Our Golden Days

      Ступив на священную землю Академии, аль-Хайтам уже испытывал сильное отвращение к окружавшей его публике. Эгоистичные ученые и подхалимы-студенты окружали его, куда только хватало глаз — вместо того чтобы выслушивать их навязчивые идеи и заурядные споры, он удалялся в Дом Даэны и читал.       И так он делал, впрочем, как и всегда, когда у него появлялось настроение. Не было случая, чтобы он отказал себе в такой роскоши, которая всем остальным казалась тривиальной. Он действительно овладел мастерством не подавать виду, используя незримое терпение и, конечно же, наушники с шумоподавлением. Аль-Хайтам заглушил шум и откинулся в кресле, наслаждаясь безмятежной атмосферой чтения увлекательной книги в крупнейшем архиве Сумеру на пороге дня…       Тиканье часов и шелест страниц…       — Что? — Воскликнул кто-то.       Ощущение безграничности… Жесткий солнечный свет, бьющий в окна, создающий призму и окрашивающий в цвета радуги грубые древесные страницы…       — Вы и не надеялись понять мои стремления!       Неземное созерцание…       — Мы ни за что не согласимся с этим! Стук. Стук.       Ну, вот и закончилось его погружение в чтение. Аль-Хайтам не был вспыльчивым человеком; повторяющиеся грубые оскорбления нажимали на все неподходящие кнопки.       Он окончательно пришел в себя при звуках конкретного человека, который неоднократно кричал в проходах бесчисленных книжных полок, нарушая его тишину и покой в библиотеке. Он был абсолютно бессовестным, этот неизвестный человек с характером младенца — у него не было никакого уважения ко всем остальным, подумал аль-Хайтам.       — Невероятно! — вскоре показался человек-загадка. У него были яркие светлые волосы, а под длинными локонами он носил экстравагантные серьги. Если бы он не был таким назойливым, аль-Хайтам счел бы его субъективно привлекательным, но студент явно давал о себе знать. Он уселся за тот же стол, что и аль-Хайтам, прямо напротив него, уткнувшись лицом в ладони.       — Совершенно невероятно, что ваш невыносимый голос смог обойти мои наушники, — посетовал он, тем временем поправляя настройки.       — О. Что ж, похоже, вам просто необходимо их сменить. И с кем я говорю? — он все еще был в ярости, что отразилось на его общем настроении и отношении. Он старался быть вежливым, действительно старался; ему немного нравилось угождать людям, ладно, это была ложь — ему очень нравилось угождать людям. Его первое впечатление об аль-Хайтаме было не очень приятным, и это мнение было взаимным.       — Аль-Хайтам. Хараватат. — Строго и коротко произнес он, стараясь свести разговор к минимуму. Он ни на секунду не отрывался от своей книги. Кавех чуть не задохнулся.       — Тот самый аль-Хайтам? Я слышал о тебе много хорошего. — Улыбка на его лице дергалась от насмешки; он много слышал об этом многообещающем, ярком молодом человеке, который недавно поступил в Академию. Его результаты были высоко оценены среди профессоров Хараватата, да и не только. Это было не совсем то, что он себе представлял. Ему был привычен средний менталитет Академии, и аль-Хайтам представил его с оттенком самосознания. — Кавех. Кшахревар.       Они обменялись рукопожатием — Кавех протянул ему руку, и аль-Хайтам был достаточно вежлив, чтобы взять его за руку. Это был первый и последний раз, когда они держались за руки как незнакомцы.       — Только… не возводи меня на пьедестал, ладно? — он неловко вздохнул, — Ты всегда так откровенен с незнакомцами? — Его выражение лица было почти пустым, незаинтересованным, но, по крайней мере, Кавех подумал, что его… смирение достойно восхищения, если это можно назвать смирением. Возможно, это была просто неловкость.       — Что ж, я тоже рад познакомиться с тобой, аль-Хайтам. Слушай, извини, что потревожил тебя. В этот раз эти профессора действительно постарались, навязав мне самый некреативный дизайн для работы, да еще и в паре, мало ли что. Этот парень, я… Я делаю всю работу сам, а он хочет, чтобы я реализовал его детали в последнюю минуту! Я медлю, как и все остальные, но срок сдачи завтра утром, а я уже все продумал! — Кавех с облегчением выговорил это аль-Хайтаму, который, наконец, достаточно повозился со своим устройством, чтобы отфильтровать голос Кавеха. Блондин не обратил на это никакого внимания. — Ты можешь себе это представить? Просто я знаю, что мне придется провести всю ночь, чтобы закончить это.       Прошло еще несколько минут, и аль-Хайтам оторвал взгляд от книги. Кавех все еще был там, разговаривая с ним. Он понимал, что должен отчитывать людей за то, что они говорят с ним о своей чепухе.       — А потом он начал угрожать мне! Мне! — взорвался он, как взрывчатка. Мягко говоря, он был очень разговорчив и, очевидно, любил поразмышлять.       — Вам чрезвычайно нравится выставлять себя на всеобщее обозрение. Не стоит быть таким беспечным в присутствии незнакомцев, — посоветовал он через мгновение. Каким-то образом он услышал несколько слов, проникающих в его уши то тут, то там. Не то чтобы его особенно интересовал его непрекращающийся бред.       — Ты же не будешь рассказывать мне об опасности незнакомцев в библиотеке? — обиделся блондин. — Ты же не собираешься меня похищать или что-то в этом роде. Разве что, мне стоит быть более бдительным рядом с тобой? — пошутил он, пытаясь снять напряжение.       — Я бы не стал тебя похищать. Если бы мне посчастливилось наткнуться на тебя в этой ситуации, я бы тебя тут же вернул.       Большинство людей заткнулись бы и никогда больше не общались бы с аль-Хайтамом. Но Кавех возразил; это был двусторонний стёб. Кавех быстро привык к его язвительному тону.       — Могу ли я напомнить тебе, что именно ты начал разговор? Это грубо с твоей стороны так отмахиваться от меня! — Кавех усмехнулся.       — Было приятно с тобой побеседовать. На этом, если позволишь… — Он положил книжку себе на бедро, снова устраиваясь поудобнее. Кавех закатил глаза, но аль-Хайтам не обратил на него внимания.       Если существует любовь с первого взгляда, то существует и ненависть с первого взгляда, — заключил аль-Хайтам. И все же… Было что-то притягательное в манерах Кавеха, не схожих с основной массой людей. Интуиция аль-Хайтама подсказывала, что Кавех — человек, который откажется отдавать приоритет собственным интересам; в конце концов, он что-то говорил о том, чтобы просидеть всю ночь, и, учитывая то, что знал аль-Хайтам, он был уверен, что студент из Кшахревара в конечном итоге представит переработанный дизайн.       Это не имело значения. Несколько дней они даже не сталкивались друг с другом, пока не произошла ещё одна судьбоносная незапланированная встреча.       Место встречи было у входа в Академию. Несколько лучших учеников Даршанов собрались и ждали своего проводника, готовые отправиться в исследовательскую экспедицию в пустыню. Планы были высечены на пару месяцев вперед, и это была многообещающая возможность для студентов Академии.       Безмятежный рассвет был внезапно разрушен криком, эхом прокатившимся по толпе.       — Почему это должен был быть ты? — Кавех простонал. Он показывал свою душу нараспашку, в этом нельзя было ошибиться. После их первой встречи в библиотеке он предпочел бы не встречаться с кем-то столь упрямым, как аль-Хайтам. — Ты мог хотя бы упомянуть об этом!       — Почему? Если бы я это сделал, ты бы продолжил приставать ко мне. — Сказал он беззаботно. — Как и ты, прямо сейчас.       — Хмф! Если бы я знал… я бы отказался в последнюю секунду!       — Уверен, ты бы это сделал. К сожалению, сейчас мы будем работать над этим вместе, как насчет того, чтобы облегчить всем нам жизнь?       — Кто бы говорил!       — Вы оба, — прервал один из профессоров, — оставьте пререкания на другой раз. Мы проведем перекличку. Нам предстоит долгий путь. Вам бы не помешало подлить масла в мутную воду.       Кавех все время шел рядом с аль-Хайтамом. Они были двумя самыми медленными участниками группы; у Кавеха едва хватило выносливости, чтобы пройти это расстояние, а аль-Хайтам просто наслаждался окружающей средой под видом «слабого ученого», как он выразился.

