди шли, закрываясь зонтами или капюшонами. Но ничто не могло укрыть музыкантов, делавших самую ненужную работу на земле. С козырьков их шляп и кепок капало, ноги их едва поднимались, но они шли и играли. Тарелки!.. Люди шли в гору, к гаражам. Этот маршрут был Але знаком с рождения. Она порой добегала до гаражей за считанные минуты – и в жару, и по снегу, и под дождем. Но сейчас этот путь был непонятно долгим. Секунды, как мозольная кожа, больно тянулись вслед за нотами марша, и Аля даже не могла понять, чего она в этот миг хочет: убежать, спрятаться, проснуться, заткнуть уши, заплакать… Как хотелось заплакать, чтобы вылить все, что зажато внутри. Всю мамину обиду, слезы сестры, разговоры людей, запах венков, чью-то нелепую жалость и злорадство – вылить, выплюнуть, высморкать со слезами! Чтобы люди, которые о ней «заботились», поняли, что нельзя говорить ребенку с жутким придыханием: сейчас папу привезут, сейчас папу привезут, папу привезут – надо возле него посидеть… Плакать не получалось. Тарелки… Аля глянула на оркестр. Сквозь черно-серую рябь людей и меди виднелись яркие пятна: во дворе в ряд выстроились «миксеры» – большие машины с крутящимися цистернами, в обычной жизни мешающими бетон. И когда папу приблизили к этому строю, они разом заголосили, как бы отдавая дань почтения ему – классному шоферу и другу тех, кто сейчас давил на сигнал. Але стало страшно так, что звук тарелок бы ее сейчас даже обрадовал. Но он утонул, пропал, растерялся, подавленный скорбной мощью машин. Дошли до гаражей. Видимо, для того, чтобы папа попрощался со своим «мужицким» местом, где стояла его ухоженная, любимая, ярко-голубая «двойка». Она, наверное, не понимала сейчас, почему он так долго не приходит, не протирает зеркала и не болтает про свечи, масло, техосмотр. Как она теперь без него? С того августовского дня, когда во дворе громыхали тарелки, прошло несколько месяцев. Аля, сделав уроки, как обычно вечером, помогала бабушке и носила дрова на завтра. Она неспешно шла от кладовок к дому и вдруг глянула туда, где стояли «миксеры». Там был просто двор. Пустой вечерний двор, придавленный холодным серым небом. Аля остановилась, ВСЁ поняла и заплакала. … Аля будет много раз проходить этот путь от дома до оранжевого автобуса с черной полосой. Она много раз услышит музыку того дня. И как тогда, маленькая, она хотела бы не идти с теми людьми в гору, так и потом, взрослая, она всем сердцем захотела совсем забыть тот день… А пока Аля шла с дровами домой. Бабушка сварила суп с салом, но без сала! Она наконец-то перестала класть шкварки в бульон, потому что Аля их не любила и полюбить, как велела бабушка, не смогла. Теперь из сала вытапливался ароматный жирок и отправлялся в суп (а кусочки сала лежали отдельно в блюдечке). От этой заправки суп становился вкусным и сытным. Бабушка нальет Але целую тарелку.