Агнозия.

Я быстро шагал по улице, стараясь не обращать внимания на ощущение холодной вязкой жижи в ботинках. С небес лоснилось солнце, как никогда похожее на несвежий кусок сливочного масла, поливающий вонючим составом все под собой. Я почти осязаемо чувствовал, как пропитываюсь маслянистой жидкостью – хотя когда-то для меня это было ощущением тепла. Поправляю затычки в ушах, и тут же, весьма неуклюже перепрыгиваю через лужу крови и желчи. Едкая вонь давно въелась в меня и странно, что сквозь окружающее меня зловоние я ещё чувствовал свой запах. Двигающаяся мне навстречу бесформенная куча плоти куда-то спешит, и я едва успеваю увернуться от соприкосновения. Я – плечом, оно - даже не знаю, чем. Новомодное лечение от депрессии стоило мне разума. А может, и операция, ему предшествующая? Я этого уже никогда не узнаю, как и лица самых близких мне людей. Каламбур, да… Хотя я пробую шутить, мне уже давно не смешно. Каждый день превратился в нескончаемую пытку. Я пытаюсь не сойти с ума, хотя и так, в принципе, свихнулся. Для какого нормального человека каждая капля воды будет иметь вкус крови или желчи, а фарш в мясорубке будет выглядеть приятнее, чем лица одноклассников? Кстати, чем безобразнее выглядел объект, тем прекраснее он мне теперь казался. То, что другим казалось мерзким, стало моим спасением. Как ни странно, себя я по-прежнему видел человеком. В зеркале отражалось аккуратное лицо, длинные рыжие волосы и вполне человеческое тело. Думаю, до того, как я превращусь в законченного нарцисса, я попросту не доживу, а сейчас жив лишь потому, что всё ещё не избрал для себя способ покончить с собой. Около полугода назад на меня напали. Взбешённый отсутствием чего-либо ценного, грабитель приложил меня головой об стену и скрылся, оставив умирать. И, если честно – лучше б меня действительно не стало. Я стал «счастливцем», первым в Японии, на ком испробовали эти недавно изобретённые препараты и технологию проведения операции. Депрессия, для описания моего послеоперационного состояния – не самое подходящее слово. Я впал в отчаяние и апатию, беспомощно наблюдая, как меняется окружающий меня мир. Сначала зрение. Как собственная кровь залила мои глаза, когда я лежал на асфальте с пробитой головой, почему-то не потеряв сознание, также кровью заполнилось помещение, в котором я находился. В прозрачных трубках капельницы струилась какая-то мутная, похожая на гной жидкость, которой мне приходилось позволять вливаться к себе в вены. В первый день проявления агнозии, открыв глаза, я в ужасе выдрал иглу из себя, но зашедшая в палату мать успокоила меня – это действительно была просто капельница. Смотря в грязно-коричневый пол, я боялся поднять на неё глаза, а когда решился – едва сдержал крик. Она явно не замечала, что вместо глаз у неё бесформенные чёрные сгустки, а всегда потрясающие густые волосы превратились в… Я до сих пор не могу подобрать походящих слов для описания этого месива. Затем я лишился обоняния. Хотя почему лишился? Оно осталось, став иным. То, что я когда-то бы мог стать парфюмером, обладая исключительной способностью распознавать запахи, превратилось в моё проклятие. Запах разлагающейся плоти заменил собой все те запахи, что мы ощущаем каждый день. Если все люди имеют представление, какого лишиться зрения, то насчёт обоняния - многие даже не подозревают, как мы привыкли к запахам и тому, что мы их вообще ощущаем. Но для меня правильнее сказать – ощущал. Я бегал в больничный туалет просто для того, чтобы раз за разом открывать бутылку чистящего средства и втягивать в себя резкий запах. Раньше он казался мне вонью, а сейчас я его обожал. Примерно через неделю жизни в медленно уродующимся мире, приносимая мне в палату пища стала отдавать горечью, а потом около трёх недель я тренировался подавлять рвотные рефлексы от безобразного вкуса и ощущения чего-то холодного и скильзкого на языке и в глотке. Я всё ещё лелеял надежду, что это расстройство временно, пытался не глотать таблетки, выпивая воду, а лекарство оставляя за щекой и после выплёвывая. Никто и не пробовал скрывать от меня, что я подопытный кролик, скорее наоборот – врачи с гордостью сообщали мне, что смогли меня спасти лишь благодаря этим нововведениям. Мир становился все безобразнее, а я всё подавленнее. Естественно, это не могло остаться незамеченным. Взяв у меня анализы и не обнаружив в крови какого-то вещества, врач понял, что я не употребляю лекарства, и от капельниц мне уже было не отвертеться. Лекарства, что должны были спасать, убивали меня и мой разум. Но я очень быстро научился притворяться. Первое время было трудно не переигрывать, но три месяца назад, после консультации с психологом, врачи и родственники единодушно решили, что я здоров. Хотя я ни черта не выздоровел, становиться подопытной крысой второй раз мне уже не хотелось – во внешнем мире я имел возможность покончить с собой, а в больнице не мог даже открыть окно без приказа врача. Сейчас у меня осталось два чувства. Я не имею не малейшего понятия, почему, но мои осязание и слух то покидали меня, то вновь возвращались. Участок мозга, отвечающий за них, очевидно, пострадал меньше всего, но с осязанием со временем становилось всё хуже, порой оставался лишь подводящий меня слух. Ходить по ровным прямоугольникам алой плоти, сокращающейся под моими стопами, я привык очень быстро. Отчаяние стало перемежаться безразличием. На то, чтобы научиться различать в бульканье, что я порой слышал вместо нормальной речи, звуки и узнавать слова, я потратил три недели. Прошло уже полгода. И я медленно схожу с ума.