***

      Песок везде — внутри одежды, на ней и вокруг нее. В собственных ботинках и упрямо застрявших в шкурах; и это было удивительно зудящим, колючим и бесконечным. Если бы, не дай бог, его лодыжки будут натираться друг о друга, песчинки создадут это досадное ощущение, похожее на ад, который представляет собой тканевые бирки на задней части одежды. К тому же погода стояла сухая и палящая.       И все же, чем ближе они подходили к этой кошмарной глуши и чем глубже уходили в пустыню, тем таинственнее была окружающая их аура, летящая по просторам пустынной географии. Оно было грозным и величественно красивым.       — Это место — кошмар… — пожаловался Кавех, ступая рядом с аль-Хайтамом. Он снова читал в глуши. Кавех не понимал, как тот может следить за своим шагом, когда он так сосредоточен на чтении. — Эй, передай мне эту бутылку воды.       — Ты умрешь, если скажешь «пожалуйста»? — он все равно передал Кавеху бутылку. Если бы он упал замертво или потерял сознание на месте, это было бы крайне обременительно.       — Пожалуйста. И спасибо. — Он выпил как минимум половину. Он по-прежнему хотел пить, но понимал, что их ресурсы ограничены. Так что решил оставаться жаждущим некоторое время. Аль-Хайтам выпил вторую половину без дальнейших колебаний.       Ещё через пару минут ходьбы они, наконец, увидели раскинувшиеся дюны.       — Ну, наконец-то мы прибыли. — Аль-Хайтам закрыл книгу и сосредоточил взгляд на загадочном пейзаже, разворачивающимся перед его глазами. Монументальный мавзолей, смело возвышавшийся перед ними, представлял собой чудесное зрелище; массивный золотой смерч песчаной бури собирается на вершине, преобразуя пирамиду в своеобразные песочные часы.       Кавех посмотрел вверх, щурясь на палящее солнце. Все было залито светом. Кавех чувствовал себя плодом воображения, а аль-Хайтам чувствовал неудобство. Несмотря ни на что, пути назад не было.       Недалеко от гробницы короля Дешрета находились раскопки, ожидавшие, пока ученые проберутся туда. Другая группа, уже устроившаяся в остывающих силуэтах, жадно махала новичкам.       Все оставили свои сумки в поселении. Это будет долгое путешествие, по крайней мере, на неделю; было бы ошибкой упустить шанс после того, как они получили финансирование и поддержку от самого Великого Мудреца. Так и начался осмотр гробницы.       — С-сколько еще лестниц осталось? — Пожаловался Кавех, судорожно вздохнув между шагами. — Если… Если я сейчас не остановлюсь, мое сердце…       — Ты сутулишься. — Предупреждающе сказал младший.       Кавех моментально выпрямил свою осанку, в следствии чего привело к хрусту, исходящему из глубины его костей. Аль-Хайтам пожалел, что сказал ему это — старший был выше него.       — О, горе мне! У меня болит спина…       — Ты сейчас споткнешься. — Аль-Хайтам шел довольно вяло, но соблюдая осторожность. Он взглянул на ноги Кавеха, когда тот споткнулся головой вперед. Ноющий голос в его совести сказал ему поймать это недоразумение. Он схватил Кавеха за воротник мундира и поставил на место.       — Спасибо. — Сказал он, тихо ворча себе под нос.       — Что это было? — Самодовольный тон и ни тени улыбки на лице, ни даже грамма насмешки.       — Я сказал, спасибо! — Прокричал он.       — К чему орать? Хм… Сегодня уже дважды. Продолжай в том же духе и может научишься хорошим манерам.       — Ты тоже поблагодаришь меня рано или поздно. Было бы приятно услышать это от тебя.       — За что именно? — Он взглянул на Кавеха, пока тот подбирал слова.       — Т-ты увидишь! Ладно, теперь ты меня просто отвлекаешь. — Он отвернулся от аль-Хайтама. Каким-то образом эти бессмысленные разговоры стали захватывающими и стимулирующими. Кавеху стоит уделить больше времени проекту.       Когда они вошли в храм, группа ученых внезапно почувствовала, как их окутывает мистическая дымка. Слева и справа стояли всемогущие статуи гончих, а гладкий песок покрывал остатки древней технологии. Гробница была расположена в середине главной камеры, а её украшения были покрыты защитными слоями камня и драгоценных камней. Гигантские статуи в каждом углу пугали прибывающих студентов и их преподавателей. Стены и колонны вокруг них оставались безмолвными и крепкими, поддерживая хроники почти забытой эпохи. Земля была усыпана золотом и различными артефактами, частично погребенными под ней. У подножия колонны интерес Кавеха пробудили разбросанные монеты, которые были давно устаревшими.       — Я дам тебе совет — не поднимай монеты, — предупредил он Кавеха. — Ты можешь навлечь на себя проклятие.       — Проклятие, какое проклятие? — Он почувствовал, как на его плечо легла рука, и тут же выронил монеты, почувствовав, как по позвоночнику побежали мурашки от напряжения. — Ты не смешной. Я просто делаю то, что мне говорят, хорошо? — безграничные оправдания… они заставили аль-Хайтама немного ухмыльнуться, но только когда Кавех не смотрел.       — Странности в этом месте никогда не прекращаются. — Он исследовал различные крошечные фрагменты знаков, выгравированных в гробнице, как было назначено, но большинство из них были расплывчатыми и заросшими ржавчиной.       — Ты имеешь в виду чудеса? — Кавех поднял бровь. Он знаком с аль-Хайтамом всего около дня, но, увы, он был единственным человеком, которого он знал во всей группе исследователей, и поэтому он находил утешение в разговоре с кем-то, с кем он — более или менее — был знаком. Кавех еще не знал, что аль-Хайтам тщательно выбирает формулировку.       — Нет. Само здание — арканум. — Остальное он держал при себе. Аль-Хайтам приложил палец к подбородку и задумался.       — Это странное сооружение. Представь, насколько огромным оно должно быть внутри… и, судя по предыдущим исследовательским работам, проведенным в этой области, я не сомневаюсь, что везде есть несметное количество подземных туннелей и путей, даже, возможно, прямо под нашими ногами. — Подумал он вслух, делясь своими наблюдениями с аль-Хайтамом. Он был поражен тем, насколько осведомленным на самом деле был Кавех. — Стилизация не такая непрозрачная, как я ожидал, она больше… больше похожа на что-то единое. На лабиринт. Все очень продуманно.       Аль-Хайтам бродил слева направо, а затем обратно к самому фасаду мавзолея. Кавех, который следовал за ним повсюду, просто чтобы убедиться, что они не отходят слишком далеко от остальной группы, вместе с аль-Хайтамом заглядывал в кривую нишу, сметая песок с яркого шарика. Рассматриваемый объект напоминал выключатель.       — Разве мы не должны сообщить об этом? — Спросил блондин с явным опасением в голосе. Прочитав слишком много ужасных историй о людях, которые были прокляты или заплутали в головоломках, он не мог не содрогаться от одной мысли об таком исходе.       — Хм. Мы должны.       — О, слава Архонтам…       — Конечно, они, вероятнее всего, не позволят нам вернуться сюда и узнать, что он делает так же свободно. Итак, единственно логичное, что можно сделать, если мы хотим выяснить это сами, без каких-либо ограничений, это…       — Даже не думай об этом! Ужасная идея! — В знак протеста он сложил руки в форме креста.       — Я просто пытаюсь устранить потенциальные раздражители, которые могут помешать мне раскрыть правду. — Аль-Хайтам обернулся, чтобы признать Кавеха. — Ты боишься?       — Нет! Что нам действительно нужно сделать, так это вернуться и перестраховаться. На мой взгляд, ты слишком радикальный! — Его обвинения остались без внимания. — Я думал, что ты хороший законопослушный гражданин, но, похоже, я ошибся…       — Это так, пока меня устраивают законы. — Он пожал плечами: — Ну, я могу быть радикальным в своих интересах, но если ты так обеспокоен, можешь просто уйти. — Его ладонь постукивала по поверхности кнопки, угрожающе паря над ней. Он бы нажал на неё в любом случае.       Достаточно раздраженный, Кавех нажал на нее, просто чтобы доказать свою точку зрения. Земля под ними… зашевелилась. Яростно грохоча, какой-то лифт внезапно понес их вниз, даже не дав ни одному из них возможности спрыгнуть с платформы. Они вывалились из миниатюрного пространства чуть ли не друг на друга, как только лифт остановился, и Кавех тут же прислонился к стене, коснувшись рукой другой кнопки и нажал на неё. Как только они встали на ноги, Кавех вытер пот со лба.       Без какого-либо предупреждения лифт позади них издал шум и закрылся. Ничего не было, когда они оглянулись на пустое место, отведенное для платформы. Было похоже, что он отозвался сверху, но напряженная тишина и тяжелые, негромкие шаги говорили об обратном.       — Что… что это такое? — Он нажимал кнопку снова и снова, но казалось, что она застряла и совершенно непригодна для использования. — Почему ты не работаешь?! — заорал он на кнопку, а не на аль-Хайтама.       — Прекрати. Наблюдение за тем, как ты истеришь, не решит проблему. Давай осмотримся. — Он повернулся спиной к Кавеху. — Как насчет этого пути? — Кавех торопливо обошел стену, чтобы посмотреть, куда ведет маршрут, но безрезультатно.       — Тупик.       — Жаль, — он почесал висок, — тогда нам просто нужно найти другой выход.       — О, отлично. Теперь я в ловушке с мистером Вундеркиндом. Не мог бы ты немного более быть взволнованным?       — Ну, это ты настоял на том, чтобы следовать за мной. Ты должен был знать о рисках. — Заверил аль-Хайтам своего старшего.       — А если бы ты пошел один, то застрял бы здесь в одиночестве! Ни за что. — Он казался более чем довольным тем, как это вышло. Он сложил руки, разыгрывая легкую истерику.       Поскольку им больше некуда было идти, они подошли к обелиску посередине. На нем вертикально были выгравированы символы. Почти все было разрушено, но не обелиск; по крайней мере, не до такой степени.       — О. Я хотел спросить. Как прошла твоя презентация? — наконец спросил аль-Хайтам, вызвав у Кавеха изрядное нервное потоотделение.       — А? А, это. Я удивлен, что ты помнишь.       — Трудно забыть что-то столь выдающееся. Я имею в виду то, на что ты так сильно жаловался.       — Я притворюсь, что не слышал последнего предложения. Я закончил все за одну ночь, но моя презентация была ужасна. Не будем об этом. — Кавех быстро ушел от темы. Он явно приложил слишком много усилий только для того, чтобы угодить всем, и, в конце концов, никому не угодил.       — Хм. Я думал, ты собираешься опровергнуть мое предположение, но ты этого не сделал. Как и ожидалось. — Прямо заявил он.       — В любом случае! — На его лице застыла гримаса: — Раз ты такой умный, почему бы тебе не разобраться с этим для нас?       — Разве ты не студент из Кшахревара? Придумай решение сам.       Ох.       О, нет, он был прав. Это, безусловно, было специализацией Кавеха, и будь он проклят, если позволит Хараватату перехитрить его. Говоря об этом…       — Я бы с удовольствием, но я ничего не могу прочитать. Кроме того, ты втянул нас в эту неразбериху! Внеси свой вклад.       — Тогда позволь мне.       — Ты действительно поднял эту тему, чтобы иметь возможность выставлять напоказ свои навыки, не так ли? — Он наблюдал, как его младший прошел мимо него и положил руку на монумент.       — Ты действительно думаешь, что у меня нет намерения уйти как можно скорее?       — Откуда мне знать? Кто-то вообще знает, что творится в твоей голове? — Он снова вздохнул.       Ночью в пустыне обычно холодно, в том смысле что, ледяной холод. Температура упала до такой степени, что двое пойманных в ловушку парней мелко дрожали, если они переставали двигаться.       Кавех поднялся с холодного каменного пола и переместился за спину очень занятого аль-Хайтама. Молодой человек был полностью поглощен переводом, коротая время, в тот час как Кавех осматривал строения вокруг них. Уровень сосредоточенности на лице аль-Хайтама был на самом деле довольно… поразительным, по крайней мере, для Кавеха. Он что-то писал в своем блокноте, но Кавех не мог прочитать, что именно.       — Что тут написано? — Он заглянул за плечо аль-Хайтама, без всяких на то оснований, пытаясь понять что-нибудь из символов, выгравированных на табличках, которые держал в руках ученик Хараватата.       — Ты мешаешь моим мыслительным процессам, ты понимаешь это, верно? Расшифровка требует времени. Будь полезным и помолчи.       Было увлекательно наблюдать в пропасти руин повторяющиеся фрески с золотыми краями, которые в то время были в основном мало документированы, но Кавеху это порядком надоело. Ему надоело бездельничать, и тогда он начал жаловаться, исследуя другой маршрут. Это определенно был способ снять стресс. В камере эхом отдавался его плаксивый голос.       — Я чувствую себя как наказанный ребенок. Это ад… застрять в этом месте с тобой навечно… провести остаток жизни в грязи… и песке, — катастрофично размышлял он в углу ограниченного пространства. Он в основном вышагивал взад-вперед.       — Ты громко шепчешь. И ты очень драматизируешь. Напротив, я не думаю, что это такой уж большой пожизненный приговор — торчать здесь с тобой.       — Что… — вслух удивился блондин, но прежде чем он успел закончить свой вопрос, аль-Хайтам продолжил с прямым уточнением.       — Мы умрем через пару дней при отсутствии воды и какой-либо пищи. Можешь не беспокоиться о вечности, это будет относительно быстрая смерть, хотя и мучительная, — на его жестком лице появилась слабая улыбка.       — Да, а я этого не хочу! Твой юмор — худший из всех, с которыми я когда-либо сталкивался! — подчеркнул он, вскидывая руки в воздух в знак поражения. — Никогда!       — Раз уж мы здесь застряли, то могли бы и развлечь друг друга, нет?       — Шутишь в такое время? Насколько ты самонадеян, что мы выберемся живыми? — Он отвернулся от аль-Хайтама, а затем поймал взгляд человека, который уставился на него в такой нервирующей манере, что ему просто пришлось продолжать говорить. — О, они не вернутся за нами, не так ли?       — Весьма вероятно. Кроме того: автор, похоже, один из первых жителей деревни Аару. Он ничего не сказал о находящихся здесь механизмах.       — Я уверен, что видел что-то там сзади… Я еще раз проверю.       В самом конце небольшой камеры Кавех наклонился и обнаружил пропасть с узнаваемым голубым светом на дне. Он решил, что это должно что-то делать с лифтом, и спрыгнул вниз.       — Аль-Хайтам! — громко позвал он, — иди сюда! Я нашел кое-что! И не тяни целую вечность…       Как и предсказал Кавех, появился аль-Хайтам. Он огляделся, но голос Кавеха привлек его внимание.       — Здесь, внизу, — снова позвал он, — я застрял.       — Ты сказал, что нашел что-то. — Разочарованно вздохнул он.       — Ты бы не пришел сюда, если бы я сказал тебе сразу! Эй, не смей бросать меня! Я нашел кое-что, но мне нужно выбраться отсюда прямо сейчас!       — Ты так хорошо меня знаешь. Поздравляю. — Его голос выдавал крайнюю степень усталости. Он протянул руку и поймал сопротивляющегося ученого.       — Ты можешь просто заткнуться и взять меня за руку? Поторопись, здесь скарабеи, я с ума схожу… — его схватил за руку крайне развеселившийся аль-Хайтам. — Прекрати смеяться над моими страданиями! Я потяну тебя вниз вместе с собой и посмотрим, каково это!       — Не очень находчиво, как по мне.       — Я тебя точно не спрашивал, но ты посчитал нужным прокомментировать. — Он вытер пыль о низ своего зеленого мундира, затем посмотрел в другую сторону. — Ладно, у меня есть идея. Там внизу есть луч и какая-то невидимая стена.       — Невидимая стена? — Он недоверчиво поднял бровь на Кавеха.       — Тебе не обязательно знать, откуда я знаю.       — Я думаю, что знаю.       — Просто следуй за мной! Будь хорошим младшим и не сомневайся. — Он прошел к другой стороне зала и встал лицом к надиру. Ему совершенно надоело это место, и это был только первый день. Он твердо решил, что больше никогда не будет слушать аль-Хайтама.       Аль-Хайтам был статичным, неизменным, а Кавех — динамичным и немного наивным; каким-то образом они работали вместе. Нет, не обязательно в духе сотрудничества. Скорее, они создавали бесконечный цикл: Кавех предлагал решение, а аль-Хайтам говорил ему, что оно определенно не сработает.       Этот человек представлял угрозу для общества; по словам аль-Хайтама, непреодолимый хаос. Но это просто сработало. Он еще не мог полностью понять методологию, но она заинтересовала его. После большого количества проб и ошибок что-то щелкнуло, и синий свет показал, что лифт снова работает.       — Что ты несешь? — его взгляд упал на то, чем была эта вещь, которую держал в руках Кавех. Они оба с поднятым настроением возвращались к лифту, откуда пришли.       — Это? — он поднял квадратной формы предмет со следами пятен, покрытый грязью. — Я подумал, что это стоит взять с собой. Все здесь имеет форму треугольника, верно? А это — нет. Ну… — Затем он принялся подробно рассказывать об архитектуре руин, и аль-Хайтаму ничего не оставалось, кроме как слушать.       — Не возражаешь, если я спрошу, но каков был твой мыслительный процесс? — с любопытством спросил аль-Хайтам, пока они стояли на движущейся платформе, возвращаясь на поверхность.       — Это не важно, давай просто уйдем отсюда!       Пока лифт поднимал их наверх, аль-Хайтам похлопал по плечу тяжело дышащего Кавеха. Его лицо было таким бледным, что младший сделал шаг назад, чтобы не испачкать одежду рвотой.       — Ты умнее, чем кажешься, — почти удивился он коллеге из Академии, хотя и понимал, что если бы он был действительно пустоголовым, то не был бы с ним в совместном исследовательском проекте в пустыне. Кавех был застигнут врасплох двусмысленным комплиментом. — Тебе удалось нас оттуда вытащить.       — Конечно, да! — воскликнул он, явно и гордо, — В конце концов, я хорош в головоломках и тому подобном.       — Ну, если не обращать внимания на огромное количество панических атак, через которые ты прошел, то да, можно так сказать.       — Ты так неблагодарен к своим старшим… Ты ко всем так плохо относишься? — нахмурился он.       — Напротив, я не заморачиваюсь по поводу отношения с другими.       — И что это значит?       — Я оставлю это на твое усмотрение.       — Нет причин для того, чтобы быть таким скрытным… — Внешний холод внезапно ударил его. Пронизывающий воздух опустился на его лицо в виде красных облаков, и он задрожал.       — Нет причин для тебя быть настолько открытым, чтобы твой мозг вывалился наружу.       — Знаешь что? — Кавех ускорил шаг и поспешил уйти. — До никогдашней-встречи!       — Увидимся. — Бросил он в сторону своего вспыльчивого старшего.

***

      В остальном исследовательский проект прошел более или менее по плану. У них была своя изрядная доля мелких ссор и разногласий, но в конечном итоге именно эти аргументы пролили свет на ошибочность теорий, тем самым непреднамеренно обеспечив очень стабильный успех.       Бесконечный мозговой штурм Кавеха и аналитический и критический подход аль-Хайтама дополняли друг друга до такой степени, что они практически сами вели весь проект, просто споря. Если бы только они были более зрелыми — все думали коллективно, но ни разу не упомянули, чтобы не помешать собственному успеху, что, очевидно, соответствовало классическому стилю Академии, — из них могла бы получиться исключительная пара ученых.       Казалось, что они просто не могли сойтись во взглядах по одному вопросу, и все же они не были такими уж разными. Резкая разница в их соответствующих подходах всегда присутствовала в том, как они вели свои дебаты, но их цели были одинаковыми. Это был не просто вопрос перспективы, это также была возможность предоставить значимую линзу, чтобы видеть сквозь нее и хорошо работать вместе в команде.       Когда двое ученых паковали вещи, чтобы навсегда покинуть пустыню, аль-Хайтам не мог не заметить устройство, которое Кавех держал с необычайной осторожностью. Эта «штука» была похожа на какой-то чемодан, покрытый золотисто-белой эмалью, только что очищенной от грязи.       — Почему ты берешь с собой этот механизм? Он выглядит так, будто не подлежит ремонту. — прокомментировал он. Почему-то он не возражал начать разговор с Кавехом. Уже одно это действие заставило человека погрузиться в самоанализ; зачем ему раздражать себя?       — Нет, я позже расспрошу об этом в Академии. Уверен, мы сможем подлатать эту мелочь, — его тонкие пальцы погладили футляр. Он имел интригующий вид.       — Тебе стоит передохнуть. Что ты собираешься с ним делать? Тебе вообще разрешено забрать его домой в качестве сувенира? И… мелочь? — Нахмурив брови, он еще раз взглянул на то, что казалось неисправным устройством.       — Не сомневайся в моей формулировке! У него есть душа… мне любопытно узнать, что это такое, а высшим не обязательно знать, — он почти благожелательно прижал его к себе, как родитель, — для чего ты меня допрашиваешь?       — Я полагаю, что могу испустить его в отчете. Но это будет стоить тебе одной-двух услуг. — Он казался глубоко задумавшимся, но на самом деле ему нравилось дразнить Кавеха. Он понял, что неестественно спонтанно отвечает Кавеху. — Это будет справедливо.       — Способ шантажировать меня… Погоди, отчет? Ты все записывал? — спросил он. Аль-Хайтам достал блокнот, исписанный торопливым почерком.       — Для этого мы и приехали сюда. Естественно, не всегда все идет по плану, но я учел удачу, когда согласился на эту миссию.       — Ты безнадежен… — он сжал переносицу.       — Нам пора уходить, иначе они оставят нас здесь, на этот раз по-настоящему, — только и сказал он, и Кавех кивнул в знак согласия.

***

      — Ваше здоровье! — Кавех чокнулся полными вина бокалами. Это был какофонический звук, растворившийся в воздухе. — За наш успех!       — Ваше здоровье. — Он повторил фразу с самым слабым гнусавым смехом. Радостная энергия Кавеха была заразительна. Пожалуй, даже аль-Хайтам мог время от времени находить удовольствие в веселье, хотя и не подавал никаких признаков этого.       — Это улыбка? — Он наклонился вперед, чтобы рассмотреть лицо аль-Хайтама, которое к тому времени вернулось к своему обычному, жесткому состоянию.       — Нет, у тебя точно галлюцинации. — В кои-то веки он немного ослабил свою бдительность. Его спина была твердо вжата в кресло, руки сложены перед грудью. — Возможно, тебе стоит пройти обследование. Ты, наверное, подхватил какую-нибудь заразу в пустыне.       — Ты такой неромантичный! — он пренебрежительно махнул рукой в сторону молодого человека, — Тебе действительно нужно немного развлечься. Мы заслужили это, разве не так?       — …Неромантично? Серьезно? — его хмурый взгляд сменился беспечной и короткой ухмылкой.       — Да! А ты вообще куда-нибудь ходишь? — спросил он совершенно искренне. На этот вопрос он ответил недовольным взглядом и разочарованным жестом.       — Нет. Это хлопотно.       — Тогда почему ты здесь?       — Это то, о чем я задавался вопросом последние десять минут с тех пор, как мы прибыли.       — Никто никогда не учил тебя веселиться, да? — спросил Кавех. Он считал, что необщительность аль-Хайтама невыносима, и поэтому поставил перед собой задачу на эту ночь вывести человека за пределы его зоны комфорта.       — Мне не нравятся такие шумные посиделки.       Аль-Хайтам уверенно держал свою чашку в одной руке, двигая ее по столу взад-вперед, не сводя глаз с напитка. Кавех был сыт по горло и призывал другого быть более безрассудным; он мог сказать, что аль-Хайтам достаточно радикален, когда это необходимо, так почему же веселье должно быть исключением?       — Чего ты ждешь? Вино само себя не выпьет! С таким же успехом ты можешь заставить меня выпить и твой! — Его предложение было настолько нелепым, что аль-Хайтам наконец согласился и сделал глоток.       — Довольно неплохо. — Признал аль-Хайтам. Кавех выпил за это, после чего вытер уголок рта.       — Точно! Я бы не стал водить тебя куда попало. Бар Ламбада — лучший во всем городе Сумеру, это точно!       — Интересный выбор. Я не нахожу это очень… расслабляющим. Не стесняйся убеждать меня в обратном.       — О, я выпью! Ты забудешь, что когда-либо в своей жизни ненавидел ходить куда-нибудь выпить.       Это было приятное время, когда аль-Хайтам снял с себя обязанности и занялся жизнерадостными препирательствами. Небольшие разговоры на заднем плане, кончики пальцев, отбивающие ритмы музыки, и непрерывное жужжание его старшего стали менее раздражающими факторами.       — Скажи, аль-Хайтам, мне интересно, — его взгляд скользнул по мужчине через стол с крошками на щеке, — что ты будешь делать после выпуска?       — У каждого человека должна быть цель. Даже у меня, но я полагаю, что это не так уж традиционно.       — Например? Какого рода…       — Не такого рода амбиции, нет. Напротив, как ты можешь предположить, я не ставлю перед собой высоких целей, когда речь идет о репутации и тому подобном. Я хочу искать истину, на которую я действительно способен. И… я хочу зарабатывать достаточно, чтобы позволить себе уютный и комфортный образ жизни. Я хочу позволить себе рутину.       — Я бы не догадался, — икнул он. — Даже если я не понимаю, чем это привлекательно, я надеюсь, что однажды ты достигнешь своей цели. Что касается меня, я хочу стать еще более великим… Я хочу достичь чего-то. Великих вещей. Большего, чем Мавзолей, большего, чем Божественное Древо. Я хочу заставить людей увидеть красоту в жизни. Но, ты знаешь этих людей из Академии… это непростая толпа.       — Ты очень амбициозен.       — Ты меня поддержишь? — спросил он с полным ртом питы.       — Сейчас ты начинаешь остроумничать. Я не могу тебе этого обещать. — Он уставился на Кавеха, вино медленно вливалось в него, чем больше он смотрел на него. Белокурый пьяница подманил аль-Хайтама ближе, и тот осторожно наклонился.       — Ах, ты такой зануда… что ж, я поддержу тебя, — игриво-причудливая ухмылка на его лице сказала больше, чем его слова.       — Я не могу требовать этого от тебя. На самом деле, я не думаю, что мне нужна именно твоя поддержка.       — Ерунда, — усмехнулся он, — как только я покажу тебе, как это делается, ты увидишь смысл и в моих желаниях. Я не хочу прожить жизнь в режиме автопилота.       Аль-Хайтаму нечего было сказать. Это заставило его задуматься на минуту или две. Прежде чем он успел дать образованный ответ, Кавех уже напевал и раскачивался в другом месте, прося ещё выпить.       Достаточно скоро Кавех опустил руки на стол и положил на них свою усталую голову, не в силах больше танцевать и петь. Аль-Хайтам ждал, пока он устанет; этот человек продолжает ставить себя в неловкое положение своим длинным языком. Молодому человеку не потребовалось много времени, чтобы понять суть личности Кавеха.       — Ты легковес, — констатировал Аль-Хайтам: -… тащишь меня в таверну только для того, чтобы кто-то отвел тебя домой. Скандально. — Усмехнулся он, и, возможно, его вздох оставил в воздухе след хмельного настроения.       — М-м-м… — он поднял усталые горящие глаза, застенчиво наклонив голову и выставив напоказ свое красное лицо. Это было почти мило, потому что он потерял свою суровую маскировку. — Ты должен был выпить со мной, аль-Хайтам.       — Да, но я не напиваюсь, как ты. И кто тогда проводит тебя домой? Не самый приятный способ обращения со своим спутником, — заявил он с легким наигранным возмущением и смешком. Он намеренно сказал это так непринужденно, зная, что опьяневший Кавех уже не в состоянии осмыслить эти слова. Он просто воспользовался ситуацией. — Не стоит расслабляться. Я не намерен баловать тебя своим неусыпным вниманием.       — Эй, я никогда не просил об этом. Ты дал мне это как… м-м-м, подарок. — Икнул он, а затем уткнулся лбом в руки и потер запястье, чтобы облегчить головную боль. — Ты звучишь взволнованно. Если бы я не знал тебя лучше, я бы неправильно истолковал это как беспокойство!       — Интерпретируй это как хочешь. — Он оставил вопрос открытым, почти как вызов, специально созданный для Кавеха; он чувствовал, что к этому моменту это войдет в привычку: — Мы должны скоро отправиться домой. Где ты живешь?       Кавех задохнулся. Аль-Хайтам не понял, отчего.       — Ты же не собираешься затащить меня в постель, как только я немного напьюсь? — спросил он с такими красными щеками, что помидор побледнел бы по сравнению с ними.       — Я бы не затащил тебя в постель, даже если бы ты был последним живым человеком.       — Ой… — он сделал вид, как будто его ранили в сердце, а потом рассмеялся. — Так холодно. Ты такой жестокий, аль-Хайтам. — Его лицо густо покраснело, но, должно быть, в этом был виноват алкоголь. — Мне что, еще и учить тебя, как найти себе пару? Ты совсем не умеешь флиртовать.       — У меня нет времени на подобные фривольности, но… почему именно я пытаюсь объяснить это человеку, который даже не умеет пить? — улыбка случайно прокралась на его лицо.       Когда Кавех рассмеялся ему в лицо, его сердце пропустило удар.       Та ночь была почти как первая любовь.       Но это было более пьянящее чувство, чем первая любовь. В буквальном смысле.       В конце ночи аль-Хайтам должен был отвести Кавеха в общежитие после того, как он отключился в таверне, а затем вернуться к себе домой. По дороге домой он прокручивал в голове эту ночь, как повторяющийся сон.

***

      После этого они чудом часто сталкивались друг с другом.       Однажды, в Доме Даэны, Кавех что-то записывал, но тут же выбросил бумагу в урну. Он взял себе другой лист бумаги и начал черкать — скорее, оттягивать время — вместо того, чтобы заняться выполнением своего задания над открытой книгой.       — Редко можно увидеть, как ты занимаешься здесь. — Возле него раздался знакомый голос. — Для чего это? — Это явно был аль-Хайтам. Кавех вскинул голову и скомкал листок бумаги, когда мужчина подошел ближе. Это было настолько быстро, что стало неловко.       — Э-э, официальные вещи. Административные, возможно. Это просто… сложно. Они ожидают, что я напишу эссе, но аль-Хайтам, я художник, а не писатель.       — Неужели? Они любят пользоваться фразами, чтобы компенсировать отсутствие сути в том, что они хотят сказать, — объяснил он, на что Кавех отреагировал забавным и недоуменным смехом. — Просто копируй это. Это легко. — Пожав плечами, он сел рядом с Кавехом.       — Ага. Так вот откуда у тебя такое отношение, ведь ты тренировался быть таким же невыносимым. С чего ты взял, что ты чем-то отличаешься? Честное слово, ты такой лицемер, — обвинил он аль-Хайтама, — Как будто ты не бросаешься подобными фразами в адрес других. Чаще всего ты используешь фразы как оружие против наивного невежества.       — Их замешательство вызывает у меня улыбку.       Его старший сузил глаза.       — Я просто шучу, — добавил он, чтобы разрядить напряженность.       — Твой юмор совсем испорчен, — он взял еще один лист бумаги из блокнота, который хранил. Если бы кто-то заглянул в его личные вещи, то увидел бы только миллионы рисунков и заброшенных черновиков.       — Я не понимаю, как мои формулировки можно считать заумными. Мне кажется, они достаточно просты и содержат достаточно смысла, чтобы произносить их осознанно.       — Может быть, тебе стоит смириться и иногда разговаривать с другими, как нормальный человек. — Кавех скрестил руки в обороне: — Возможность объяснять вещи на языке непрофессионала гораздо полезнее, чем бросаться на них чрезмерно сложным академическим диалектом только для того, чтобы принизить простых людей за то, что они знают хуже.       — Это упрощенный способ мышления. Если они действительно заинтересованы, почему я должен умолчать ради них? Смысл в том, чтобы приобретать знания. Вряд ли можно увлечься чем-то, когда оно состоит из понятий, которые ты уже знаешь. Кроме того, моя речь не красноречива, а состоит из фактов.       — Ты думаешь, это упрощение? Мне кажется, твое мышление слишком прямолинейно, и вдобавок у тебя есть предубеждение относительно комплексности.       — Просвети меня, почему это тебя так беспокоит? Насколько мне известно, добавление сложных элементов приводит к более реалистичному и точному повествованию. Я не виноват, если это вызывает у тебя головную боль.       — По крайней мере, я принимаю во внимание другие вещи, в отличие от тебя. Точно, я забыл, что ты из Хараватата. Ты, конечно, преисполнен самодовольства, когда речь заходит о языке. — С усталым вздохом он подпер переносицу. — Кстати говоря, мне все еще нужно написать рекомендательное письмо. И нет, ты не обязан его рассматривать! — Его паранойя оказалась выше всяких похвал. Аль-Хайтам был для него как огонь для бензола.       — Конечно, если тебе не нужна помощь, я не буду помогать. Ну, мой обеденный перерыв закончился. Я бы с удовольствием остался здесь и послушал бы твою болтовню, но, боюсь, лекция зовет.       — Не сомневаюсь. В любом случае, после того, как я закончу с этим, мне предстоит заняться репетиторством, — он указал большим пальцем на другой пустой стол.       — Ты репетитор?       Это был именно тот ответ, на который надеялся Кавех, и аль-Хайтам знал это.       Малоизвестный факт заключается в том, что аль-Хайтам был более эмоционально умен, чем считалось. Более очевидный факт заключается в том, что большую часть времени он не беспокоился.       — Не удивляйся, я архитектор! — хвастался он.       — Еще нет. — Поправил он ученика Кшахревара, который был на третьем курсе. — А что у тебя в портфолио?       — Ну подожди, аль-Хайтам, — его вдруг охватила страсть, — однажды я создам шедевр, с которым даже ты не сможешь сравниться.       — Нет, если ты постоянно будешь откладывать работу над диссертацией. Я удивлен, что с твоим графиком у тебя есть время на… внеклассные мероприятия. В конце концов, ты только истощишь себя ради всех остальных, — сказал он. Кавех знал, что в этот раз он был прав.       — Ну, они любезно попросили меня помочь им, и я им посочувствовал. Я не всегда был подкован в математике, поэтому я понимаю их борьбу.       — Ты должен начать сопереживать своим собственным страданиям, Кавех. — Он всегда предполагал, что кончиной Кавеха станет его собственная неумолимая благотворительность.       — Ты, скорее, просто считаешь меня глупым.       — Я не думаю, что ты глупый. Мы бы ничего не обсуждали, если бы это было правдой. Перестань делать поспешные выводы, потому что именно это глупо. — Сказал он. Настолько прозаично, что это довело Кавеха до белого каления, даже если это был своего рода комплимент…       — Трудно не делать этого, когда ты постоянно и упорно преуменьшаешь мои усилия.       — Это не было моим намерением в первую очередь, — выразил он свое недоумение, — я просто не согласен с тобой в большинстве вещей. Это не значит, что я думаю о тебе плохо.       Прежде всего, аль-Хайтам — индивидуалист. Ни в коем случае он не думает меньше о простых людях, но он также по-существу против толпы. Он скорее останется один на своей стороне, чем согласится с чем-то, с чем он не согласен, а это большинство. Кавех не был в большинстве и не разделял взглядов аль-Хайтама. Это делало его особенным.

***

      Дважды и трижды; по дороге на лекции они совершали бесчисленные прогулки по саду Разан. Минуя каждую беседку, кругом расцветали падисары, словно желая подслушать; но на самом деле это был их сезон.       Кавех напевал и улыбался, продолжая рисовать, едва замечая своей привычки. Аль-Хайтама это не беспокоило, но в конце концов он задался вопросом, что именно в искусстве имеет смысл и вызывает радость.       — Почему ты рисуешь? — спросил аль-Хайтам, завязывая очередной разговор. Он никогда не понимал, в чем смысл такого мимолетного занятия.       — Это самовыражение. Терапия. — Блондин резко переключенный с одного занятия на другое, не нашел нужных слов, чтобы объяснить и убедить такого нетворческого человека, как аль-Хайтам, в его предназначении. Но он сделает это, если это будет последнее, что он совершит.       — Правда? Как это можно считать терапией, когда все, что я слышу об искусстве косвенно, это твои стенания о том, какая уродливая получилась работа? И посмотри на свои руки, — он словно целенаправленно искал предлог, чтобы взять его руку за запястье, — уголь. Грязно.       — О-отпусти! — Старший легко начинал волноваться, и ругался, как ребенок, и, конечно, все время ругался.       — Картины, узоры — пища для художественных наркоманов, а остальные остаются голодными. — Аль-Хайтам продолжил, отпустив запястье Кавеха. — Искусство устаревает без постоянного воспринимающего. — Отметил он.       — Как бы долго это ни длилось, оно радует глаз. Нет ничего постыдного в том, чтобы наслаждаться лучшими вещами в жизни. — Кавех сказал без колебаний. — Мало того, это выражение вещей, находящихся за пределами нашего понимания.       — И какая от этого польза? Это путь к еще большему излишеству абстракций. Любой избыток приводит к неизбежному упадку. Идеалисты вроде тебя захлебываются от собственного мастерства.       — Ни в коем случае! Неужели тебе совсем не известно океанское чувство? Это мой моральный долг — успокоить душу. Суть искусства — эмоции. Это не то, что ты сможешь понять. — Скрестив руки, Кавех выразил недоумение.       — Даже если бы «душа» существовала, ты бы умер вместе с ней, — снова возразил он.       — Я и есть моя душа. — Сказал Кавех. — Просто в процессе я отвлекаюсь на эти земные прогулки.       — Моя душа — это не я. — Аль-Хайтам опроверг. Снова.

***

      Четвертый, пятый и так далее; они обсуждали бытовые детали так же, как опыт. В последнее время Кавех посвятил большую часть своего свободного времени, не ограниченного графиком, работе над собственным побочным проектом; устройство, которое он нашел в храме. Он работал сверхурочно в классе Академии после того, как его сверстники уже покидали здание.       — Тебе уже удалось починить этот механизм? — Бесцеремонно спросил аль-Хайтам, положив руку на плечо ничего не подозревающего Кавеха. Тот вздрогнул, но быстро переключил внимание. Ему было интересно, как аль-Хайтам нашел его. Либо он следил за ним, либо он был не так хитер, как ему казалось.       — Работа идет полным ходом. Я приятно удивлен, что ты все еще помнишь, — он заменил расшатанный винт. — Я понимаю, что давно тебя не беспокоил, но не возлагай больших надежд, аль-Хайтам, — он подергал и пошарил одолженными инструментами. Он взглянул на аль-Хайтама и почувствовал, как жар приливает к его щекам.       — И что ты собираешься с ним делать?       — Я назову её… Мехрак, — сказал он. Он был слишком отвлечен, чтобы вести этот разговор как следует.       — Не только это. — Он чувствовал, что его держат в неведении. Он все еще хотел узнать больше, поскольку Кавех уделил этому гораздо больше времени, чем он ожидал от своего старшего. Аль-Хайтам считал, что он тоже должен узнать, что в нем такого особенного и каково его предназначение. Его бы не удивило, если бы он был для украшения, но это предположение было далеко не единственной из причин.       — Я провел несколько тестов — предварительные эксперименты тут и там. При соответствующей модификации из нее получится превосходный картографический инструмент. Но я хочу и дополнительных изменений, только представь, если бы я мог использовать ее для своих повседневных дел, или, например, даже общаться с ней, или что-нибудь еще! Технология Сумеру — единственная в своем роде, поэтому все это должно быть возможно и…       Бла, бла, бла — раз он начал, то мог бы продолжать часами, но со всей этой страстью, наполняющей его голос и слова, слушать было не скучно, было трудно не слушать. Аль-Хайтам цеплялся за каждое произнесенное слово, как воздушные змеи в небе. Даже если он притворялся занятым и незаинтересованным, он усваивал информацию. В конце концов, у Кавеха была очевидная склонность к технологиям. Он был изобретателем и не был скупым в использовании своих средств.       Благодаря усилиям, которые он приложил к этому, время его раскрытия наступило намного быстрее, чем первоначально думал Кавех. Он разукрасил её блестящими деталями и новой цветовой палитрой; зелень и бледное золото. Он был мастером многих ремесел.       Несколько дней спустя он нашел аль-Хайтама днем ​​и утащил его продемонстрировать устройство в уголке библиотеки, уединенном и довольно интимном.       — Аль-Хайтам, ты должен это увидеть! Я исправил это! — Гордый ученик Кшахревара поднял свою гордость и радость Мехрак, стремясь продемонстрировать творение.       — Что исправил?       — Мехрак, смотри! — Он нажал на середину чемодана, и его части разошлись на четыре отдельные трехмерные части.       Маленький технологический блок издал звенящий звук, открываясь. У него было… какое-то лицо, встроенное внутрь? Его глаза освещали черный экран неоново-зеленым светом, пока оно левитировало. Мехрак выглядел как цифровая версия Феи. Это был не жалкий кусок выброшенного инструмента, который он нашел, а зарождающаяся личность.       — Ты сделал это. Я впечатлен, — признал он. — Эти глаза достаточно пугающие, чтобы отпугнуть любого, кто захочет с тобой связаться. — Он добавил язвительный комментарий, чтобы компенсировать сказанное ранее.       — У нее определенно больше мимики, чем у тебя! Далеко не идеально, но я доволен. О, и посмотри на это, — он махнул рукой на Мехрак, и она начала всплывать. — Я попросил друга из Спантамада, обладающего дендро Глазом Бога, влить в нее элемент дендро. Ты знаешь, что я не так физически силен, как ты или кто-либо другой, так что помощник — это именно то, что мне было нужно!       — Только не расслабляйся. — Подумал он вслух.       — Разве ты не можешь хоть раз порадоваться за меня?       — Я рад за тебя. Но ты не должен пренебрегать своими физическими способностями. — Он осмотрел Мехрак с близкого расстояния. — Могу я спросить, во что тебе обошелся этот маневр с точки зрения запаса знаний?       — Нет, я не использовал ничего подобного, — покачал он головой, чтобы опровергнуть эти заявления, — Ну, я мог прибегнуть, а мог и не прибегнуть… к паре запрещенных или, ну, табу документов. Но я не использовал их ни для чего вредоносного! Так что перестань тыкать в меня пальцем…       — Нарушить закон Академии только для того, чтобы удовлетворить свои желания? Возможно, мы похожи больше, чем я предполагал. — Смутная улыбка была тем одобрением, в котором нуждался Кавех.

***

      В сотый раз; они отправлялись на прогулку на закате — потому что Кавех утверждал, что это более атмосферно — и не возвращались домой по крайней мере до полуночи. Два ученых, противоположные, как плюсы и минусы, в конечном счете оказались в завораживающем вихре — беглые взгляды на гавань под звездными ночами, созерцания Порт-Ормоса на горизонте в сверкающей воде. Его живописное отражение было похоже на ясный сон в бодрствующем состоянии. В окружении зеленеющей, сочной природы Кармафалы в сумрачную погоду, когда легкое дыхание летнего бриза овевало их волосы, они устраивались на краю порта, оставляя шумный город позади. Больше травы, больше воды и меньше людей — именно то, что им было нужно для отдыха.       — Смотри, — сказал он, приближаясь к аль-Хайтаму сзади. Внезапно он чувствует, как что-то легкое ложится на его голову. — Я сделал венок из цветов.       — Это смешно…       — Моя мама научила меня их делать, это, наверное, единственное наследие, которое она оставила после себя. Я знаю, что ты не ценишь мои увлечения, но ты должен пойти посмотреть сам. Хороший аксессуар может сделать даже такого, как ты, привлекательным. Довольно мило. — Он явно надкусил конец последнего предложения.       — Ты думаешь я выгляжу… мило? — прищурив глаза, он посмотрел на Кавеха.       — Нет! Я сказал, что цветы милые, и поэтому они заставляют тебя выглядеть мило. Кстати, о поспешных выводах…       — Это то же самое.       — Нет, это не так!       — Продолжай говорить себе это. — Он отклонил отрицание Кавеха.       — Тогда посмотри сам! — Он схватил аль-Хайтама за руку и потащил к берегу. Аль-Хайтам заметил свое отражение, искаженное шумно качающимися волнами. Цветочная корона действительно была хороша. — Тебе не кажется, что это красиво? — Спросил он, и глаза его засверкали от нежности. Аль-Хайтам украдкой взглянул на него: чем больше ему хотелось отвести глаза от светловолосого молодого человека, тем меньше он мог сосредоточиться на чем-либо, кроме него.       — М-м-м. — Пробормотал он.       — Ты что, не слушаешь? — Прошептал он себе под нос, почти обидевшись.       Он всегда был таким красивым? Манящий, смесь сладости и столовой ложки специй… ну, возможно, переизбыток специй.       — Ну, пока ты не обращаешь внимания, я могу делать с тобой все, что захочу, а? — его рука провела по щеке аль-Хайтама. Тот немедленно отреагировал на необычное физическое ощущение и схватил Кавеха за запястье, чтобы оттолкнуть его. В тех редких случаях, когда это случалось, аль-Хайтам чувствовал всевозможную дрожь от его прикосновений. Будь то легкое прикосновение к его плечу с мольбой о внимании или толчок локтем в бок. Как это ни прискорбно, но эти физические чары затмевали его рассудок.       — Даже не думай об этом.       Откинувшись на травянистое поле, аль-Хайтам так и не снял подарок Кавеха.       — Моя голова кажется такой голой по сравнению с тобой сейчас, — выдохнул он, выдавая желаемое за действительное, — напомни мне, чтобы я купил себе милое маленькое украшение позже.       — Зачем тебе это?       — Тебе не кажется, что я выгляжу… простовато? — его пальцы возились с короткой травинкой, пока он устраивался в сидячем положении со скрещенными ногами. Кавех заставил луг выглядеть лучше, чем он был. Его вопросы были бессмысленной попыткой привлечь внимание аль-Хайтама.       — Я так не думаю. Если тебе нужно что-то в этом роде, попробуй вот это, — он подобрал с земли ближайшее простое сиреневое перо и сунул его Кавеху за ухо.       — Какой же ты простак! Но… на самом деле это выглядит не так уж плохо, не так ли? — Настала его очередь посмотреть на свое отражение. Он был приятно удивлен, увидев, что само перо отлично сочетается с их формой Академии, как он и предполагал. — Фу, мне нужно подстричься… — прохрипел он перед «зеркалом», обеспокоенный длиной своих волос, из-за которой его лицо и шея перегревались в климате Сумеру.       — Почему? По-моему, выглядит неплохо, — не удержался он от безобидного намека. Этого было достаточно.       Кавех больше никогда не стриг волосы.

***

      Впервые на последнем курсе Кавеха они встретились, когда он покрывался морщинами и седыми волосами в Доме Даэны. Его дыхание было приглушенным, и он никак не мог рассеять свои тревоги и неуверенность, но Кавех был непреклонен. Благодаря натиску системы Акаши, библиотека была преимущественно заброшена и не использовалась студентами других Даршанов. Все эти знания хранились и распространялись по всему Сумеру, но архитектор не может полагаться на сеть для составления чертежей.       Кавех делал наброски своей диссертации, в то время как аль-Хайтам продумывал целую тираду цитат, которые ему следовало бы окультурить. Он составлял ему компанию перед лекцией, читая книгу в этой его особой сидячей позе, когда понял, что Кавех снова медлит.       — В таком состоянии ты был бы полезнее в коме, — заметил он.       — Я бы хотел быть в коме, аль-Хайтам. — Из его рта вырвался блуждающий зевок.       — Тебе стоит передохнуть. Если ты будешь продолжать в том же духе, то вместо людей увидишь цифры.       — Нет, я не могу, у меня нет времени! — Паника, паника, паника; выпускной был благословением и бедствием одновременно. — Я должен бодрствовать!       — Если ты настаиваешь. У меня есть чувства к тебе. — Беззаботно заявил Хараватат.       — …Что? — Карандаш, которым пользовался Кавех, выпал из руки. Он тут же моргнул несколько раз подряд, ковыряясь в ухе, пытаясь убедиться, что не испытывает симптомов безумия.       — Например, я чувствую раздражение из-за твоего своенравного поведения.       В комнате воцарилась тишина, но вскоре разнеслись возмущенные насмешки Кавеха.       — Вау. Просто вау. — Его рот был широко открыт, прежде чем острая дрожь по спине заставила его вернуться к реальности.       — Это дало тебе достаточно адреналина, чтобы не спать еще час, не так ли?       — Я никогда не смогу разобраться с твоим странным, диковинным чувством юмора. — Он приложил руку ко лбу, чтобы скрыть затаившуюся нервозность. — Нехорошо с твоей стороны шутить с такими вещами…       — Это была не шутка. У меня есть к тебе чувства.       — Ладно, остальное держи при себе!       — Хорошо. Тебе просто придется полагаться на себя.       — Как бы я тебя иногда не ненавидел, мне есть о чем тебя попросить, и выслушай меня, — начал он, — обещай мне, что придешь на мой выпускной. — Произнес он. Аль-Хайтам посмотрел на него с любопытством, слегка наклонив голову.       — Зачем? Это все мишура, замаскированная под роскошное мероприятие. — Сказал он как всегда прямолинейно.       — Если бы ты мог, ты бы даже не посещал свои… — невозмутимо предположил Кавех.       — Это верно.       — Но это же ты! Ты бы пришел навестить своего друга, верно? — он с надеждой посмотрел на младшего.       — Друга? — Он поднял бровь.       — Разве мы не друзья? — Кавех озадаченно посмотрел на него. Он наклонился от сутулости и почесал затылок. Ведь они проводили вместе больше времени, чем незнакомцы и у них было нечто большее, чем у знакомых.       — Полагаю, ты можешь называть это так. — Сердце аль-Хайтама забилось быстрее, стремительно стуча в груди.       Он обнаружил, что ошеломлен мелочами.       Увидев Кавеха в холле, он думал об этом весь оставшийся день, а когда Кавех посмотрел в его сторону и восторженно помахал рукой, у него свело живот.       Кавех был острым, слишком восприимчивым, на самом деле. Он понимал человеческие эмоции и то, как они отражаются на лицах людей. Аль-Хайтаму не нужно было ни знать, ни заботиться об этом. Он был загнан в угол.       Любой, кто долго пробыл в Академии, мог это понять: аль-Хайтам был не из тех, с кем можно вести оживленные беседы, если только вы не Кавех. Большинство их увлекательных бесед не происходило на виду у всех, но достаточно людей были свидетелями их разговоров в стенах Академии.       Кавех, как известно, хорошо стоял на своем против аль-Хайтама — того единственного человека, которого люди не осмеливались ставить под сомнение, — и привел несколько убедительных аргументов. Просто жаль, что интеллектуалы не размышляли над его мыслями достаточно долго, чтобы они стали общепринятыми.       — Я подумаю. — Он закрыл книгу и встал с раздраженным вздохом. Он кивнул Кавеху, как обычно, чтобы попрощаться, держа книгу подмышкой.       — Аль-Хайтам. — Кавех окликнул его, прежде чем мужчина вернул стул на место. — Я знаю, что ты ненавидишь общение, такой эксцентричный мальчишка, так что… спасибо.       — Ты действительно должен бросить это. Ты всего на два года старше меня… старик.       — Ты… — выдохнул он.       — До встречи.       — Ты должен извиниться передо мной! Эй! — Крикнул он ему вслед, но аль-Хайтам уже исчез из поля зрения.       Они спорили без конца, но это было безвредно. Все ссоры были сладкими пустяками. Поняв это, аль-Хайтам оказался в странном затруднительном положении.

***

      В последний раз это была не дискуссия, мелкий спор и не препирательство, а спор, который никогда раньше не доходил до такой точки, ни разу не достигая апогея их разногласий вот так. Они стремились понять собственные взгляды, учитывая, насколько они были полярными противоположностями. Это не продлилось вечно.       Совместные исследования были обычным и широко распространенным явлением, и эта пара ученых провела множество исследований на протяжении многих лет. Это должно было быть то же самое. Они распались из-за политики жилищного строительства.       Кавех хотел обеспечить равную и справедливую систему и возможности для менее обеспеченных. Он мечтал о признании через свое искусство и стандартизации через свою доброжелательность. Аль-Хайтам хотел справедливой, практической основы. Кавех назвал его бессердечным. Кавех хотел переделать и угодить. Аль-Хайтам хотел функциональности. Аль-Хайтам назвал его мечтательным и наивным. И так далее, и так далее…       Они были незрелыми. Некоммуникабельными. Зациклены на своих собственных мыслях.       Снова возвращаемся в Дом Даэны, пытаясь догнать другого к выходу. Они говорили, спорили и выходили из себя, но никто из них не слышал друг друга.             — Не это мы планировали! Ты серьезно взял все, что мы сделали, и переделал это ради чего? Как ты хочешь, чтобы мы закончили это вместе, если ты не можешь потрудиться взять меня с собой и позволить мне просмотреть нашу совместную работу?       — Я думал, что это будет самый справедливый способ распределения домов. Я не думал, что это будет такой большой проблемой, поскольку ты ничего не сказал об этом, когда я спросил, намного раньше, чем представил готовую работу.       — Ты можешь думать о ком-то еще, кроме себя? Я говорил тебе бесчисленное количество раз! Я говорил тебе, что это была моя мечта. Что это важно для меня. Если хотя бы один ребенок будет расти в лучших условиях, чем я…       — Это было нереалистично, и я говорил тебе… — он сделал глубокий вдох, его голос сломался на полпути, и Кавех воспользовался случаем, чтобы прервать его.       — Это была мечта! А какая часть фантазии реалистична? Это не значит, что мы не должны пытаться. Ничего из того, что я делаю, недостаточно для тебя! Ты критикуешь меня не потому, что веришь, что я могу сделать лучше. Ты критикуешь меня ради того, чтобы покритиковать. — Его тон стал уничижительным. Аль-Хайтам всеми фибрами своего существа ощущал полное смятение, и ему хотелось, чтобы Кавех увидел его сторону; что он действительно хочет лучшего для своего старшего, а тот сводит все к минусу… Ему было больно. От этого ему захотелось забраться обратно в свою раковину и больше никогда не показываться на глаза.       — Ты ошибаешься, мы не должны позволять нашим субъективным предубеждениям укореняться в наших суждениях. Такой план поставил бы под угрозу репутацию нашего исследования, и, таким образом, мы получили бы недостаточно поддержки и финансирования для его проведения. — Конечно, он бы подумал об этом. Он не ошибался, но он был совершенно неразумен. Среди хаоса сдерживаемых всплесков эмоций он должен был оставаться рациональным.       — О, так вдруг ты стал сговорчивым? Для того, кто не может сделать перерыв в рациональности, тебе нравится подлизываться к своим мудрецам.       Добродетели стали обоюдоострыми мечами. Таков был спутник одиночества.       — Ты знаешь, что мне все равно, что они думают. Это моя честная мысль. — Заявил он. Залы эхом отзывались их грубыми разногласиями.       — Да, ясно, что тебя не волнует, что кто-то думает по-другому. Если бы тебе действительно было не безразлично, ты бы не пошел и не исправил это без моего участия. И тебе не нужно выражать это так, как будто ты каким-то образом выше меня.       — Серьезно? А с кем ты связывался по поводу спора о мебели? Это должен был быть кто-то более важный и компетентный, потому что никто не был проинформирован о принятых тобой решениях. — Младший ученый привык к крику Кавеха, но это был другой гнев. Его голос и глаза были острыми, пуская стрелы в каменное сердце аль-Хайтама.       — Так ты просто хотел отомстить мне? За мелочь, которую ты даже не позаботился реализовать? Что дало тебе право топтать все, над чем я усердно работал?       — Не веди себя так, будто ты единственный, чья работа была изуродована. Какой бы необратимый саботаж ни произошел, ущерб уже нанесен. Очевидно, это подчеркнуло тот факт, что мы просто не можем сосуществовать как люди. — Хладнокровно признал аль-Хайтам, голос его был хриплым, уши болели от постоянного звона.       — Ладно, пусть будет по-твоему. С меня хватит. Давай больше не будем встречаться — это соответствует твоим доводам, не так ли? — Слезы нахлынули на его глаза, пока он собирал свои вещи. — Я… я даже не хочу тебя больше видеть. — Он знал, что не имел этого в виду, но он не хотел ничего, кроме как уйти как можно скорее. — Я не хочу слушать твои глупые оправдания. Я не думаю, что мы когда-нибудь поймем друг друга, аль-Хайтам. Наши избранные пути никогда не пересекутся, верно? — Челюсть блондина дрожала. Ему казалось, что чем больше он говорит, тем больше усугубляет ситуацию. Жалкие крики прекратились, но то, что Кавех замолчал, было самым худшим вариантом развития событий. Аль-Хайтам понимал это — у него самого пересохло во рту, в горле зудело от нежелательного кашля, и никто из них больше не мог говорить внятно, но молчание Кавеха оказалось решающим.       Кавех умчался прочь, прежде чем мерцающие огоньки в его глазах успели превратиться в настоящие слезы. Эти слезы были слишком драгоценны, чтобы быть пролитыми. Он не дал аль-Хайтаму второго шанса и стал понемногу угасать.       Аль-Хайтаму нужно было уделить время себе, чтобы сесть и подумать, но его разум неудержимо повторял боль, отбивая его рациональные оправдания. Он подвергал сомнению свои методы; он подавил эти вопросы, как будто этот цикл отрицания начался заново. Но его губы дрожали, и человек, который всегда был аналитиком до отказа, диссоциировался в нарастающем срыве — годами он накапливал непризнанные чувства, сдерживая их, как будто они не стоили и малейшего внимание. Он чувствовал… сожаление. Он не мог достичь сингулярности в одиночку.       Прошли дни. Несколько дней. Дни превратились в недели, и прежде чем они это осознали, они начали избегать друг друга. Дом Даэны был устрашающе тих; ему не хватало живых аргументов и примирений, беспорядка, вещей, которые давали ему жизнь. Без своих препирающихся обитателей это была обычная библиотека. Некоторые студенты вежливо пытались удовлетворить свое любопытство; оба они отвергали такие авансы. Нервная манера аль-Хайтама вызывала определенный приступ цинизма, но все же. Правда так и не выплыла наружу, несмотря на то, что о ней сплетничали днем и ночью. В конце концов, со временем сплетни тоже сошли на нет.       Совместное исследование оказалось очень успешным, но оно стоило им дружбы, если не чего-то большего, что они могли бы получить со временем. Это было ребячество. Они упрямо держались за свои собственные системы ценностей. Никаких компромиссов. Никаких золотых середин. Плоды их гениальности испортились под натиском.       После всего, что произошло, аль-Хайтам не пришел на выпускной Кавеха, как когда-то обещал.

***

      Когда они встретились в следующий раз, Кавех был изможден. Он был опустошен и раздавлен своим собственным творением. Когда-нибудь я использую его как великий источник вдохновения, только сначала надо выжить, — сказал он себе во время их спора. Его объемный и захватывающий поступок стал подтверждением этого высказывания.       Вскоре после того, как связь аль-Хайтама и Кавеха окончательно оборвалась, из водоворота отчаяния родилось чудо. Дворец Алькасар-сарай был ничем иным, как феноменом. Он был построен в результате саморазрушительного порыва. Как и все великие художники, он творил больше всего, когда ему нужно было убежать от реальности. Он просто хотел забыться. И не успел он опомниться, как перед ним возникли проблемы посерьезнее, чем некий седовласый отверженный обществом человек.       Все обожали и почитали его, кроме того человека. Он гордился этим лишь короткое время, а потом эйфория прошла. Вместо того чтобы радоваться, он испытывал облегчение от того, что все закончилось. Это было единственное напоминание о его самых мрачных днях. Физическая демонстрация умопомрачительных страданий художника — даже аль-Хайтам должен был признать, что это была хорошо выполненная работа. Но он не то чтобы отмахнулся от комплиментов; он был немногословен, так как решил, что Кавех уже понял его мимику. Если бы только он мог читать мысли…       Кавех мог бы сделать и лучше, — отметил он про себя при виде выдающихся сооружений. Аль-Хайтам в какой-то мере понимал его. Но вот чего он не понимал, так это причины того, во что он ввязался. Действительно ли этот дворец стоил его жизни?       Впервые за более чем год он встретился лицом к лицу со своим бывшим другом. Аль-Хайтам стоял над Кавехом. В небе грохотали раскаты грома, а на улице моросил дождь. Кавех сидел на лестнице дворца Алькасар-сарай, пытаясь найти защитную тень под гигантскими листьями и декоративными растениями. Дождь лил потоками, светлая челка Кавеха намокла и прилипла ко лбу, одежда на нем тоже промокла. Он накинул на себя плед, но он мог заблокировать не так много дождя. Более толстым пледом он укрыл Мехрак.       — Ты выглядишь жалко… — седовласый высокий мужчина наморщил лоб. В конце концов, он был поражен, обнаружив Кавеха в таком месте, в таком состоянии, в котором тот находился. У аль-Хайтама было много надежд на будущее Кавеха, но он никогда не мог предположить, что его бывший друг окажется в таком жалком положении, даже зная характер этого человека. Нет, по правде говоря, аль-Хайтам был разочарован. Философия Кавеха была направлена на улучшение мира и людей — и он не смог этого сделать, к своему собственному несчастью. Теперь он был просто человеком с громкими словами из прошлого.       Со времен их Академии аль-Хайтам был озабочен лишь защитой своего положения. Изменение мира никогда не было его любимым занятием. Эту роль он доверял людям, более способным, чем он. Он был молчаливым лидером, превосходным лидером. Но эта жизнь была не для него.       — Выдающееся наблюдение. Спасибо, что констатировали очевидное. — Белки глаз на грани слез были испещрены красными прожилками, и он быстро моргал, пытаясь скрыть это чувство. — Я не ожидал меньшего от престижного Секретаря. Я мог бы поаплодировать тебе, но я не думаю, что ты услышишь это из-за шума ливня.       — Я чувствую презрение в твоем тоне. — Аль-Хайтам не жалел времени на тонкости.       — Правда? Значит, ты стал намного лучше улавливать сигналы и стал более социально приспособленным.       — Ты все еще находишь способы быть дерзкими на грани бездомности. — Он скрестил руки на груди, более мускулистый, чем помнил Кавех.       — Собственно, об этом… — он прикусил нижнюю губу, размышляя, стоит ли сообщать новость. Его честность взяла верх над ним в тот момент. Ему больше нечего было терять. — Ну, ты не так далеко…       — Ты действительно бездомный. Предположим, ты не просто наслаждался бурей здесь.       Кавех прикусил язык.       — Почему ты здесь? — Он столкнулся с аль-Хайтамом. — Что ты хочешь от меня, придя в эту глушь?       — Называй это прихотью. До меня дошли слухи об одном человеке, который очень был похож на тебя.       — Ну, ты можешь направить свой катастрофический туризм куда-нибудь еще. Мне действительно не нужна твоя помощь, — приглушенно проговорил он, пытаясь спасти свою рушащуюся гордость, — ты можешь уйти сейчас, и не забудь распустить больше слухов. Добавь ещё хуже, если хочешь, это уже не так важно. — Он двигал запястьем влево и вправо.       — Ты уверен, что сам справишься?       — Это… — глубокий вдох, за которым следует еще более глубокий выдох. Так почему же аль-Хайтам должен был говорить что-то подобное, гася последний кусочек резвящегося пламени обиды, которое согревало его до сих пор? Все эти разговоры о том, что он никогда не хотел видеть своего младшего в их студенческие годы, и тот же самый человек появился перед Кавехом, когда он был в самом его худшем состоянии. Блондин не заметил, как приоткрылись губы аль-Хайтама, словно собираясь что-то сказать, остановившись на середине мысли, прежде чем, наконец, раскрыть свои мысли.       — Тогда можешь остаться у меня. — Он предложил. Без уточнения это прозвучало как сарказм.       — Должно быть, я неправильно расслышал.       — Правильно. — Он константировал.       — Что? — Голос промокшего до нитки архитектора был полон недоверия. Он перечислил каждый вопрос, который сформулировал его спутанный ум. С другой стороны, разум аль-Хайтама ответил на эти вопросы более честно, чем он мог бы сказать ему устно.       — Какую пользу это тебе принесет? — На самом деле никакую.       — Каковы твои скрытые мотивы? — Я всего-лишь хочу.       — Как бы я ни смотрел на это, у тебя нет причин приютить меня. — Видя тебя таким, мое сердце разбивается.       — Формально говоря, ты имеешь такое же право на проживание в моем доме. Я мало что могу сделать с твоим собственным жильем, поскольку по закону ты не имеешь права на такую квартиру, но, учитывая нашу историю, я буду терпеть твое присутствие у себя дома. Короче говоря… во всех отношениях, которые только можно себе представить, ты моя полярная противоположность. Что может быть лучше для расширения моего кругозора, чем твое присутствие? Я по-прежнему буду взимать с тебя деньги за аренду, но по крайней мере у тебя будет крыша над головой. В конце концов, это твой выбор. — Это было весьма сурово, но в его словах скрывалось что-то похожее на слабость.       — Я… — Кавех прикусил губу. Учитывая его обстоятельства, нельзя сказать, что его положение отличалось богатством; на самом деле, ему не хватало ориентиров в жизни. Как бы ни было обидно, предложение аль-Хайтама было не более чем щедрым, даже если отношения между ними закончились на плохой ноте. Оно оставило горький привкус во рту Кавеха, но чувство беспомощности взяло верх над его обидой.       Аль-Хайтам жалел его. Сердце сжалось. Несмотря на это, Кавех принял решение.       — Ладно. У меня не так много вариантов. Так что… — Тихо пробормотал блондин, опустив голову. — Я могу стать самым большим дураком в Сумеру, если соглашусь, но… только никому не говори. Пожалуйста. — Кавех встал, схватил Мехрак и выпрямился, только теперь осознав, что аль-Хайтам стал выше него. И если бы ситуация не могла стать еще более унизительной для него… то, пыхтя и догоняя аль-Хайтама быстрыми шагами, он чувствовал себя еще хуже. Он прихрамывая двинулся рядом с ним, готовый к бою.       — Разве не ты сказал мне минуту назад, чтобы я распустил о тебе побольше слухов? — Он посмотрел сверху вниз на Кавеха, который небрежно ступал каблуками по сырой земле и небрежно шагал по мелким лужам.       — Ну разумеется, это был бы первый раз, когда бы твое воображение разгулялось! Ничего не поменялось! — огрызнулся он. Мужчина чихнул, явно недомогая от постоянного воздействия экстремальных погодных условий.       — Хей, ты… не хочешь чтобы я попадался тебе на глаза? — Он крепко схватил и сжал руку аль-Хайтама, как только тот отпер дверь. Он действительно был в отчаянии. Пересечение глаз было напоминанием о мимолетной, зачеркнутой дружбе.       — Перестань, Кавех, ты уже пьянеешь от меланхолии. Не надо на меня сентиментально смотреть. Я не делаю тебе одолжение. Тебе все равно придется платить за жилье. — Он впустил его в дом, но Кавех беспомощно остался снаружи.       Разумеется, нет, я этого не желаю. Он не мог, нет, он отказывался говорить об этом, но слова Кавеха эхом отдавались в его голове, увлекая за собой непоколебимого человека.       — Эх, ты прав, боюсь…       — Никогда за миллион лет я и не мог подумать, что ты согласишься со мной в чем-то. Это весьма примечательное явление.       — Заткнись! Я на самом дне. Мне позволено бросить вызов своей природе. — возразил он.       — И тем не менее, ты все еще можешь слететь с катушек.       — И все же… — он уставился в пол, сгорбившись. Почесывая запястье, он держался за Мехрак в поисках эмоциональной поддержки.       — Ради собственного здравомыслия, не начинай сейчас собирать радостные воспоминания. Ну что? Ты так и будешь стоять под дождем, или зайдешь и согреешься?       Войдя в дом, он, стиснув челюсть, сдержал слезы при виде увиденного зрелища. Яркие сочные зеленые оттенки, заполнившие весь дом; и эти приглушенные синие; манящие, как в тот день, когда он закончил его, вдыхая сам аромат сладострастной эйфории. Но затем его челюсть упала. Увидев гостиную, он испытал отвращение.       — Аль-Хайтам, очень важно, чтобы ты украсил это место. Что это?! — Он ахнул от шока, потрясенный состоянием дома, который он спроектировал. Кавех прикрыл рот ладонью, широко раскрыв глаза. — О чем ты думал? Может быть, я сделаю тебе одолжение, и исправлю это!       Аль-Хайтам прочистил горло. Кавех успокоился, поставив Мехрак на стол, сел в гостиной, упершись руками в бедра, чувствуя себя неловко, в то время как секретарь чувствовал себя более чем комфортно, раздеваясь в соседней комнате. Его тело совсем не привыкло к такой роскоши, как это безопасное, спокойное убежище. С этих пор он будет жить тут, но он также не мог не чувствовать себя гостем.       — Я думаю, ты уже давно знаком с планировкой. Мне не нужно представлять его тебе, не так ли? — Он завернул свой мокрый плащ.       — Разве здесь не только одна спальня? — спросил он, смутное воспоминание медленно всплывало в его сознании.       — Верно. Ты можешь использовать матрас. Я принесу тебе один, — предложил он, выглядывая из ванной.       — О… хорошо. Это подойдет.       — Похоже, ты разочарован, — он поднял бровь; Кавех не мог не покраснеть.       — Нет, конечно, нет! Я на самом деле… благодарен.       — Хорошо. — он протянул Кавеху полотенце, и блондин взял его с благодарностью. — Будь добр, не капай на мой пол. Ты выглядишь как промокшая дворняга.       — Конечно. Ну вот, опять… — Он уже пожалел, что принял приглашение, но, по крайней мере, оно было теплым. Ему нужно было многое переварить. — У меня есть кое-какие вещи в Академии, но я заберу их позже… вообще-то, я должен забрать их немедленно! А вдруг кто-нибудь увидит, как я захожу в твой дом? — мысли архитектора никак не могли успокоиться. Однажды перемудрил — всегда перемудрит.       — Почему это проблема? Разве это не правда? Ты теперь живешь здесь.       — Тебе не понять! — заглушил он свой крик полотенцем. Аль-Хайтам закатил глаза.       Перо Кавеха привлекло внимание аль-Хайтама, когда тот устраивался в своей комнате и приводил в порядок некоторые вещи. Этот тиловый оттенок почти полностью совпадал с цветом глаз аль-Хайтама.       — Ты все ещё хранишь это перо? — Спросил он, его глаза, казалось, были загипнотизированы объектом. Не из-за его красоты, а из-за истории, стоящей за этим.       — О, это? — Он потянулся выше головы и провел тыльной стороной ладони по пушистым краям своего пера. — Конечно, да.       — Почему ты все еще хранишь его после стольких лет?       — Выглядит модно, разумеется!       — Последнее, о чем ты должен думать сейчас… — Он отвернулся, слегка улыбаясь. Аль-Хайтам воспринял это как свидетельство своих неумолимых чувств. Он действительно не изменился.       Ты не понимаешь! Это же мелочи.       — Ты прав, я не понимаю. — Он сделал это. Он понял.       Если уж на то пошло, то хоть что-то было понятно. Аль-Хайтам добровольно приспособился к новому распорядку дня, в котором участвовал Кавех. Рутина была для него дороже всего на свете.

***

      Если бы кто-то сказал Кавеху, что в какой-то момент в будущем они будут жить вместе, он бы рассмеялся и спрыгнул со скалы (по крайней мере, он бы так сказал). В любом случае, это была его мирская реальность.       Кавех начал внедрять новые изменения в домашнем быту. Ругал аль-Хайтама за приготовление «некрасивых» блюд. Аль-Хайтам дал ему собственный ключ. Но их отдельные ключи всегда путались в горшке, и Кавеху приходилось вручную вызывать самого исполняющего обязанности Великого Мудреца, чтобы он впустил его. Аль-Хайтам поручал ему больше работы, чем он мог сосчитать, но в доме всегда было чисто, несмотря на хаотичную привычку младшего оставлять книги то в одном, то в другом месте; и он сердился на Кавеха за то, что тот подменял его вещи. А Кавех отчитывал его за то, что тот не знает, как это делается. В ответ аль-Хайтам очень громко стучал в дверь, чтобы разбудить Кавеха и позвать его на кофе. Жить вместе было непросто. Но это стало ключевой частью их жизни. Восстановление того, что они имели в начале, с нуля. В какой-то степени это было бытовое блаженство.       Это были глупые, незначительные вещи, которые заставили аль-Хайтама усомниться в своих намерениях. Сначала ему было жаль Кавеха, а потом это переросло во что-то другое. Он никак не мог понять, что это такое. Опасности эмоционального запора не угрожали аль-Хайтаму. Никогда не угрожали, никогда не будут; в конце концов, все это должно будет лопнуть.       Во-первых, аль-Хайтам был на пятьдесят процентов уверен в своих чувствах по отношению к Кавеху. С ним постоянно разговаривали, но не обязательно навязчиво. Он начал анализировать свое взаимодействие с этим человеком.       Оно представляет собой искусственную версию будущего — Кавех болтал без умолку, а тем временем аль-Хайтам говорил себе, что нужно сосредоточиться, сохранять спокойствие, не слушать, и со временем все пройдет, как вдруг почувствовал, как в животе зашевелились подавляющее ощущение. Это было слишком знакомо. Может, в этом нет ничего особенного, может, это просто Кавех. В таком случае, он просто должен был терпеть это, и что за собой это повлечет.       — Почему ты никогда не обращаешь на меня внимания? — Кавех завыл, говоря о своем горе более мрачно, чем обычно. Он лежал на их диване, расслабленный.       — Я не ненавижу, когда ты говоришь со мной. Твой голос — идеальный шум, чтобы отключиться, пока я читаю. Этого достаточно?       — Что? Я должен поблагодарить тебя за это? — Слова его соседа по комнате были головокружительными.       — Да. Это комплимент. Если бы твой голос не подходил, я бы просто заткнул тебя. — Уголки его рта продолжали подниматься, сам того не осознавая. Выражения его привязанности пришли в форме двусмысленных комплиментов. Ты — мой комфортный шум, я люблю не слушать тебя, но я также люблю слушать тебя в приглушенном состоянии, потому что это мой любимый голос.       — По крайней мере, ты немного восприимчив. Первые шаги. Как я уже говорил…       Слишком много мелочей, которые не устраивали его; Кавех засыпал на рабочем столе. Аль-Хайтам накрывал его одеялом. Аль-Хайтам писал списки покупок, которым Кавех не следовал; не исключение, он всегда добавлял еще одну или две вещи в качестве добавки, и аль-Хайтам через некоторое время переставал об этом упоминать. Самые глупые шутки. Извинения во время еды. Случайное открытие, что Кавех боится щекотки. Объятия при зрительном контакте. Оскорбление эстетического вкуса друг друга и все равно согласие с выбором Кавеха. Ждать Кавеха и убеждаться, что он спал утром, прежде чем отправиться на работу. Ворчать только для того, чтобы начать разговор. Аль-Хайтам сказал я люблю тебя, еще до того, как научился это говорить.       Во-вторых, Кавех однажды буквально свалился от переутомления, как винтик в машине, который начал собирать ржавчину. Аль-Хайтам не мог уложить в голове, потому что все, что он видел от, непосредственно, Кавеха, было незаконченными набросками, каракулями и заброшенными проектами, которые выглядели и вполовину не так плохо, как говорил архитектор. Его сосед по комнате заметил, что Кавех в последнее время был немного не в духе, но он не придавал этому особого значения, пока не принял непосредственное участие. Очень занятый секретарь должен был забрать мужчину из ванной, где он потерял сознание.       В итоге он пролежал прикованным к постели целую неделю, и аль-Хайтам был вынужден заботиться о своем ослабленном соседе по комнате. Их корзина была полна салфеток, и внезапно отсутствие соседа по комнате стало ужасной неприятностью.       — Мои планы, уф… Я уже пообещал Тигнари, что присоединюсь к нему в таверне, кроме того, он должен мне матч-реванш после того, как ему бесстыдно повезло в прошлый раз! — Откуда у него хватило сил сказать все это перед тем, как рухнуть, было абсолютной загадкой.       — Я и слышать не хочу о том, чтобы ты вышел из дома и навлек на себя больше неприятностей, чем можешь себе позволить. — Он затащил и уложил Кавеха обратно в его постель. — Я не буду выхаживать тебя, чтобы вылечить, если ты будешь вести себя как избалованный ребенок. Я не склонен мириться с большей суетой, чем я готов вынести. Даже Сумеречные Птицы не такие шумные, как ты.       — А чья именно вина, что я избалованный? — Он прищурился. Кавех сразу же ожидал возражений, но не получил их. Во-первых, он почувствовал, как холодная рука аль-Хайтама убрала его челку и постучала по лбу. Это было несправедливо, потому что его температура должна была подняться как минимум на два бонусных градуса.       — Твоя собственная. Ты продолжаешь беспокоить меня вплоть до того, что мне ничего не остается, как подчиниться ради минутного покоя. Кроме того, у тебя жар, — прокомментировал он.       — Замечательно. — Безудержное нытье не прекращалось. Он упал в подушки. — Что мне теперь делать? У меня слишком много дел!       — Просто подожди здесь. — Он встал. Кавех вцепился в его одежду, но в конце концов потерпевший сурово отстранил его руку от себя.       — Куда ты идешь? Ты оставляешь меня здесь умирать? Ты так низко пал, аль-Хайтам! — кричал он, призывая соседа вернуться. Эти больные истерики были чем-то другим. Он был слишком требовательным и неуступчивым. Олицетворение маленького ребенка.       Аль-Хайтам тем временем нарезал для него спелые фрукты. Как только Кавех увидел, что его сосед по комнате проходит мимо открытой двери, он снова позвал его. В свое оправдание он сказал, что был болен.       — Аль-Хайтам, я сейчас умру. Пожалуйста, приведи мудреца и дай мне произнести последние напутствия… — Он сопел, его нос был ярко-красным от сморкания и потирания не менее трех раз в минуту мучительно неудобной тканью.       — Ты знал, что становишься менее паразитическим, когда не разговариваешь? — Он вручил ему тарелку фрукта сладкого зайтуна.       — О, ты спас мне жизнь! — Больной вздохнул от чистого удовольствия.       — Теперь ты должен мне как минимум три жизни. — Он наморщил лоб. — И, насколько я могу судить, дальше будет больше.       — Да что угодно, у меня дефицит витаминов. Я ничего не могу с собой поделать. — Он жевал восхитительный фрукт. Чувствовал он себя так, будто попал в рай, пока сладкий фрукт таял у него во рту.       — Я не из Амурты, но я думаю, что у тебя просто дефицит мозговых клеток. — Он закатил глаза (до солнца, если бы мог). — Тебе следует гораздо лучше заботиться о своем здоровье.       — Я знаю, ты сказал мне по крайней мере сто раз на этой неделе! — Он сильно закашлялся. Аль-Хайтам терпеливо ждал, пока он не закончит. — Ты любишь меня или что? Это риторический вопрос, прежде чем ты начнешь…       — Я просто не хочу больше иметь дело с таким бесполезным человеком. — Он пронзил Кавеха своим взглядом. Его выражение… смягчилось. У Кавеха была уступчивая душа, подвластная его воле. Острый ум аль-Хайтама исказил все вокруг Кавеха. — А теперь спи.       О, нет. Только не встречаться глазами с этой бестолковой, запоздалой, болезненной, слабой, мягкой, великолепной, прекрасной… Что ж, тогда он должен был быть влюблен по крайней мере на восемьдесят процентов.       Позже аль-Хайтам простудился, так что это определенно стало событием. Он пообещал, что никогда не будет нянчиться с больным Кавехом, но все знали — возможно, кроме него самого, — что это не так. Его предательское сердце взяло верх над ним.

***

      Наконец, осознание свалилось на него, казалось бы, из ниоткуда. Аль-Хайтам долго не признавался в этом самому себе. Все его тщетные попытки отрицать это были напрасны.       Кавех, спотыкаясь, вернулся к себе, а когда вернулся, то, возможно, был уже слишком уставшим, или пьяным, или чем-то между ними, чтобы сказать что-то еще, кроме одного, слабого, между приступами икоты.       — Я дома.       Эти слова заставили аль-Хайтама задуматься; он мог бы сказать «я вернулся» или сразу пойти в свою комнату без всякого намека на то, что он вернулся, но он решил использовать это слово с такой степенью близости, что трудно не придать ему такого значения. Ему не нужно объявлять об этом, но он делает это каждый раз. Он дома.       Аль-Хайтам хотел поприветствовать его, и в некоторые более смелые дни он это делал, когда был уверен, что Кавех не вспомнит о том, чтобы начать взаимные подколы по этому поводу. Удовольствие от его простоты было неподражаемо.       Даже если они препирались из-за малейших отклонений в своих идеологиях, аль-Хайтам каждый раз оказывался рядом с Кавехом, ища большего, желая услышать больше — его редко интриговал кто-то настолько отличный от него. Обычно его собеседники были не слишком яркими. Но Кавех отличался от того, к чему он привык. Тогда он не понимал этого, но аль-Хайтам целенаправленно искал способы вывести Кавеха из себя, просто чтобы заставить его продолжать говорить. Во время учебы в Академии и даже после их неизбежной размолвки он обнаружил, что часто думает о словах архитектора. Он не мог отрицать его гениальности, и в то же время для аль-Хайтама это не имело никакого практического смысла. Почему Кавех, учитывая его способности, придерживается тех взглядов, которых придерживается, и почему его поведение такое, какое оно есть…       Поначалу он приписывал это тем, что блондин был его идеальным зеркалом. Когда Кавех смотрел на расплывчатый пейзаж, он видел в нем место для создания чего-то великолепного, в то время как аль-Хайтам видел там ядерную траву, которую хотелось устранить с глаз долой.       Он задавался вопросом, думал ли он о чем-нибудь, в чем они могли бы найти общий язык.       Аль-Хайтам аналитик, он рационализирует все до мелочей; он всю жизнь жил по инструкциям и структурам.       В его любви к Кавеху не было ничего рационального и закономерного.       Как будто любовь была ошибкой в системе, он пытался найти другие объяснения смене эмоций и физических реакций. Это была некая ностальгия. Это было то же самое щемящее чувство, вызывающее боль и слезы, которое до сих пор копилось в его теле, все то же самое. Он был в замешательстве, потому что думал, что это не может случиться с ним. Он был растерян, потому что думал, что любовь — это что-то более… осязаемое. Что-то конкретное. А вместо этого — бурлящее, трепещущее тепло, которое он не мог рационально объяснить.       «Любовь» была не тем, чем он думал.       «Любовь» — это прикрыть острую часть стола, когда Кавех проходит мимо, чтобы он не задел бедро.       «Любовь» — это выполнение домашних дел, которые Кавех не любит делать.       «Любовь» — чувствовать себя счастливым при невинном упоминании имени Кавеха. Попытка найти предлог, чтобы пожаловаться на него.       Кавех, Кавех, Кавех — почему все возвращается к нему?       Это невозможно просчитать.       Этот ментальный счетчик, который он отслеживал, почти разорвался. Он был уверен, что влюбился в Кавеха.       Той ночью Кавех рухнул в кровать аль-Хайтама, а не в свою, потому что был ужасно пьян, что направление для него не имело смысла. Направление было создано человеком, который находился за пределами его понимания. Он отдыхал на кровати своего соседа по комнате, крепко заснув, уголок его рта блестел от засохшей слюны. Аль-Хайтам сел рядом с ним. Он не мог устоять перед желанием потрогать его волосы.       — Как бы это выразить? Я думаю, я полагаю, что на самом деле я не ненавижу тебя, в конечном счете. — Прошептал он, — Нет, это не похоже на то, что ты хотел бы услышать. — Пробурчал он, тяжело дыша. — Тогда лучше позже. Спокойной ночи, Кавех. — Единственным ответом ему был громкий храп. Он не возражал против этого.

***

      Перебирая красные заколки и держа во рту еще одну пару, Кавех готовился ко дню. Аль-Хайтам снова читал в гостиной. Только Архонты знают, где он хранит все эти знания, но это было неважно; Кавех был занят своими мыслями. Какой бы идиллией это ни было, всему хорошему приходит конец.       — В общем, мне пообещали грандиозную сделку за эту работу, — осторожно начал он. — Но впереди много хлопот, поэтому я подумал… давай на месяц поменяемся обязанностями. Я прекрасно понимаю, что тебе это не понравится, но этот проект посеет хаос в моем расписании, и я прекрасно понимаю, что ты все равно не позволишь мне просто так взять и отказаться от их выполнения.       Никакого ответа.       — Эй, может, ты отложишь эту бессмысленную книгу? Я пытаюсь вести с тобой диалог! — он небрежно воткнул заколку в волосы и вырвал книгу из рук аль-Хайтама, при этом из страниц выпал обыкновенный клочок бумаги. Кавех пробормотал что-то под нос, вероятно, ругательство, и тут же поднял его. Это была всего лишь старая фотография, на которой скопилось некоторое количество пыли, а поверхность гладкой бумаги была нечистой от того, что пальцы регулярно перекладывали ее с одной страницы на другую.       На долю секунды аль-Хайтам закрыл глаза, словно открыв их снова, он мог пробудиться от неприятного сна.       — Аль-Хайтам, что это? — Он повернул фотографию лицевой стороной, которая выглядела намного старее, чем была, из-за ее частого использования. Он быстро моргнул, гадая, не врут ли ему глаза.       — Закладка. К счастью для тебя, я помню, на какой странице я был. — Когда его сосед по комнате потерял силу в руках, аль-Хайтам забрал у него фотографию. Он был равнодушен к этому инциденту и быстро отмахнулся от него, бросив нейтральный взгляд на Кавеха, приподняв брови.       — С портретом моего выпуска? Ты, должно быть, отчаянно хотел использовать что-то в качестве закладки, — он искренне рассмеялся, его лицо залилось румянцем, а в груди внезапно защемило.       — И ты тоже не освобожден от ответственности за свои поступки. Неужели ты действительно думал, что сможешь нарисовать столько моих портретов и ожидать, что я не обращу на это внимания?       — Как ты… Не бери в голову! Не пытайся переложить все на меня! Откуда ты вообще взял эту окаменелость? Ты понимаешь, насколько позорна эта фотография?       — Я не думаю, что тебя это касается.       — Я уверен, что это так. — Уверял Кавех, но безрезультатно. Золотые дни былых времен со временем выветрились из памяти аль-Хайтама. Конечно, он сохранил приятные воспоминания. — В любом случае… как бы странно это ни было, я перейду сразу к делу, потому что оно важнее. Если мне удастся провернуть это дело, я наконец-то съеду и оставлю тебя в покое. — Аль-Хайтам не думал, что услышит такое заявление. По крайней мере, не раньше, чем через год, после резкого упадка в карьере Кавеха.       — Понятно.       — Я думал, ты будешь счастливее. Разве это не то, чего ты хотел? — спросил он, сканируя его лицо в поисках какой-либо реакции в ожидании. Но таковой не последовало. Аль-Хайтам слишком замкнут в себе. Ничто не могло заставить его выработать в себе инстинктивную реакцию «бей или беги».       — Верно. — Он был воплощением скучных выражений. Как бы ни старался, Кавех не мог его понять. Он уклонился от зрительного контакта.       Уходит. Наверное, это было предсказуемо. Вот уже больше года, возможно, ближе ко второй годовщине совместного проживания в одном доме, Кавех усердно работал и был яростно амбициозен.       — Тигнари дал мне это. — Сказал аль-Хайтам. Сухо, с опаской.       — А?       — Твой друг, Тигнари. Однажды я встретил его, и он дал мне копию. Я не знал, что с ней делать, и оставил ее себе в качестве закладки. Я подумал, что если выброшу ее, то это будет пустая трата средств.       — Очень сентиментально с твоей стороны.       В комнате воцарилась оглушительная тишина.       Жизнь продолжается, наверное.

***

      Кавех устроил свое личное ателье в доме аль-Хайтама. Иногда он уединялся в этой комнате, работая днем и ночью над созданием великолепных макетов, а аль-Хайтам ждал момента, когда Кавех выйдет наружу. Но когда он не выходил, слишком долго, его сосед по комнате брал дело в свои руки. Он ворвался в комнату Кавеха с тарелкой бирьяни и поставил ее на чертежи.       — Я не смог доесть, так что ешь. — Это были не какие-то объедки. Свежее блюдо на вынос.       — У меня нет аппетита… скорми это кошкам на улице. — Он жестом указал в сторону закоулка, где обычно кормил маленьких, потерявшихся животных. — И еще, не мог бы ты научиться стучать в мою дверь? Она закрыта не просто так… — Он глубоко вздохнул. Вкусный запах еды заставил его подскочить быстрее, чем он хотел. Его тело предавало его во всех смыслах.       — Ты говоришь это уже несколько дней. Как ты собираешься закончить и переехать, если не будешь поддерживать свое тело и разум?       — Я только третью ночь не сплю. Не волнуйся за меня, тебе это не свойственно. — Он поднял свою кружку, и аль-Хайтам выхватил ее из его рук прежде, чем губы архитектора успели коснуться краев. Перестать беспокоиться о тебе…? Перестать беспокоиться о тебе? Я едва могу перестать думать о тебе.       — Может, ты не будешь пить воду из-под краски? — это все, что он смог сказать. Эти слабые мысли никогда не могли пройти через его горло. Он проглатывал их и позволял их обрывкам ворочаться в желудке.       — Дай мне выпить ее, по крайней мере, отрава наконец выведет меня из строя. — Ещё одно жалкое нытье.       — Я сам могу тебя вывести.       — Правда? Тогда просто убей меня прямо сейчас. — Вид у него был измученный, не выспавшийся, отчего под глазами появились темные круги.       — С тем, как ты себя ведешь, тебе лучше было бы выступать в мелодрамах в театре Зубаира. — Он звучал совершенно убежденно.       — С таким же успехом! — простонал он, ударившись головой о стол. — Почему бы тебе не заняться чем-то более продуктивным? Я имею в виду, я не думаю, что свержение правительства может стать одним из твоих хобби в настоящее время, но, просто, иди и займись чем-нибудь другим, пожалуй.       — Моя жизнь не настолько суматошна, и я не хочу, чтобы она была такой. — Как будто Кавех не слышал ни слова из уст аль-Хайтама, он продолжил и дальше погружаться в свои мысли. У него была склонность к зацикливанию и сравнениям. Его сосед по комнате считал это жалким и бессмысленным; как можно поддерживать и хранить эти мысли, было для него загадкой.       — Теперь ты герой, пусть и негласный, но ты тот, кто спас Малую Властелительницу Кусанали. Я навсегда останусь в твоей тени, аль-Хайтам. Я никогда не стану тобой. Я никогда не сравнюсь с тобой. Поэтому я хочу уйти.       — Почему сейчас? Все, что ты делал до сих пор, потеряло бы смысл, нет?       — Уф… просто признай, что ты хочешь, чтобы я как можно скорее убрался отсюда!       — Это не то, что я сказал. Вместо того, чтобы вкладывать в мой рот слова, тебе следовало бы взять себя в руки. И положить еду в свой собственный рот, — добавил он, еще больше ворча.       — Но я не удивлен, что ты не хочешь видеть меня здесь. У меня не слишком хорошо получается вести дебаты и беседы.       — Ты никогда не замолкаешь.       — Ты думаешь, в моих словах есть смысл? Что я связно говорю? — он нахмурил брови.       — Рано или поздно твоя мысль доходит до собеседника.       — Это… по крайней мере, один из нас так думает, — глубоко вздохнул он. В эти дни Кавех был особенно нервным, как будто хотел бросить все и остаться в застое до конца жизни, даже если ему придется вечно платить за квартиру. — Ладно, иди. Я поем, спасибо.       — Обязательно, после того, как удостоверюсь, что ты поел. Ты хоть понимаешь, как мне надоело жить с тобой в таком состоянии?       Кавех наморщил лоб и откусил кусочек. Потом два. И аль-Хайтам ждал, пока Кавех с раздражением не набил рот едой.

***

      Он сделал это. Отшлифовал, доделал, закончились дни его тяжелого труда. Это было одобрено. Окончательное здание было безупречным, шедевром. Он еще не мог полностью затмить Алькасар-сарай, и строительство все еще продолжалось, но с точки зрения великолепия он был вторым. Оплаты было достаточно, чтобы погасить оставшийся долг и позволить себе самостоятельную жизнь. Ему больше не нужно было зависеть от аль-Хайтама, и в глубине души он не хотел перестать зависеть от него. Кавех усомнился в этих противоречивых мыслях, подумав, какой в ​​этом смысл?       — Давай отметим твой успех. — Небрежно сказал аль-Хайтам. Завтра наступит день, когда Кавех съедет. Это был последний вечер, который они провели бы вместе в качестве соседей по комнате.       — Что? — Архитектор бессознательно моргнул. — Ты ударился головой или что?       — Мы должны отметить это событие, нет?       — Хм… точно! Ты прав. Не могу поверить, что говорю это. Цени, пока можешь. Но… ты ведь заплатишь за мои напитки? — осторожно спросил он, потому что знал, что аль-Хайтам теперь не должен это делать. Кавех был достаточно способен, но вердикт был таков: аль-Хайтам просто заплатит за них обоих.       Обстановка была классической. Таверна Ламбада. В последнее время они все чаще ходили вместе, причем всегда с друзьями, чтобы поиграть в карты и посплетничать. Никогда не оставались один на один, за исключением последнего раза. Он заключался в том, что Кавех болтал до бесконечности, пока у него не пересохло во рту. И в этот раз они сидели рядом друг с другом.       Аль-Хайтам не собирался напиваться, не то что Кавех. А вот он напился. Пьяный, как скунс в таверне, где они когда-то «встречались». Те прекрасные времена были эфемерными и вечными.       Он был сильно пьян, из-за алкоголя или из-за Кавеха, он не мог сказать. Он внезапно оказался не в том состоянии, чтобы мыслить здраво (в буквальном смысле). Он ненавидел терять контроль над своими мыслями, он действительно не мог терпеть, когда ему не хватало полного и абсолютного контроля.       Взглянув на изящные руки Кавеха, он уставился на тонкие, закругленные ногти на левой… это то, что он видел своими глазами. На самом деле у него была грубая рука. Между большим и указательным пальцами — сухая краснота от постоянного владения карандашом.       Аль-Хайтам очень хотел взять его за руку, даже если здравый смысл диктовал обратное. Он протянул руку и положил свою поверх руки Кавеха, но, будучи жалкой жертвой временной диплопии, с трудом переплел их пальцы.       Его пьяное состояние не сильно отличалось от состояния Кавеха. Подсознательно схватив Кавеха, чтобы удостовериться, что он все еще рядом, рассеяно касаясь его волос, чтобы смириться с его предстоящим исчезновением… он просто пропустил часть, связанную с писаниной.       — Ты слишком любезен… и, в общем, добр. — Прошептал Кавех. Он не был уверен, стоит ли ему безрассудно выпить еще пару бокалов. Аль-Хайтам казался слишком не в себе. — Я никогда не видел тебя в таком жалком положении. Это даже как-то пугает, — он вздрогнул.       — О, пожалуйста. — Умоляюще произнес аль-Хайтам, что было на него совсем не похоже. Это звучало даже не как мольба, а как призыв. Он выпил сверх меры. Пожалуйста, не уходи.       — Слушаю? — Он имел представление о том, что происходит. Жаль, что этот человек не был трезв. У аль-Хайтама не хватило смелости признаться в этом там и тогда. Он был влюблен в Кавеха, но Кавех здесь ни при чем. Он винил во всем эту душевную тоску, она не сдвинется с места, несмотря ни на что. Прогноз на завтра — снова любовное отравление, Кусанали благослови его сердце.       — Ничего. — он продолжал цепляться за руку Кавеха, случайно ловя палец своей рукой. Затаив дыхание, аль-Хайтам слишком откровенно выражал свою готовность наконец прикоснуться к нему.       — Ты ужасен! — Пожаловался он. Он действительно любил держаться за руки. — Ты не запомнишь ничего из того, что я тебе скажу, верно? Я имею в виду, аль-Хайтам, сколько пальцев я держу? — Он поднял два пальца, как в знаке мира.       — М-м-м… четыре. — Тот все больше погружался в сон, не в силах удержать голову на месте. Он прислонился к плечу Кавеха, чтобы немного передохнуть.       — Хорошо, отлично. Знаешь, я не очень хочу уходить. По правде говоря, я привык к тебе, и ты самый худший человек, которого я знаю, но я не хочу уходить. Я хочу, чтобы ты еще немного позлил меня… — Он вздохнул. Затем досадливо покосился на дремлющего аль-Хайтама и не смог на него разозлиться.       Он пожалел, что у него не хватило смелости на ложь.       Утром аль-Хайтам проснулся с легкой, непривычной головной болью. Душ и теплое питье не смогли бы ее унять, но… воспоминания о ночи и леденящая желудок тошнота сошлись в его ноющем теле. Он повернулся на бок и встал, ссутулив голову и присев на край кровати.       — Ты выглядишь паршиво, — Кавех стоял в дверях комнаты аль-Хайтама, скрестив руки, явно гордясь своей трезвенностью, тем, что в кои-то веки не напился. Можно было подумать, что он повзрослел в ходе этого процесса. — Помочь?       Аль-Хайтам провел рукой по щеке и вздохнул.       — Нет. А тебе? — он встал, ища подходящую одежду. Кавех был уже одет в свой обычный наряд, волосы расчесаны. Каждое утро Кавех вставал раньше, чтобы помыть голову. Для аль-Хайтама это означало только одно — он может отдохнуть еще целых тридцать минут.       — Тоже нет, — он накручивал прядь волос на указательный палец. — Может, ты проводишь меня? Ведь сегодня у тебя важный день.       — Важный день?       — Теперь ты можешь наслаждаться одиночеством столько, сколько пожелаешь. — Аль-Хайтам закатил глаза.       — Ты упаковал все, что тебе нужно? — Он надел случайную одежду, которая лежала рядом. Он посмотрел на часы. Ему едва хватило четырех часов сна; казалось, что он все еще ходит во сне.       — Да, все. Мой верный помощник ждет меня снаружи. Мне пора идти. — Его нетерпение грызло аль-Хайтама.       — Ты упаковал материалы, которые оставил лежать в гостиной? — Еще вопрос, прерывающий разговор.       — Ты перестанешь вести себя так, как будто ты моя мать? — Поднявшись на цыпочки к книжной полке, он усмехнулся.       — Да, да, ты сильный и независимый мужчина. — Он подошел сзади Кавеха и охотно взял книгу, за которой тянулся архитектор. Он слегка стукнул его по голове.       — Ты такой раздражающий.       — М-м-м. — Он взял коробку с инструментами и передал ее Кавеху.       Они вместе вышли на улицу, Кавех болтал о всем подряд. Щебетали птицы, и утро было чудесное, прохладное; он окрасил кончик носа аль-Хайтама в светло-розовый оттенок. Волосы у него все еще были растрепаны и сильно запутаны, и, по правде говоря, Кавеху нравилась его прическа после сна.       Архитектор передал коробку Тигнари, который вызвался сопровождать его в выходной день.       — Где… куда я положил ключи?! — Он запаниковал, обыскивая каждый карман в своей одежде, пока не нашел их глубоко в кармане. Многочисленные несчастные случаи, когда аль-Хайтам брал его ключ, создали в нем совершенно новый набор инстинктов. Ему потребуется некоторое время, чтобы разрушить эту привычку. — О… уф… хорошо. Если больше ничего…       — Полагаю, это тебе не понадобится. — Он бережно сжал ключ, принадлежавший Кавеху. Архитектор оглянулся назад за плечо и мог бы поклясться, что уловил проблеск единственной слезинки, но все это могло быть только тем, что он хотел увидеть.       — Нет, — сказал он, слегка покачав головой с улыбкой.       — Кавех.       — Да? — еще один взгляд назад на аль-Хайтама. Еще один, и его сердце непременно, стремительно разобьется вдребезги. Эти алюминиевые бабочки в животе болят вдвое сильнее, чем обычно.       — Ты должен взять брелок. — Он протянул его Кавеху. Блондин слегка вздрогнул, развернувшись к аль-Хайтаму на один градус, его рука чесалась протянуть руку.       — Разве ты не помнишь? Я купил по крайней мере дюжину таких. Мне хватит на новые ключи, — рассмеялся он. Во рту остался горький привкус.       — Точно.       — До встречи. — У него не осталось никаких оправданий остаться.       — До следующей встречи. — Он помахал ему на прощание.

***

      Дом был свободен. Дом не был настоящим домом. Вещи становились нечистыми быстрее, чем он помнил; Кавех чистил их по собственному желанию. Еда казалась пресной. А еще она была некрасивой. Не с кем было встречаться по утрам и не на кого было ворчать, чтобы уснуть. Аль-Хайтам случайно приготовил утром две чашки кофе. Ему пришлось выпить и то, и другое, и в ту ночь он не спал. Ночи были слишком тихими. На этот раз не шум от Кавеха не давал ему спать всю ночь, а память о нем. Даже если они никогда не спали рядом друг с другом, все казалось пустым.       Прошли долгие века с тех пор, как они впервые завели разговор о рисовании и искусстве. В какой-то момент аль-Хайтам все же погрузился в эти размышления, помня об опасности таких занятий. Практическим и эмпирическим способом выяснить, что именно в рисовании успокаивает Кавеха, было… рисование.       Получилось уродливо. Совершенно неудачно. Так изуродовано. Выпученные глаза. Несовершенные линии. Волосы были похожи на сено. Даже он мог сказать это. Он был уверен, что если бы Кавех увидел это, он бы посмеялся над этим. Какая пустая трата драгоценной бумаги. И все это только для того, чтобы не забыть Кавеха. Рисование действительно было отстойным.       Но еще не было слишком поздно, чтобы спасти то, что у них было. Прежде чем Кавех забудет о нем навсегда, аль-Хайтам должен был взять себя в руки и сделать то, что подсказывало ему сердце, а не разум. Он подумал про себя, что даже если все это напрасно, он сможет избавиться от этого мерзкого и неуправляемого очага, который пожирал его сердце и который не давал ему покоя целый месяц. Все отмечали, что он выглядит усталым. Он выглядел болезненным. Так оно и было — он очень сильно был влюблен.       Академия организовала грандиозную встречу всех студентов и профессоров всех Даршанов, и аль-Хайтам, естественно, получил пригласительное письмо.       Он даже надел более формальный наряд, чтобы соответствовать случаю, в большой надежде встретить кое-кого. Мероприятие было наполнено оживленными застольными разговорами. Он был полностью уверен, что он появится, и, конечно же, так и случилось. В самом начале дня он был элегантен, наслаждаясь отдыхом под тусклым наружным светом. Кавех… его внешность была более прекрасной, более неземной, более небесной, более ангельской, более яркой — настолько яркой, что он мог ослепнуть, если бы смотрел на него слишком долго. Ему было неприятно видеть, как он улыбается и смеется так беспечно — это могло означать только то, что он прекрасно обходится без него. Он просто сиял. При всей своей хаотичности, он был без труда красив. Аль-Хайтаму, возможно, понадобится страхование органов — его сердце вот-вот взорвется.       Кавех не сразу заметил вечно скованного аль-Хайтама, бесцельно слоняющегося без дела. Пройдя через переполненный двор, сквозь шум, они нашли глазами друг друга.       — О! Рад видеть тебя здесь, аль-Хайтам! — Поприветствовал он своего… бывшего соседа по комнате.       — Чувство взаимно. Жизнь была милостива к тебе? — Спросил он.       — Прошел едва ли месяц! Подумать только, тогда ты назвал меня драматичным. Посмотри на нас сейчас — как все перевернулось. — Он рассмеялся дразнящей улыбкой. От этой улыбки по телу аль-Хайтама пробежали волны мурашек.       — Я приму это как «да».       — Я даже ничего не сказал. Ты теряешь свою проницательность, исполняющий обязанности Великого Мудреца. Если ты не будешь осторожен, люди подумают, что ты действительно стал слабоумным. — Он еще немного подразнил аль-Хайтама, но у того не было желания отвечать. Он никогда не был красноречив, зато был угрюм.       — Если подумать. Почему ты здесь? Я думал, ты ненавидишь эти претенциозные мероприятия.       — Я их ненавижу.       — Итак? Что за повод привел тебя сюда? Я был в ужасе от того, что больше никогда тебя не увижу.       — Я хотел бы поговорить с тобой. — Его напряженная аура наконец рассеялась, и он почувствовал себя более непринужденно. Кавех вздрогнул.       — Ты одобришь мои запросы на финансирование? — Его взволнованный голос почти заставил аль-Хайтама согласиться. — Вообще-то, я здесь по той же причине. Давай отправимся в Даэну за ностальгией, что скажешь? — он провел по плечу аль-Хайтама и пошел вперед.       — Конечно, — согласился он; не то чтобы он мог отказать таким глазам, как его.       Кавех деликатно ухватился за Мехрак, а затем поставил устройство рядом со своим стулом. Он уселся поудобнее, а аль-Хайтам держался на расстоянии не садясь, его лицо было затенено высокими полками. Унылая, радостная музыка едва проникала в помещение. Он читал названия бесчисленных книг, лаская их корешки.       — Она — мое первое воспоминание о тебе, знаешь?       — Ну, мое первое воспоминание о тебе — это когда ты решил нарушить правила библиотеки.       — Так. Неромантично. Бесчувственно! — Он снова отругал аль-Хайтама: — Отлично! Поправка: она мое первое воспоминание о нас. Это был первый и последний раз, когда ты хвалил меня за мои технические способности.       — И что это должно означать?       — Кажется, я влюбился в тебя тогда. — Сказал он, не ожидая ничего, кроме решительного отказа, когда посмотрел на аль-Хайтама. Снаружи вдалеке взорвался фейерверк. Всего один импульс и взрыв — разрешение из первых рук.       — Я тоже. — Он просто стоял там, словно ожидая чуда, которое заставит его двигаться. Кавех ничего не ответил. Слышал он это или нет, это было между ним и Селестией.       — Разве ты не хочешь, чтобы все было как тогда? — Он нарушил молчание. — Когда мы были просто студентами.       — Оглядываться назад следует только в меру.       Вспоминая их давнюю историю, он помнил ее ясно, как день, он никогда не забывал о мельчайших деталях. Он мог вспомнить точные слова, которые произносил, и те, о которых больше всего жалел, и те нотации, которыми дорожил. Отсутствие Кавеха заставило его повзрослеть. Он все еще не мог сказать, что понимает искусство и музыку, но зато он осознал, что они приносят Кавеху радость, которую он не мог ему доставить. Он воспроизвел сцену в своей голове с вновь обретенной зрелостью. Это было непохоже на него. Его слова были ложью; он оглядывался назад больше, чем когда-либо хотел.       — Конечно, ты бы так сказал. Как уместно. — Он подпер подбородок ладонью и уставился в пустоту. Вся эта красота вокруг них, а он не мог обратить на нее внимания. Звук мелодии затерялся, не успев дойти до сердца Кавеха. Аль-Хайтам же всегда оказывался там раньше.       — Я никогда не хотел, чтобы ты уходил.       Кавех внезапно прервал свое медитативное состояние, взгляд приковался к аль-Хайтаму, и мужчина с его особенно ухоженной внешностью словно растворился в сладкой ночной истоме его глаз. Аль-Хайтам, сказавший что-то столь уязвимое, был страшен сам себе, и это пугало Кавеха, потому что означало, что аль-Хайтам был несчастен. Он знал, что ему не стоит так переживать из-за того, что он ощущал, но было уже слишком поздно. Он уже был неравнодушен. Переживал, переживал, переживал.       — Ты никогда не говорил мне.       — Я пытался. — Признаться, он пытался. Он пытался, но этого было недостаточно. Он знал, что должен быть честен для Кавеха.       — Пытался? Ты ведь знаешь, что не можешь просто… вести себя так и получить то, что хочешь, так?       — Но ты — это все, что я хочу, — выпалил он, а затем сглотнул, едва не подавившись удушающим комком во рту. — Забудь об этом. Все, что мне нужно. Я совершил ошибку, зациклившись на том, чего не понимаю. К тому времени, как я понял его значение, ты ускользнул из моих рук. — Его пульс учащенно бился. Это самая сильная эмоция, которую он когда-либо проявлял перед Кавехом, самая откровенная, на которую он когда-либо был способен. Он проглотил свою гордость и внятно озвучил свою сокровенную тайну.       — Как ты можешь говорить это сейчас? — Головная боль за горячими глазами била все сильнее и сильнее, нарастая вместе со слезами. Его голос был хриплым, и он сдерживал рыдания в горле.       — Прости, что я опоздал. Мне нравилось… то, как мы жили, только вдвоем. Я не хотел бы, чтобы ты съезжал. Ты не сможешь быть рядом, чтобы держать меня в тонусе.       — Я… тоже не хотел уходить, — признался он после минутного колебания, — но ты был настолько не уверен в своих чувствах. Я не хотел, чтобы со мной играли. И… я не уверен, что комфортно себя чувствую, зная, что вызываю в тебе такие… сильные эмоции. Мне есть куда стремиться, и я боролся за это всю свою жизнь.       — Тебе не нужно жить в соответствии с чем-то, кроме своих собственных стандартов. Я не жду от тебя чего-то такого, что не является таковым.       — Почему?       — Ну, потому что я люблю тебя. Намеренно.       — Ты…! Как ты можешь так бесстрастно говорить подобное? — отшатнулся он, внезапно вставая. В конце концов, для Кавеха это было очень важно. Аль-Хайтам не обратил особого внимания на то, как он произнес слова, имевшие такое огромное значение. Он был немногословен, но искренен. Признание было подлинным, во всех отношениях верным самому себе; оно звучало причудливо и расчетливо. — Это самое прекрасное, что мне когда-либо говорили, — прошептал он, едва не всхлипывая.       — Я просто хочу сказать… Кавех, ты в порядке? — он сделал неуверенный шаг вперед. Обычно уверенный язык тела аль-Хайтама перестал существовать в этот момент.       — Я в порядке? Почему ты взял меня к себе. Что ты хочешь получить. Я все понял. Твои поступки всегда опровергали твои слова. Но я тоже не мог этого сказать.       — Прежде чем я смог выразить это словами, я понял… — начал аль-Хайтам.       — Что я скучаю по тебе. — Кавех закончил. У аль-Хайтама не было каких-либо аргументов против.       Аль-Хайтам просто хотел прижать его к себе, увидеть красную, яркую звезду в его глазах, окунуться в его прикосновения и почувствовать себя счастливым. Он должен был что-то сказать. Что угодно. У него не было времени разложить свои слова и мысли на пять различных категорий. Этот человек всегда был слишком неконкретным.       — Я сомневаюсь, что одного этого будет достаточно, чтобы покорить твое сердце, но я бы не назвал тот дом домом, если бы в нем не было тебя.       Аль-Хайтам мог быть исполняющим обязанности Великого Мудреца (во всяком случае, на данный момент), но Кавех стоял там с таким великолепием, которое другой человек не смог бы воплотить столь же безупречно. Позади Кавеха замаячила заря, размывая очертания его плеча, когда он повернулся лицом к любви всей своей жизни. Золотой час окрасил его в тонкий, полупрозрачный и нежный цвет — зрелище, на которое невозможно налюбоваться.       Он на дюйм приблизился к аль-Хайтаму, сжимая кулак и нервно теребя большой палец. Он не нервничал так, защищая диссертацию. На этот раз что-то задержалось в его внутренностях. Может быть, пришло время признать, что он все-таки перегоревший, безнадежный романтик? Аль-Хайтам протянул Кавеху руку и, следуя за вечным ослепительным светом из-за цветных окон, заключил его в свои крепкие объятия. Это было неловкое объятие. Ему почти пришлось оттащить Кавеха от места, где он застыл, но теплое прикосновение аль-Хайтама постепенно вывело его из оцепенения.       Кавех покачал головой, радуясь возможности увидеть аль-Хайтама вблизи. Возможно, впервые он признался бы в этом.       — Это самое глупое, что я когда-либо слышал.       — Правда? Я думал, ты хочешь, чтобы я был более романтичным.       — Вообще-то, я бы предпочел, чтобы ты не менялся. Это, наверное, сон. — Он заплакал. Обычно Кавех уходил прежде, чем слезы успевали скатиться с его глаз, но это были не злые и не горькие слезы. — Значит, я тебе… нравлюсь? Правда?       — Я несколько насторожен, но в целом — да.       — Что это было? — он повернулся лицом к аль-Хайтаму.       — Я полагаю, ты слышал это кристально ясно.       — Ладно, я понял, это больше похоже на тебя. — По какой-то причине в его голосе звучало облегчение. — Я просто… никогда не думал, что ты действительно решишься и признаешься. Я смирился с тем, что мы всегда будем только кем-то вроде третьих лиц, не друзьями, и не чем-то большим, во всяком случае, не на бумаге, а чем-то промежуточным. Это… сложно, — он снова начал бредить.       — Я… да. — Он прикусил язык. В конце концов, любовь — это компромисс. Ему потребовалось достаточно времени, чтобы понять это.       — Посмотри мне в глаза и скажи еще раз, — игриво поддразнил он аль-Хайтама. Седовласый беспорядок потерял дар речи и стал беспомощным. Он не мог сказать ничего, кроме правды.       — Хорошо. Ты мне нравишься. Ну, иногда ты мне не нравишься, но я всегда люблю тебя.       — Я тоже. — Он улыбнулся ярко, ярче, чем звезды в ночном небе. Тонкости заключались в том, что аль-Хайтам не мог их выразить. Годы обучения искусству языка, и все же он зашел в тупик, пытаясь описать столь прекрасную улыбку. Он остановился на слове «непередаваемая».       — Ты можешь сделать так, чтобы это звучало не как брачные клятвы? — он отвел глаза.       — Нет, абсолютно нет, на самом деле… — его прервала близость мужчины, и его слова превратились в вздох. Аль-Хайтам нерешительно приблизился к лицу Кавеха, провел рукой по его скулам и коснулся свода под бровью. Его сердце билось в горле.       — Ты слишком много говоришь. — Аль-Хайтам крепко держал Кавеха за изящную челюсть; он еще никогда не видел блондина таким взволнованным и совершенно выбитым из колеи. Его пухлые щеки раскраснелись от волнения, глаза были прикрыты, а ресницы трепетали. Он открыл рот, чтобы пожаловаться — конечно, это имело смысл, после того, как он так долго ждал, — но аль-Хайтам тут же прильнул к его суетливым, дрожащим губам.       Крепко обняв Кавеха, если можно назвать это небрежное объятие объятием, он продолжал подталкивать его к полкам. В то время как блондин не успев переключить внимание и остановить его, прикоснувшись к талии, аль-Хайтам сунул старый ключ в его карман.       Запечатать неумолимую, неотступную страсть в том самом месте, где они встретились, значило все. Это было вполне естественно — найти способ вновь пережить хорошие времена и сделать то, о чем они всегда мечтали в свои золотые дни.